what your boyfriend hides

Хван Хенджин: я приеду 

Ли Феликс: нехуй переться 

Хван хенджин: через тридцать минут буду 

ну ахуенно. он че реально думает что Феликс ждёт? что он тут только и делает, что о нем грезит и перед сном фальшивые счастливые сценарии придумывает. ещё чё, делать нехуй.  делать нехуй..  Феликс выматерился. пальцы зависли над экраном — хотелось написать «иди нахуй», но… чё-то не катит. да и вообще, хер с ним, щас спать ляжет и всё, хуй достучится до него. пошло оно всё. он посмотрел в диалог. три точки внизу то появлялись, то исчезали, потом снова появлялись. Хван там что-то мучительно печатал — то ли признание в любви, то ли очередную хуйню. Ликсу было насрать. правда? ну почти.

Хван Хенджин: я еду

бляяяять. Ли отшвырнул мобилу на другой конец дивана, как будто та была горячей. телефон глухо стукнулся о подлокотник, подскочил и замер, экран погас. Феликс уставился в потолок. трещина на нём извивалась, как та самая змея, которая уже второй год медленно душила его изнутри. сегодня она казалась особенно жирной и довольной — типа «ну чё, Ликс, опять?» нет, нельзя его впускать сюда. иначе хуй его знает, что опять может произойти. вчера поцеловались — сегодня в жопу подолбятся, знаем, проходили, а потом Хенджин уйдёт к Наён, будет делать вид, что ничего не было, а Феликс останется один, с чувством, что его использовали как ёбаную тряпку, и с этим дурацким голосом в голове, который шепчет «а может, ну его нахуй, пусть приезжает». он резко встал — и комната снова поплыла. мозги в черепушке встряхнулись, как говно в проруби, перед глазами всё поехало влево, потом вправо, потом куда-то вглубь. походу нихуя его не отпустило, как могло показаться на улице. дурь сидела в башке крепко, как ёбаный клещ, и не собирался вылезать. хер с ним. Феликс потряс головой — не помогло. мир остался таким же кривым и плывущим, как его жизнь. походу гаш был нихуя не гаш, иначе объяснить почему его въебало так сильно он не может. ебанный Бинни. натягивает треники — старые, в которых даже мусор выносить стремно. какой-то дырявый лонгслив, которым по ощущениям уже можно полы мыть — весь в катышках, с пятнами от кофе и хуй знает чего ещё. сунул по карманам сиги и зажигалку. а, и телефон чуть не забыл — валялся на диване, тускло подсвечивая экраном. схватил, сунул в задний карман штанов. на куртку снова похуй, будет он ещё перед этим долбоёбом красоваться в ней. на выходе споткнулся о свою же обувь, которую бросил посреди коридора. выматерился сквозь зубы, кое-как всунул ноги в кеды — шнурки завязывать не стал, похуй. ночь ударила в лицо холодом и снегом. мелким, противным, который лез за шиворот, таял на шее, стекал холодными каплями по позвоночнику. надо было все же куртку надеть. Феликс поёжился, закурил — пальцы не слушались, зажигалка выскальзывала, но с третьей попытки огонь всё-таки зажёгся. сигарета обожгла губы, дым смешался с паром изо рта. холод собачий, блять. такой, что воздух замерзает в лёгких, а дым вырывается густыми клубами, будто он не сигарету курит, а целый костёр в себе разжёг. снег хрустит под вансами, фонари мигают, где-то лает собака — обычная ночь в обычной панельке. Феликс стоит у подъезда, смолит, смотрит на дорогу. голова кружится, перед глазами всё плывёт, и кажется, что земля под ногами ходит ходуном. если этот долбоёб в адидасе не появится через пару минут, ему похуй — кто, что, к нему там ехал и зачем. съебет домой, закроется в квартире и уснёт сладким сном. нахуй. нахуй всё. нахуй гопоту. нахуй его поцелуи, его «детка», нахуй этот снег, этот холод, эту пустоту в груди, которая никак не хочет заполняться. он докурил сигарету, затушил бычок о подошву, кинул в сугроб. достал новую, закурил. и тут — из-за поворота, на полном ходу, вылетает Хвановская четырка. нет, ахуительному плану суждено было провалиться. тачка тарахтит как ведро с гвоздями — движок стучит, подвеска скрипит, из-под днища что-то капает на снег. глушитель дымит чёрным, воняет бензином и гарью, задохнуться можно. Феликс даже закашлялся, когда облако этого дерьма долетело до него. но Хенджин машину любил. говорил, что она как он — старая, ржавая, но верная. Ликс в ответ тогда поржал, сейчас было не до смеха. машина остановилась напротив, фары ослепили на секунду — жёлтые, мутные, одна вообще светит куда-то вбок, потому что так и не починил её после того, как въехал в столб пьяный в говно. Феликс прищурился, заслонился рукой. двигатель заглох не сразу — чихнул пару раз, дёрнулся и только потом смолк. Хенджин вышел из машины. в своей уебищной шапке, в ветровке, которая была надета на какую-то обоссанную майку. штаны — его легендарные треники с тремя полосками, на ногах — газели, которые лучшие времена видали. лицо красное от холода, глаза блестят, шапка съехала набок. — ты хули на улице? — выговаривает он сквозь зубы, опираясь на капот и закуривая. голос хриплый, сонный — видимо, гнал всю дорогу и ночью нормально не спал. морозный воздух вырывает изо рта клубы пара, смешивает их с сигаретным дымом. — а ты хули припёрся опять? — ответил Феликс, выпуская дым в его сторону. стоит, шатается из стороны в сторону, как ёбаный маятник в замедленной съёмке. снег падает на лицо, тает, стекает по щекам холодными каплями, но ему похуй. — опять засосать меня хочешь? он гадко улыбнулся, тупо подмигивая — одним глазом, потом другим, потом обоими сразу, потому что координация ушла в жопу вместе с остатками здравого смысла. тело качается, ноги не держат, щас точно ебнется. Ли это чувствует — земля под ним ходит ходуном, фонари плывут, лицо Хенджина расплывается на три копии, у каждой своя шапка и свой градус осуждения, но он держится, пока держится. хотя хер знает, на чём. — ты че, бухой? — Хенджин округлил глаза, будто до этого пьяным его не видел. брови взлетели вверх, шапка съехала ещё ниже, почти на глаза. дитё, блять. серьёзно, в первый раз увидел, как кто-то нажрался в хлам? хотя сам, полюбасу,  и не такое в гараже вытворял после бутылки дешёвого вискаря и пары косяков. — неаааа. — Феликс мотнул головой — слишком резко, мир сделал сальто, и он чудом не рухнул в сугроб, успев схватиться за какой-то столб рядом. пальцы скользили по холодному металлу, но он вцепился мёртвой хваткой, будто от этого зависела его жизнь. — я накуренный, это ещё круче! понял, гопник? дурь, блять. Джисон у Чанбина стрельнул, а Чанбин даже не в курсе, что его добро пошло на такое святое дело — на просветление моего ёбаного сознания!  — ахуительно, — Хван затянулся, выпустил дым в небо. снежинки падали на сигарету, шипели, исчезали. — а тебе мама не рассказывала, что наркотики это плохо? — а тебе мама давно рассказывала, что диллером быть не надо? — Ликс усмехнулся, но усмешка вышла кривой, ебучий гашиш, который размазал его сознание по стенкам черепа. — я координатором был, нехуй пиздеть, — Хенджин обиженно нахмурился, поправил шапку. обида у него была смешная — как у первоклассника, которого обозвали в школе. Феликс чуть не рассмеялся, но передумал — смех мог перейти в истерику, а истерика в паническую атаку, а паническая атака в то, что он просто сядет в сугроб и заплачет. — а ну конечно, — протянул Ли, кивая. кивок вышел слишком резким, голова мотнулась, и он снова чуть не упал. — координатор, блять. координатор по закупке табачка и распространению хорошего настроения. ты бы ещё сказал, что ты социальный работник. — завали, — Хван затушил сигарету о капот, бросил бычок в снег. — ты объебанный, лучше молчи пока ещё что-нибудь изо рта не вывалилось. — а тебе не всё равно? — Феликс отпустил столб, шагнул вперёд. пошатнулся, но удержался — чудо, блять, настоящее рождественское чудо посреди января. или щас февраль? — тебе не всё равно, Хван? зачем ты приехал? чтобы посмотреть, как я тут разлагаюсь? — чтобы убедиться, что ты жив, — тихо сказал Хенджин. — живой, — Ли развёл руками, чуть не рухнул, но вовремя схватился за тот же столб. — видишь? живой, здоровый, накуренный в дупель!  можешь ехать обратно к своей Наён. передавай привет. скажи, что Ликси вернулся и теперь целуется с парнями в подъездах. она обрадуется. — не пизди про неё. — а что? — Феликс подался вперёд, заглянул ему в глаза. — боишься, что она узнает? что её правильный пацан Хван Хенджин по ночам к какому-то накуренному пидору ездит? — не называй себя так, — голос стал тише, злее. — а как называть? — Ликс усмехнулся. — парень, который любит другого парня? это называется пидор, Хван. в нашем районе так говорят. или ты забыл? — я ниче не забыл, — Хенджин шагнул к нему, взял за плечо. пальцы горячие, грубые, с мозолями от работы. — я всё помню. и тебя помню. и то, что было. и то, что я чувствую. — а что ты чувствуешь? — Феликс смотрел на него, не моргая. снег падал на ресницы, таял, стекал по щекам. — скажи. я хочу услышать. — не здесь, — Хван оглянулся по сторонам. пустая улица, снег, фонари, ни души. — не сейчас. — ну раз не сейчас, то ариведрочи, парле францэ, — Ли скинул его руку со своего плеча, а затем тупо поднял свою, как ёбаный король на параде, и на пятках развернулся, чуть не ебнувшись в сугроб рядом. снег хрустнул под кедами, мир качнулся, но он снова удержался — на одной ноге, как фламинго в депрессии. красава! — передавай привет своей нормальной жизни. и зашагал прочь. ну как зашагал — скорее поплёлся со скоростью улитки, которая объелась снотворного. ноги не слушались, голова кружилась, снег лез в глаза, за шиворот, в раскрытый рот, когда он пытался что-то пробурчать себе под нос. но он шёл. потому что если остановится — придётся слушать. а слушать он не хотел. не хотел слышать очередные «детка...». нахуй. нахуй всё. — стой, долбоёб! — крикнул Хенджин. — дом не в этой стороне! — а мне похуй, — ответил Ликс, не оборачиваясь. голос у него был хриплый. — чао! он поднял руку в прощальном жесте — не глядя, просто вскинул вверх, как белый флаг, как знак капитуляции. и поплёлся дальше. в темноту. в снег. в никуда. туда, где не надо выбирать, не надо ждать, не надо надеяться. попытался ускорить шаг — нахуя и зачем, непонятно. за ним никто не гнался. сзади только ветер выл да снег скрипел под ногами. но он чувствовал — Хенджин смотрит. стоит у машины, курит, смотрит вслед. и этот взгляд жёг спину сильнее, чем любой мороз. Феликс  продолжал, а в голове — каша. мысли путались, перебивали друг друга, как пьяные в очереди за пивом.  «вот и правильно, иди, не оглядывайся. хуй с ним. хуй с ней. хуй со всей этой жизнью. завтра на склад, коробки, сигареты, и снова по кругу. как всегда».  но внутри ныло. глухо, тягуче, как старая рана перед дождём. сзади хлопнула дверца. заурчал двигатель — знакомо, до дрожи в коленях. четырка чихнула, дёрнулась, и Ликс услышал, как снег захрустел под колёсами. Хенджин поехал за ним. не обгоняя, не сигналя — просто поехал рядом, в метре от тротуара. фары освещали дорогу, отбрасывали тень Феликса вперёд, длинную и кривую. — ты чё блять, серьёзно собрался идти? — крикнул Хван из опущенного окна. голос злой, но в нём что-то ещё — беспокойство, которое он пытался спрятать за маской похуизма. — а ты чё, серьёзно собрался за мной ехать? — крикнул Ли в ответ, не сбавляя шага. — езжай к своей наён, Хван, она тебя заждалась. — я тебе сказал, не пиздеть про неё. — а чё, правда глаза колет? — завали ебасос. — сам завали. снег валил стеной. не тот красивый, пушистый, который показывают в фильмах, а мерзкий, мокрый, который лез за шиворот. Феликс шёл, не разбирая дороги, ноги сами несли его вперёд — в темноту, под фонари, мимо спящих домов с редкими жёлтыми окнами. он не знал, куда идёт и ему было насрать. голова гудела. дурь не отпускала, только разгоняла мысли в разные стороны, как табун диких лошадей, и каждая дума била копытом прямо в череп. перед глазами всё плыло — фонари растягивались, снежинки казались огромными, как пуговицы, тени прыгали и корчились, как пьяные призраки. Ликс споткнулся о край тротуара, едва не рухнул, но в последний момент выставил руку и впечатался ладонью в холодную мусорку. помойка царапала кожу, но он не чувствовал, только тяжело дышал, глотая морозный воздух, и смотрел, как пар вырывается изо рта густыми клубами. сзади, в метре от него, урчала серая четырка. Хенджин все еще ехал медленно, на первой скорости, почти впритирку к тротуару. дворники скрипели, сметая снег с лобового стекла, двигатель чихал и кашлял, как старый курильщик. он сидел за рулём, сжимая руль так, что костяшки побелели. смотрел на Феликса — на его сгорбленную спину, на то, как он шатается из стороны в сторону, как его руки дрожат даже в карманах. и молчал. Ли чувствовал этот взгляд. он жёг спину сильнее любого мороза, проникал под кожу, заставлял волосы на затылке шевелиться. хотелось обернуться, заорать, ударить, но он не оборачивался. шёл дальше, специально замедляя шаг, чтобы позлить. или чтобы дать ему шанс догнать. он сам не знал? в голове пиздец. — ты чё, решил до утра так хуярить? — голос Хенджина прозвучал глухо, приглушённо — окно опущено только наполовину, чтобы холод не выстудил салон. — а тебе какая разница? — Феликс не обернулся, крикнул через плечо, голос сорванный. — ты своё дело сделал — приехал. можешь валить обратно. — не валю. — а зря. Ликс снова ускорил шаг. насколько мог, когда ноги — две ватные колоды, а снег хватает за кроссовки и тянет вниз каждый шаг давался с трудом, и он слышал, как Хван переключает передачу, чтобы не отставать. машина ехала рядом, как привязанная. фары слепили, и казалось, что он идёт не в темноту, а в свой же собственный силуэт, который убегал от него всё дальше. — пиздуй домой, долбоеба ты кусок! — вылетел голос из машины. — а я не хочу домой! — ответил Феликс. — я гулять хочу! четырка остановилась. — стоять, — сказал Хенджин, выходя из машины. дверца хлопнула так, что из выхлопной трубы посыпалась ржавчина. Ли остановился. не потому что послушался — потому что ноги сами встали. он стоял в трёх метрах от Хвана, шатаясь, как тростник на ветру. снег падал на его волосы, на плечи, на дырявый лонгслив, чувствовал, как холод сковывает пальцы, как челюсть сводит от дрожи, как внутри всё горит и мёрзнет одновременно. Хенджин подошёл ближе, снег хрустел под его кроссовками, шапка съехала ещё ниже. он смотрел на Феликса — на его красные глаза, на синие губы, на то, как он дрожит и пытается стоять прямо. и в его взгляде было что-то такое, от чего Ликсу захотелось заплакать. или ударить его. или обнять. или всё сразу. — ты замёрз, — сказал Хван. не вопрос. констатация факта. — похуй, — ответил Ли, но голос дрожал, и это выдавало его с головой. — мне не похуй. — Хенджин шагнул ещё ближе, теперь между ними был только снег и холодный воздух. — сядь в машину. — не сяду. — Ёнбок. — я сказал — нет. — Феликс покачал головой. слишком резко, мир качнулся, и он едва не упал, но Хенджин схватил его за локоть, удержал. рука у него была горячей — даже через толстовку чувствовалось тепло. — пусти, — Ликс дёрнулся. — не пущу. — Хван, блять, я серьёзно. — и я серьёзно. — Хенджин сжал его локоть сильнее, притянул ближе. Ли упёрся ладонью ему в грудь — сквозь ветровку чувствовалось, как колотится сердце. — если ты свалишь сейчас — замёрзнешь к хуям. а я не хочу откапывать тебя завтра утром в сугробе. — а я не хочу, чтобы ты меня откапывал, — огрызнулся Феликс. — так что отпусти. Хван тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу. вот же блять мелкий ублюдок, ведет себя хуже любой его бывшей, так бы блять и расквасил морду, просто держится из последних сил. он схватил Ликса за вторую руку, притянул ещё ближе к себе, нос к носу. смотрит в глаза напротив, а в них примерно нихуя, красные, слезятся. только непонятно, от курева или уже от холода. Хенджин чувствует мелкую дрожь в теле парня, невольно поглаживает его плечи большими пальцами. — ты меня заебал блять — чеканит он, аж слюни летят. — едем ко мне домой, все, очкодел. — хуй тебе сдв… ты че творишь, блять!? — слова оборвались, через секунду Феликс оказался над землей. ого. боженька решил забрать его немного раньше положенного? Хенджин просто подхватил его под задницу, как мешок с картошкой, перекинул через плечо и понес. Ли повис вниз головой, волосы щас пометут асфальт, руки беспорядочно молотят по спине — но без толку, потому что Хван шире, тяжелее и ему просто насрать на эти тряпочные удары. — отпусти, уебок! — орет Ликс, брыкается, но ноги не слушаются — затекли от холода, да и травка еще не до конца отпустила. — завали ебальник, — спокойно отвечает Хенджин, открывая дверь пассажирской стороны своей старой, битой-перебитой тачки. — залезай. — не залезу. он не спорит. просто запихивает его внутрь — неаккуратно, как чемодан в багажник. Ли плюхается на сиденье, ударяется локтем о какую-то хуйню, шипит от боли, но Хвану насрать, он пристегивает его ремнем — дергает так, что пряжка врезается в живот. — убью, — бормочет Феликс, но уже без огня. просто потому, что надо сказать что-то, чтобы не упасть в грязь лицом. — убьешь — потом, — Хван захлопывает дверь, обходит машину, садится за руль. заводит двигатель — старый мотор чихает, кашляет, но заводится. Ликс молчит. смотрит в окно на мокрый асфальт, на грязные сугробы. внутри — пустота. и где-то глубоко, на самом дне — тепло. маленькое, глупое, нелогичное. потому что Хенджин приехал. потому что  не бросил. потому что запихнул его в машину, как конченого кота, и везет домой — туда, где тепло.  будь он трезвым, обоссался бы от счастья, а пока просто внутренний восторг. держи себя в руках!  машина трогается.  ***  — проходи, — Хенджин открыл дверь, пропуская нежданного гостя вперед. в коридоре воняло чужой жизнью — старой жареной картошкой, перегаром от соседей и дешевыми сигаретами с мятным капсульным дерьмом. — кеды сам снимешь? — конечно, — да, Феликс со всем справится сам. именно поэтому сейчас он летит носом в пол, запнувшись о собственные шнурки. граци. удар приходится на колени и ладони. Ликса пробивает тупая, нелепая боль, смешанная с таким привычным чувством собственного ничтожества. пол холодный, будто его только что из морга притащили. — какой же ты конченный, — Хван провел рукой по лицу, так и стоя в дверях. вот же блять долбоеб малолетний. ощущение, будто Хенджин в хату не кента привел, а старшеклассницу с выпускного, у которой юбка короче остальных была. просто пиздец. весь этот вечер — сплошной пиздец. с того самого момента, как он решил ему написать. — ногу дай. — ого, мы уже на такой уровень вышли? — Феликс валяется на холодном полу в позе звезды, гадко лыбится, будто ему тут отдых в санатории устраивают. Хенджин тяжело вздыхает, захлопывает дверь. в тишине щелчок замка звучит как приговор. хватает феликса за лодыжку одной ноги, стягивает кед, затем второй. кеды хлюпают, подошва стерта в ноль. — ты когда обувь последний раз менял? — голос звучит жестче, чем хотелось бы. Феликс молчит, просто тупо пялит на него снизу вверх. какой же Хенджин ахуенный! пиздатый!  ебабельный! он все ещё не может найти достаточно эпитетов, чтобы описать всю его ахуенность. секундная стрелка на старых настенных часах дергается, как в конвульсиях. тик-так. тик-так. словно время в этой квартире течет через силу, через «не хочу». и такой секси-долбоеб снимает ему кеды. рай. Ликс чувствует, как в груди что-то оттаивает на миллиметр. и сразу становится страшно. потому что оттаивать — значит снова чувствовать. а чувствовать — больно. — все, пиздуй в ту комнату, — Хенджин ставит черевички Феликса на какую-то полку, сам стягивает свои адидасы. носки у Хвана черные, без дырок. Ли почему-то залипает на это. запах табака и дешевого парфюма ударяет в нос, он пахнет как взрослая жизнь, которой у самого Ликса никогда не было. — давай-давай, двигай очком. Ли ещё потупил с минуту, а потом на удивление поднялся, даже без пререканий, побрел в спальню. голова гудит. мысли — как рой мух над помойкой. «зачем он меня позвал? пожалел? захочет трахнуть? а мне похер? не похер. мне вообще никогда не похер, когда дело касается его. сраный идиот. сраный конченый идиот на мою голову». спальня Хенджина выглядит, однако, получше Феликсовой. скромно, но со вкусом, по-пацански. хотя вид такой же пошарпанный — обои пузырятся в углах от сырости, на подоконнике засохший цветок в горшке, похожий на мумию, — но хотя бы без плесени и ебучего ковра на стене. кровать старая, с пружинами, но большая. интересно, они тут с Наён... так блять харе. соберись, Ликс. нехуй барагозить на ровном месте. он вообще у гопника дома потому что... потому что просто замерз. да. ну или потому что хотел на его квартиру посмотреть. какую бы причину еще придумать? Ли прошел вглубь комнаты, сел на край кровати. она невольно скрипнула. прям на всю ивановскую, блять. нет, вряд ли Хван тут оприходовал Наён, она бы тут не стала…остановись!!!! тошнота подкатывает к горлу — не физическая, а та, ментальная, когда понимаешь, что твоя жизнь — это просто набор хуйни,  хочется провалиться сквозь эту продавленную кровать прямо вниз, к соседям, которые орут матом на детей. туда, где так же пиздецово, как у него внутри. — а мне на работу через два часа! — Ликс крикнул куда-то в пустоту квартиры, потому что где находится хозяин хаты, он в душе не ебал. голос сорвался, прозвучало жалко, как оправдание, как мольба: «скажи, что мне не надо туда идти. скажи, что я могу остаться здесь навсегда, под твоим бочком, пока ты будешь смотреть какую-нибудь хуйню в вк». — я тебе сказал завалить ебасос ещё на улице, ты че орешь? — Хенджин швырнул в Феликса полотенце и еще пару каких-то шмоток. вещи что ли? одно полотенце приземлилось на голову, закрывая обзор. в темноте под махровой тканью Ли на секунду почувствовал себя в безопасности. в утробе. там, где не надо быть никем. — эт мне еще зачем? — в душ пиздуй горячий, ты синий как отец после работы. — Хван говорит это спокойно, будто между прочим, но Ликса пробивает. сравнение с отцом — не просто так. неужели батя Хенджина алкоголик? а мать? может они такие же как его собственные, долбоебы с чекушкой в руках. надо будет узнать. Феликс берет полотенце, зажмуривается. в ванной тоже не рай — вода гремит по ржавым трубам, зеркало запотевшее, на мыльнице чужой гель для душа с запахом «морской бриз». это дерьмо пахнет дешевым одиночеством. Ликс стоит под кипятком, смотрит, как краснеет кожа, как смывается грязь, трет себя мочалкой, пока не начинает саднить. потому что если чувствуешь физическую боль — легче игнорировать ту, что внутри. в горле ком. он не плачет, просто стоит и смотрит, как вода уходит в слив. с ней уходит и остатки сил. выходит он спустя вечность. в чужих шортах и растянутой футболке. волосы мокрые, на плечах капли, похожие на слезы. Хвановы вещи ощущаются…ощущаются так правильно. и похуй, что размера на три больше, зато они мягкие, пахнут вкусно. Феликсу нравится.  он возвращается в спальню, свет в ней уже погашен, даже с окон не светит — они закрыты пледом. во угар. а Ликс даже под обстрелами заснуть может, гопник такой чувствительный , тютю. — давай ложись, — Хенджин открыл край одеяла со стороны стенки. — чё стоишь? — мы в одной кровати спать будем, что ли? — Феликс мнется. сердце колотится где-то в горле. — а ты видишь тут еще что-то, на чем можно спать? бегом, блять, ложись, иначе я тебе точно пропишу, заебал. — Хван ложится с краю, спиной к стене. — мне вообще-то все еще на работу. — ага. а мне на цирковое выступление. больняк возьмешь. ложись давай. в целом, долго уговаривать Ликса улечься под бок не пришлось. ему только за радость! почесав макушку, он все же принял предложение. перелез через Хенджина, как кот, который на свою территорию движет. просто ахуеть. нормальная кровать! с постельным бельем! еще и не каким-то задроченным, а вкусно пахнущим! тепло разлилось по телу, когда Хван не глядя накрыл его одеялом. Ли чувствует жар чужого тела, и ему хочется развернуться, уткнуться носом в эту широкую спину и прошептать: «мне так пиздецово, Хенджин. мне так пиздецово, что я не знаю, как дальше жить». но он не шевелится, просто лежит, смотрит в темноту и считает вдохи. Ликс точно в раю. может, реально на работу похуй? — Ёнбок, — тихо позвал Хенджин. сердце упало куда-то в очко. прям в ту самую дыру, откуда ноги растут. опять Ёнбок. ещё и снова этим издевательски строгим голосом, от которого у Феликса подкашиваются колени, а в штанах становится тесно. блять. он щас прям тут кончит, клянется. просто возьмёт и умрёт от переизбытка хотелок прямо на этой продавленной кровати. и Хенджину потом объясняй ментам, почему на его постели труп с эрекцией. — ты часто шабишь? — чё? — дурь дуешь, долбоеб. — Хван поворачивается на бок, подпирает голову рукой и смотрит сверху вниз. взгляд тяжелый, пронизывающий, будто рентген. Ликс чувствует себя голым, хотя он и так в чужих шортах, которые висят мешком. — ааа… — доходит наконец. Феликс моргает, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. дурь всё ещё туманит сознание, но где-то на задворках включается режим «не ляпни хуйни». — да не, я не любитель, мне алкашка больше по душе. иногда просто Джи достанет где-то что-то, ну и воооот. — Джи достанет, — передразнивает Хенджин мерзким противным голосом. — ты как пятиклассник, блять. «пацаны в школе дали, я не хотел, само как-то». — а че мне тебе пиздеть? — Ли утыкается носом в подушку, отворачиваясь к стене. голос звучит глухо, обиженно, но в нем проскальзывают эти нотки — пьяные, обкуренный. — ты бы у Минхо лучше спросил, не подсадил ли его Джисон тоже. Хенджин за спиной замолкает. тяжелая тишина накрывает комнату, только пружины иногда поскрипывают, когда один из них шевелится. где-то за стенкой слышен детский плач, прям подстать настроению. — а че он у вас, главный поставщик? — голос Хвана звучит спокойно, даже лениво, но Ликс чувствует, как тот напрягается.  — я тебе пацанов выдавать не буду, — Ли поворачивает голову в его сторону, смотрит волком. — сам спросишь, если обосрется. он резко отвернулся к стене. плечи напряжены, лопатки торчат острыми углами под чужой футболкой. чувствует, как Хенджин смотрит в его затылок. этот взгляд — тяжелый, прожигающий — можно буквально кожей ощущать. Ликс зажмуривается, кусает губу изнутри, чтобы не ляпнуть какую-нибудь очередную хуйню. в комнате тихо. только дыхание — его, сбивчивое, и Хвана — ровное, спокойное, как у человека, который сигу в зубах не держал. Хенджин молчит секунд десять, или минуту. Феликс уже сбился со счета. а потом чувствует чужую руку на своей талии, и Хван просто притягивает его к себе. со спины. обнимает одной рукой — тяжелой, горячей, такой, что хочется вжаться и никогда не отпускать. сердце пропускает удар. потом еще один. а потом начинает стучать где-то в горле, в висках, в паху — блять, везде. он чувствует чужое дыхание на своей шее, запах табака и еще чего-то такого родного, от чего внутри всё переворачивается. «я щас точно его засосу», — думается Ликсу, и это уже не шутка. и поебать, что завтра Хенджин снова съебет от него. он в моменте!  — не шаби много, — голос Хвана звучит прямо у уха, низкий, вкрадчивый. от него бегут мурашки, и Феликса ненавидит себя за то, как его тело реагирует на эту гребаную простую фразу. — иначе станешь как Джисон. — тоже демки начну писать? — хмыкает Феликс в подушку, но выходит как-то жалко. подушка пахнет Хенджином. он вдыхает этот запах и чувствует, как мозги плавятся окончательно, уже не от травы. — тоже дауном станешь, — спокойно отвечает Хенджин, и в голосе — ни капли насмешки. обычная констатация факта. типа: «солнце встает на востоке, трава зеленая, а ты, Ёнбок, если будешь долбиться в хлам, превратишься в овощ». Ли ахуевает. обида — глупая, детская, нелепая — подкатывает к горлу. но он давит её, потому что не хочет показаться слабаком. хотя перед кем? перед гопником, который уже видел его в самом конченом состоянии. который притащил его с улицы, где он шатался как полутруп. который сейчас лежит с ним в одной кровати и обнимает, хотя мог бы послать нахуй еще на лестнице. Феликс замолкает. пальцы Хенджина на его талии слегка массируют кожу — то ли успокаивая, то ли просто потому что рука прилипла. Ликс чувствует, как постепенно отпускает то внутреннее напряжение, которое держало его последние два дня в тисках. трава выветривается, оставляя после себя только тупую тяжесть в голове и странную, почти прозрачную ясность. они лежат так минут двадцать. или тридцать. Феликс сбился со счета. пружины под ним скрипят при каждом движении, как старушечьи суставы. тик-так. часы на стене. тик-так. где-то за стенкой теперь орет  телевизор — сосед смотрит какой-то древний боевик, слышны выстрелы и крики на китайском. пахнет в квартире гопника так, как пахнет в нормальных квартирах — порошком, старым деревом, табаком, никакой плесени, никакого запаха смерти. Ли ворочается. на правый бок, на левый, на спину, снова на правый. одеяло сбивается в комок, ноги то вылезают наружу, то снова зарываются в тепло. сна ни в одном глазу, тело устало до звона в костях, а мозг, блять, решил устроить вечер воспоминаний. ум вроде протрезвел — та дурная пелена, что застилала глаза, рассеялась, оставив после себя только легкое головокружение и сухость во рту. но вопросы так и вертятся на языке, острые, как осколки стекла, они колются, царапаются, не дают покоя. он поворачивается лицом к Хенджину. в полумраке видно его профиль — четкий, словно вырезанный из дерева. нос с горбинкой, губы чуть приоткрыты, ресницы длинные, такие, что Ликс всегда завидовал по-тихому. Хван лежит на спине, одну руку закинув под голову, второй по-прежнему прижимая к себе Феликса — как собственность, как какую-то гребаную драгоценность, которую боится упустить. — спишь? — голос у Ли какой-то простуженный. он звучит слишком громко в тишине комнаты. — не, — Хенджин отвечает сразу, будто и не спал вовсе. веки не дрогнули, дыхание не изменилось. просто лежит и смотрит в потолок, где пляшут тени. — че надо? Феликс мнется. пальцы теребят край одеяла — нервно, по-детски. вопрос душит его уже несколько месяцев, с тех самых пор, как он  узнал, что Хван встречается с Наён. в тот момент, казалось, что его розовый сопливый мир рухнул. ведь одно дело, что гопник к Им заезжал по ночам, а другое, когда они уже фотки стали совместные выкладывать, и статусы эти блевотные, парные. фу блять. — почему ты с Наён встречаться начал? — вопрос вылетает изо рта слишком быстро. ну как обычно, вообщем.  Хенджин молчит. секунду. две. потом лениво поворачивает голову и смотрит на Ликса. взгляд тяжелый, непроницаемый, как свинцовая плита. — просто начал, — отвечает он. голос ровный, спокойный, такой, будто обсуждают погоду или то, что завтра на завтрак. — нихуя, — Феликс приподнимается на локте, заглядывая ему в лицо. глаза горят — уже не от травы, а от какой-то внутренней, давно копившейся злости. — ты же в начале динамил ее по полной, с другими гонял. а потом — бац — и вы, блять, сладкое с карамельным сиропом. идеальная парочка. все ахуели!  в голосе Ли проскальзывают эти нотки — обидные, почти ревнивые, хотя он старается их прятать за пацанским гонором. руки трясутся. он засовывает их под себя, чтобы Хван не заметил. — Ёнбок, — Хенджин вздыхает, как учитель перед особо тупым учеником. — закрой рот и ложись спать. — не закрою, — упрямо мотает головой Феликс. волосы лезут в глаза, он сдувает их. — ты меня притащил сюда, уложил в свою кровать, обнимаешь вон, а теперь хочешь, чтобы я молчал, как рыба об лед? не пойдет, Хван. я имею право знать. тишина. такая, что слышно, как за стеной сосед переключает каналы. щелк. щелк. голоса, смех, снова выстрелы. Хенджин смотрит на него в упор, и в этом взгляде — что-то такое, от чего у Ликса пересыхает во рту. — базар. я отвечу. но потом ты ответишь на один мой вопрос. идет? Ли кивает. сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. гопник отводит взгляд, снова утыкается в потолок. пальцы его на талии Феликса чуть сжимаются — машинально, как будто ищут опору. — Наён, — начинает он медленно, будто вытаскивает слова из глубины, — она… удобная была. красивая, простая, без претензий. с ней не надо было думать. не надо было ломать голову, что она там себе надумала, не надо было расшифровывать ее взгляды, ее паузы, ее, блять, настроение. пришел, улыбнулся, купил энергетик — и ты герой. внутри всё переворачивается — мерзкое, липкое чувство подкатывает к горлу. Наён не «простая». она не «без претензий». она та, кто будет сидеть с тобой до утра, если тебе плохо. та, кто запомнит, как ты пьешь кофе — с двумя сахарами, но без молока, потому что у тебя несварение. та, кто не заслуживает, чтобы про нее говорили «удобная», как про новую пару кед или гребанный диван. Наён самая нежная, самая добрая, самая…самая самая для Ликса. и ведь не стесняется говорить об этом так открыто. он снова смотрит на профиль хвана — четкий, жесткий, бесстыжий. и чувствует, как внутри закипает злость. не на Наён. на себя? на Хенджина? на то, как вообще устроен этот конченый мир, где люди используют друг друга, как салфетки, а потом выбрасывают, даже не моргнув? органы закипают. внутри всё клокочет — злость, обида, это мерзкое чувство, как когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал. особенно когда речь про Наён. про единственного человека, который был рядом в самые темные времена. — сука, — резко выдыхает он, сжимая кулаки под одеялом. — а я ей говорил, чтобы с тобой не связывалась. говорил, блять. ты просто скотина, Хван. — я в курсе, — голос Хенджина до пиздов холодный, бессовестный. — нехуй мне нравоучения читать. че ты, блять, так впрягаешься? так и скажи, что вы трахались. возмущению нет предела. Феликс чувствует, как кровь приливает к лицу, как в груди всё закипает до точки кипения. он сейчас встанет и упиздошит к себе домой. пошло оно всё нахуй, честное слово. и этот Хенджин, и все эти обсуждения про его лучшую подругу. и че, что спросил сам? можно было и не отвечать, нет — гопоте надо было вывалить всё как духу. долбоеб. — не трахались! — цедит он сквозь зубы, глядя на Хвана с такой ненавистью, что можно стекло резать. — ты в своем уме вообще?  Хенджин смотрит в упор — тяжело, оценивающе, как будто проверяет, врет или нет. Ли выдерживает этот взгляд, хотя внутри всё дрожит. он не врал. никогда не врал про Наён. и не начнет. — ладно, — наконец говорит он, отводя глаза. голос теряет напор, становится просто усталым, будто ему надоело уже это выяснение отношений. — вот и нехуй тогда пиздеть. погнали, мой вопрос. Феликс съежился. руки под одеялом сжимаются в комки, ноги холодеют, хотя в комнате не так уж и холодно. потому что вопрос Хенджина — это как-будто всегда пиздец. он же, блять, не спросит, какая погода на улице, или че он жрал сегодня на завтрак. — ты мне в прошлый раз не ответил, — говорит Хван, все еще не проворачиваясь. голос ровный, почти безразличный, но желваки играют — единственное, что выдает его напряжение. — ты с парнями встречался? не просто «было что-то», не «сосался по пьяни». а нормально встречался. с чувствами, со всей этой хуйней. Ликс молчит. в голове — пустота, а потом — обрывки воспоминаний, такие рваные, что больно смотреть. \\  весна. ему пятнадцать.  матери нет дома — она на смене, квартира пустая, только ветер шумит за окном и где-то на лестничной клетке орет чужой ребенок. Феликс лежит в кровати, бездумно листает ленту в вк, репостит какие-то всратые мемы, чистит сохраненки — те самые, с розовыми закатами и цитатами про ебаную любовь, которые он когда-то собирал, чтобы казаться глубже, чем он есть на самом деле. в комнате темно. шторы задёрнуты, лампочка на потолке перегорела еще месяц назад, а поменять лень. экран телефона светит в лицо — мертвенно-бледным светом, от которого глаза начинают болеть, но насрать. всё равно завтра в школу, всё равно эти уроды снова будут ржать над его рюкзаком, над его волосами, над тем, что он слишком тихий и слишком странный. в углу экрана появляется уведомление. «Чевон отправил заявку в друзья» Ликс моргает. лениво тыкает на аватарку — черно-белое фото, парень в толстовке с надвинутым капюшоном, лица не видно, только челка падает на глаза. стена закрыта. друзей — пятьдесят семь. общих — ноль. фоток нет вообще, только этот аватар и заполненная страница — музыка, книги, какие-то группы про психологию и депрессию. обычно феликс не добавлял незнакомцев. вообще никого не добавлял. его лист — это три одноклассника, которые забыли удалить его после пятого класса, мать, которая не заходит в соцсети, и два паблика с котиками. но сегодня — как-то хуево. матерь утром сказала, что он ее разочаровал,  потому что принес тройку по математике, потому что не помыл посуду, потому что вообще родился не таким, как надо. одноклассники снова смеялись над его одеждой — старая худи, которую он носит уже три года, потертые джинсы, кеды с дыркой на мыске. кто-то кинул в него скомканной бумажкой на перемене с надписью: «фея Феликс, покажи крылья». хочется с крыши сигануть. Феликс смотрит на заявку еще секунд десять. палец зависает над экраном, потом он просто нажимает «добавить в друзья». через пять минут приходит сообщение.

Чхве Чевон: привет. ты красивым показался, вот и написал

у Ликса уши загорелись. лицо всё стало горячим, будто его окатили кипятком. сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле — так сильно, что становится трудно дышать. ахуеть. он перечитывает сообщение раз пять. «ты красивым показался». кто-то считает его красивым? кто-то вообще заметил его существование за пределами школы, где его называют феей и швыряются мусором? пальцы дрожат, когда он печатает ответ. Ли Феликс: спс. но я тебя не знаю отправляет. и сразу же начинает жалеть. звучит грубо? надо было написать что-то другое? может, поставить смайлик? или вообще не отвечать? ответ приходит почти мгновенно.

Чхве Чевон: а давай знакомиться? меня чевон зовут. мне 22. я из Яреево. а ты?

Феликс смотрит на цифры «22» и чувствует, как в животе что-то сжимается. взрослый. намного старше. но почему-то не страшно, наоборот — интересно. взрослые не обращают внимания на таких, как он. взрослые проходят мимо, не замечая, как он сидит на лавочке у подъезда и курит вонючие сигареты, украденные из маминой сумки. Ли Феликс: мне 15. я из Скоминки он отправляет и закусывает губу. может, не стоило говорить свой возраст? может, он покажется слишком маленьким? слишком тупым? слишком...

Чхве Чевон: Феликс. красивое имя. а тебе идет, ты не думай. я просто увидел твою страницу и подумал надо написать, а то пожалею. ты не против?

не против. он совсем не против. Ликс улыбается — впервые за сегодня. в темноте своей комнаты, под одеялом, когда за окном шумит ветер, а мать вернется только утром. Чевон пишет каждый день. сначала — по вечерам. потом — с утра, как Феликс открывает глаза. потом — в школе, на переменах, когда никто не видит, как он улыбается в экран телефона, спрятавшись за рюкзаком.

доброе утро, красавчик

как спалось?

ты мне снился

малыш тает. буквально ебануться — тает, как мороженое на солнце. уши горят, лицо красное, сердце выпрыгивает из грудной клетки. он перечитывает сообщения по десять раз, сохраняет скрины, хотя знает, что это тупо, но ему насрать, он конченый романтик, который хочет любви, а не вот этого всего — школы, мамкиных нотаций, насмешек одноклассников. «норм» — отвечает он, хотя на самом деле пиздец как хорошо. лучше, чем за последние полгода. Чевон говорит, что он особенный. что никто не понимает его так, как Феликс. что у них какая-то ебаная связь на другом уровне, которую обычные люди не поймут. Ли верит. потому что ему пятнадцать, потому что он никогда не слышал таких слов, потому что мать говорит только «ты меня разочаровал», а отец вообще съебал, он даже не знает о нем нихуя. они обмениваются фотками. сначала — просто лица. Чевон реально симпатичный — улыбка, глаза щурятся, челка падает на лоб. Феликс смотрит на его фото и чувствует, как в животе бабочки ебутся в истерике. ты красивый пишет Ликс, и пальцы дрожат.

ты красивее

отвечает Чевон.

я хочу тебя обнять. приехать к тебе. ты бы хотел?

а он хочет, ахуеть как хочет. он представляет, как они встречаются на вокзале, как Чевон выходит из поезда, как они обнимаются, как он чувствует чужой запах. у него никогда не было парня. никогда никто не обнимал его так, чтобы хотелось плакать от счастья. хочу. но у меня денег нет на билет

я приеду. обязательно. скоро. ты мой, понял?

«понял» — шепчет Ликс в подушку, потому что голос не слушается. через месяц Чевон начинает злиться. не сразу. сначала — мелкие придирки. «ты почему так долго не отвечал?» — «я в школе был, уроки» — «а мог бы предупредить. я волнуюсь. ты мой самый близкий человек, а ты пропадаешь на два часа, я думаю, вдруг с тобой что-то случилось». Ли чувствует себя виноватым. да, блять, он мудак. как он мог не предупредить? Чевон же волнуется. Чевон любит его. Чевон просто переживает. «прости, пожалуйста, я больше так не буду» — «ладно. прощаю. но в следующий раз — напиши. хотя бы "я в школе". понял?» «понял» Феликс пишет теперь каждые полчаса. «я в школе», «я на обеде», «я домой иду», «я дома», «я уроки делаю», «я спать ложусь». ему кажется, что это нормально. что так и должно быть, когда ты кого-то любишь. потом Чевон начинает спрашивать про других. «ты с кем сейчас?», «кто тот парень на фото?», «почему ты лайкнул его пост?» и Феликс объясняет, оправдывается, чувствует, как внутри поднимается паника, хотя он ничего не сделал. одноклассник? да просто одноклассник, блять, они вместе сидят за партой, это ничего не значит. пост? да просто забавный мем, он все подряд лайкает.

Чхве Чевон: ты меня обманываешь. я чувствую. ты что-то скрываешь

Ли Феликс: нет, честно, я не вру, я люблю только тебя

Чхве Чевон: докажи.

Ли Феликс: как?

Чхве Чевон: пришли фото. прямо сейчас. чтобы я видел, что ты дома. что ты один.

Ликс отправляет фото комнаты, себя в зеркале, подоконник, улицу за окном. Чевон говорит, что этого мало.

раздевайся

он замирает. пальцы холодеют. ему страшно. не потому что он стесняется — потому что что-то внутри него кричит: «не надо, долбоеб, не надо, это хуйня какая-то». но Чевон не отвечает на сообщения. молчит час. два. Феликс пишет: «ты там?», «прости, я не хотел», «пожалуйста, не молчи». ответа нет. на третьем часу он ломается. раздевается, фоткает себя в одних трусах, руки трясутся, снимки получаются мутными, но хуй с ним. отправляет. через пять минут он отвечает:

молодец. я же говорил, что ты красивым показался. ты мой. не забывай

теперь Чевон требует фото каждый день. иногда — просто лица, иногда — больше. Ликс отправляет, потому что боится потерять единственного человека, который говорит ему «люблю». он уже не спит нормально, не ест, просиживает ночи у экрана, боясь пропустить сообщение, боясь, что его парень разозлится, боясь, снова скажет: «ты меня довел до этого», и пришлет фото своих порезов. на руках, на бедрах. Чевон присылал их, когда злился.

ты виноват. если бы ты отвечал быстрее, я бы не сделал этого. ты меня убиваешь, Ликсия. ты меня медленно убиваешь

Феликс верит. он реально, блять, верит, что это он виноват. что если бы он был лучше, послушнее, если бы не бесил Чевон своими тупыми вопросами и своими «прости, я не хотел» — то парень был бы счастлив. он перестает разговаривать с одноклассниками. не потому что они сами его избегают — они и раньше его избегали. просто теперь он даже не пытается. ему никто не нужен, кроме чевона. чевон — его мир. его воздух. его ебаная жизнь, которую он готов отдать за одно «люблю». однажды Чевон пишет:

я не уверен, что ты меня действительно любишь. ты ведешь себя так, будто я тебе безразличен.

феликс в панике. он любит. правда любит. он готов всё доказать.

тогда пришли видео. как ты дрочишь. чтобы я видел, что ты думаешь обо мне

феликс смотрит на экран и не дышит. минуту. две. потом медленно выдыхает. не могу

значит, не любишь.

люблю, правда люблю, я просто не могу, мне страшно

а мне не страшно? я тебе доверяю. я показываю тебе свои шрамы. а ты даже на видео не можешь решиться. ты эгоист, Ликсия. ты думаешь только о себе.

через полгода Феликс рандомно  заходит на страницу Чевона с левого аккаунта. хотел просто посмотреть, вдруг тот выложил что-то новое. а там — переписка в открытом паблике с другим пацаном. с такими же словами.

ты красивый

ты единственный

никто меня не понимает, кроме тебя

его трясет. он проверяет еще, находит третьего, четвертого, пятого, всем им Чевон пишет одно и то же. всем им он говорит, что они особенные. всем им он присылает фото своих порезов. в душу будто плюнули. самый огромный харчок в его жизни, просто пиздец. паника охватывает. в голове тысяча и один вопрос.  он собирается с мыслями, пишет Чевону: ты с кем сейчас общаешься? тот ожидаемо взрывается. 

ты следишь за мной? ты больной? ты псих? ты мне надоел со своей паранойей. я не могу дышать из-за тебя, ты меня душишь.

Ликс не отвечает. просто читает эти сообщения и чувствует, как что-то внутри умирает окончательно и бесповоротно. через неделю Чевон бросает его.

ты слишком много ноешь. ты мне надоел. найди себе другого психопата.

Феликс удаляет страницу. через день — восстанавливает, потому что привык. потом снова удаляет. потом создает новую — с другим именем, другой аватаркой, другой жизнью, где не было никакого Чхве Чевона. \\  — вот такая хуйня, — Ликс выдыхает в темноту комнаты. голос сухой, без слез. он уже выплакал всё несколько лет назад. — встречался. сраная любовь по переписке. итог — я в дерьме, он где-то там, охмуряет следующего лоха. а так, иногда сосался на вписонах, но ты это не засчитываешь.  Хенджин молчит подозрительно долго. что сейчас высрет? что Феликс даун? или что он тупая малолетка? но Хенджин продолжает молчать, а затем его рука на талии Ликса сжимается — крепко, почти до боли. — как его полное имя? — спрашивает Хван. голос, блять, все такой же без эмоциональный. — ой блять, отъебись, — Ли морщится, пытаясь высвободиться из хватки, но Хенджин не отпускает. — я даже не помню, в каком городе он жил. рядом? или в стороне Москвы? или вообще где-то в залупе у деда. какая нахуй разница. прошло уже три года, я забил. Хван выдыхает — шумно, как бык перед атакой. — если когда-нибудь захочешь, чтобы я ему начистил лицо, — говорит он тихо, — скажи. я найду. мне нехуй делать по вечерам. он поворачивается, смотрит на Феликса так… так непонятно. глаза темные, зрачки большие — то ли от темноты, то ли от того, что внутри у него самого что-то переключилось. в этом взгляде нет жалости — Хенджин вообще не из тех, кто жалеет. в нем что-то другое. тяжелое, опасное, почти звериное. как будто он реально готов найти того мудака и просто разобрать его на запчасти голыми руками. Ликс хочет сказать что-то вроде «отъебись, не надо никого искать», но не успевает. Хван просто припадает к его губам. не нежно. не аккуратно. а так, будто всю жизнь только этого и ждал, будто Феликс — его последняя пачка сигарет в мире, где больше не курят. грубо, жадно, с каким-то диким, почти болезненным напором. одной рукой сжимает затылок, второй впивается в талию, притягивая к себе так, что между ними не просунуть ни хуя. Ликс мычит в его рот от неожиданности, но не отталкивает. наоборот — сам вцепляется в чужую футболку, тянет на себя, будто боится, что тот передумает. в голове — взрыв. все мысли про Чевона, про прошлое, про эту гребаную боль — нахуй. остается только здесь и сейчас. горячие губы, тяжелое дыхание, язык, который исследует каждый сантиметр, будто запоминает. — Хендж… — выдыхает Ли, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. губы горят, голова кружится. — молчи, — хрипит Хенджин и снова целует. глубоко, так, что у Феликса каждая мышца. они целуются, пока не становится трудно дышать, пока не начинают неметь губы, пока Хван не отстраняется сам — тяжело дыша, с расширенными зрачками и взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. — ты мой, — говорит Хенджин. не спрашивает, утверждает. голос низкий, хриплый, без тени сомнения. — и ничей больше. Ликс смотрит на него снизу вверх и чувствует, как внутри что-то загорается. не тот ебаный пожар, который он тушил травой и бессонницей. а что-то другое. теплое, живое, то, что он думал, умерло навсегда в пятнадцать лет. как драматично. Хван прикусывает его нижнюю губу так, что во рту появляется привкус крови. — блять, — выдыхает Феликс, хватаясь за чужую шею, пальцами вжимаясь в горячую кожу. — ты реально меня убьешь. — зато красиво, — хрипит Хван прямо ему в рот, и от этого голоса  внутри всё переворачивается. потом целует его в уголок губ, в скулу, в шею — туда, где пульс бьется как бешеный. Феликс запрокидывает голову, вцепляется в чужие волосы, тянет. руки сами собой скользят под футболку — по животу, по ребрам, выше. кожа горячая, гладкая, под пальцами вздрагивает каждый мускул. Хенджин мычит ему в ключицу и стягивает с него футболку, в которой феликс еще не успел обжиться, та летит куда-то в угол комнаты, в темноту. — ты тоже, — командует Ликс. — давай, не стесняйся. Хван усмехается и стягивает одежду через голову. оба теперь голые по пояс. в полумраке спальни видно татуху на ключице — какую-то хуйню, которую он набил в шестнадцать и теперь жалеет. Феликс проводит пальцами по этому рисунку, потом ниже, по груди, по животу, до самой резинки штанов. — детка, — голос дрожит. — ты уверен? — нет, — честно отвечает Ли. — но я хочу. давно хочу. с тех пор как впервые увидел твою фотку. Хенджин смотрит на него секунду. потом рывком стаскивает с него шорты — те самые, чужие, широкие. Феликс остается в одних трусах, краснеет до корней волос, но не прикрывается. пусть смотрит. пусть видит. ему уже насрать на стеснение. Хван проводит ладонью по его бедру — медленно, почти невесомо. пальцы шершавые, мозолистые, от них по коже бегут мурашки. выгибается навстречу, тихо постанывая сквозь зубы. — пиздец, — шепчет он. — не останавливайся. — не остановлюсь, — отвечает Хенджин, стягивая с себя штаны. остается в одних боксерах, и Ликс видит — его тоже колотит. руки трясутся, дыхание сбитое, в глазах — какой-то дикий, почти отчаянный голод. Хван нависает сверху, опираясь на локти, вжимает парня в матрас так, что пружины скрипят жалобно, по-собачьи. трутся друг о друга — через ткань, через последнюю гребаную преграду. Феликс чувствует чужую эрекцию, твердую, горячую.  — блять, — выдыхает Хенджин, утыкаясь лицом ему в шею. — блять, детка, я сейчас кончу как пацан, даже не начав. — и я, — смеется Ли нервно, но смех переходит в стон, когда Хван проводит языком по его ключице, кусает, оставляя след. руки скользят по его телу везде — по спине, по бокам, по пояснице, ниже, сжимают ягодицы. Феликс вцепляется в чужие плечи, царапает ногтями, оставляет красные полосы. — хочу тебя, — хрипит Хенджин ему в губы. — как ненормальный. как долбоеб. ты не представляешь, сколько раз я дрочил на тебя по ночам. — о, представляю, — Ликс усмехается, но в глазах — темнота и желание. — я тоже. думал, сойду с ума. — ты ахуенный, реально ахуенный. — знаю, — Феликс тянет его за боксеры вниз. — давай, не тяни. Хван стягивает с себя последнее. они теперь оба голые — кожа к коже, жарко, тесно, невозможно. Ликс чувствует чужой член на своем бедре, твердый, влажный от смазки — и внутри всё обрывается. — у тебя есть… ну, резинки? Хенджин замирает. — нет, — хрипит он. — я не планировал. думал, просто поговорить. — блять, — Феликс закрывает глаза. — у меня тоже нет. я вообще не думал, что до этого дойдет. они лежат, тяжело дыша, возбужденные до боли, и смотрят друг на друга. между ними — сантиметры, секунды, последняя грань, которую можно переступить, даже без резинки. можно просто — войти. просто — быть. но Хван не двигается. — я с парнями не ебался, — говорит он тихо. голос глухой, виноватый. — вообще. ни разу. я не знаю, как это делается. боюсь сделать тебе больно. Ли смотрит на него и чувствует, как что-то внутри оттаивает. не от слов — от честности. Хенджин не притворяется крутым, он признается, что ссыт. — я тоже с парнями не ебался, — шепчет Феликс. — нормально. не считая того, что было в пятнадцать. но это не считается. — а с девушками? — спрашивает Хван. — нет. только с Наён… нет, блять, не с Наён! я не с Наён. я вообще ни с кем почти. Хенджин выдыхает — шумно, облегченно. и вдруг утыкается лицом в плечо Ликса, дрожит всем телом. — детка, — глухо. — я не могу. не потому что не хочу. я хочу так, что крыша едет, но я все еще с Наён. я ей ничего не сказал. Феликс замирает. правда бьет под дых — холодная, липкая, мерзкая. он и забыл. в этой горячке, в этих поцелуях, в этом «ты мой» — забыл, что Хенджин все еще чей-то. не его. он отодвигается. не резко — медленно, будто каждое движение причиняет физическую боль. отворачивается к стене, смотрит в стену. там, на обоях, какой-то древний развод — то ли от сырости, то ли от того, что предыдущий жилец пролил чай и забил. Феликс пялится на это пятно, будто там написаны ответы на все вопросы. но там — нихуя. просто грязное пятно, как и вся его жизнь. — ты ей не скажешь, да? — голос глухой, безжизненный. он уже знает ответ, но надо услышать. надо, блять, чтобы Хван сказал это вслух, своими губами, которыми только что целовал его шею. Хенджин молчит. долго. так долго, что Ликс уже хочет обернуться, заорать, ударить. но Хван говорит — тихо, виновато, как нашкодивший пес: — пока нет. Феликс выдыхает. шумно, сквозь зубы, будто его ударили под дых еще раз. — заебись, — кивает он, криво усмехаясь. — я тебя понял. — Фел, я не могу, — Хенджин садится, проводит рукой по лицу. — пока не могу. ты тоже ей, блять, так и не говоришь, что вернулся. вообще нихуя не говоришь, ни наён, ни пацанам. сидишь в своей норе, как ёбаный крот, и молчишь. дай мне тоже побыть в тишине. внутри всё кипит — от злости, от обиды, от того, что Хенджин прав. он тоже молчит. он тоже не говорит. он тоже боится. — блять, окей, — выдыхает он, сжимая пальцы на коленях так, что костяшки белеют. — окей, хуй с тобой. он комкает одеяло под боком, натягивает его до подбородка, сжимается в комок — такой маленький, колючий, обиженный. лопатки торчат, позвоночник выпирает — слишком худой, слишком жилистый, слишком живой для того, кто чувствует себя мертвецом. Хван смотрит на его спину. на то, как дрожат плечи. на то, как феликс закусил губу, чтобы не разреветься. вздыхает — тяжело, обреченно — и ложится рядом. придвигается вплотную, прижимается грудью к его спине, обнимает одной рукой поперек живота. сильной, горячей, собственнической. Ли дергается сначала — на автомате, потому что обида не отпускает, потому что хочется оттолкнуть, ударить, заорать «не трогай меня, мудак». но Хенджин не отпускает, просто лежит, дышит ему в затылок, ждет. — я завтра работаю с двух, — голос Феликса приглушенный подушкой. — окей, — шепчет Хван в его волосы. тишина. только дыхание, только скрип пружин, только где-то за стеной все ещё орет телик.  — доброй ночи, — бормочет Феликс. не оборачиваясь, не глядя. просто — в стену, в эту гребанную стену с разводом от чая. — доброй ночи, Ёнбок, — Хенджин целует его в макушку. долго, с закрытыми глазами, будто прощается, будто извиняется, будто хочет сказать все те слова, на которые не хватает смелости. Ли не отвечает. просто лежит, чувствуя чужое тепло на спине, чужую руку на животе, чужое дыхание на своих волосах. внутри — обида. тяжелая, как свинцовая плита. она не уходит — давит на грудную клетку, на горло, на солнечное сплетение. но где-то рядом — тепло. маленькое, глупое, почти незаметное. то самое, которое заставляет его не срываться, не уходить, не биться головой об стену. жизнь все ещё дерьмо.