Весна в конце коридора

      Видит бог, Субин пытался.              Весь вечер он не мог не обращать на Тэхёна внимание. Тот по-прежнему был серым, жилистым и бледным, но уже не тем призраком самого себя, которого Субин нашёл в толпе гостей только потому, что в блеске ёнджуновых знакомых мелькнуло блеклое пятно. Он снова улыбался, и улыбка не казалась прорезью на маске. В глазах появился проблеск — пока крохотный, едва заметный, мигающий в темноте зрачка, как спутник в ночном небе. Он говорил — негромко, но уверенно. Быть может, поэтому, даже когда Субин закрыл за друзьями дверь, именно его голос вторил где-то на задворках сознания: «Поговори с Ёнджуном».       В принципе, момент нельзя было назвать совсем уж неподходящим. За вечер многое было сказано и, скорее всего, ещё многое предстояло обсудить перед сном (давний их ритуал). Субин был чуть пьян и потому менее скован. Более того, получил карт-бланш от человека, который сам в остром стрессе исчез с радаров более чем на год…       С другой стороны, лёгкость и расслабленность вследствие опьянения было палкой о двух концах. Ёнджун позволял себе пить по особым случаям, но если пил, то напивался. Субину не нравилась эта привычка: он понимал, что при ряде обстоятельств она до добра не доведёт, однако то был один из немногих случаев, когда Ёнджун позволял себе открыться, расслабиться и полностью вверить себя в руки другого. Поначалу Субин считал, что сможет «подыскать» ему другой способ, что, как бы наивно то ни звучало, силы его любви хватит, чтобы Ёнджун мог обнажить свою уязвимость в любой момент. Но дело было не в Субине и даже не в любви…       В общем, в тот вечер Ёнджун почти напился. Не до «состояния нестояния», не до отключки — но напился. Значит, жаропрочный стержень в кои-то веки оплавился под градусом алкоголя, и Ёнджун мог быть более ранимым, а его реакция — более непредсказуемой. Но всё же Субин решил попытаться.       Вернувшись в гостиную, Ёнджун остановился в её центре на махровом ковре, поднял руки вверх и потянулся, кряхтя и хрустя позвонками. Субин, приложившись головой к косяку, усмехнулся.       — Эй, весельчак, — с деланной угрозой пробормотал Ёнджун. Развернувшись, одёрнул майку. — Расскажешь шутку?       — Старикам не понять.       — Ай, засранец, мы ещё почти ровесники! — Ёнджун попытался ущипнуть живот пятернёй, но Субин вовремя поймал его руки.       — Да? Ты же так любишь подчёркивать, что старше, — игриво продолжил он, заводя руки себе за спину. Ёнджун сперва недоверчиво щурился, но вскоре обнял его и сложил голову на плечо, прикрыв веки.       — Да, старше… — пробормотал он, дуя губы. Субин хмыкнул, придерживая его в ответ.       — Устал? — спросил куда-то в макушку.       — С этой занозой в заднице — конечно, устал. Слова как из пулемета: тра-та-та-та-та-та-та… Как Тэхён его терпит?       — Не строй из себя буку — ты за это его и любишь.       — Да… Только ему не говори, чтобы не обольщался.       — Думаю, он и сам всё знает.       — Эх…       С минуту так и стояли в проходе, обнявшись. Субин успел умилиться ими и мысленно перенести разговор на потом, когда чужие руки скатились с талии ниже.       — Всё, иди в душ, — бросил он, отстраняя Ёнджуна. Тот смеялся своей шалости.       Он всегда находил Субина привлекательным и не стеснялся об этом говорить, но в пьяном сознании тот превращался в древнегреческого бога, и наедине Ёнджун начинал приставать — когда в шутку, когда всерьёз. Иногда это перерастало в секс, но если Субин давал понять, что не хочет, Ёнджун переставал — без уговоров, без «почему», без давящих подколов. И Субин знал, что это весьма базовая вещь, но всё равно очаровывался этой чертой.       В этот раз Ёнджун тоже отстранился. Но, пройдя по коридору в сторону ванной, оглянулся.       — Один? — уточнил, лукаво улыбнувшись, и закусил губу.       — Ты только что сказал, что устал, — усмехнулся Субин.       — Извращенец, мне только спину потереть.       — Охотно верю. Заодно спиной кафель помыть.       — Ой, иди уже сюда!              После секса лениво было всё, но Субин не прекращал держать мысль в голове. Забравшись под одеяло, привалился к мягкому изголовью и ждал, пока Ёнджун перестанет вращаться юлой и приземлится рядом. Складывалось ощущение, что оргазм открыл в нём новый источник энергии, потому что иначе объяснить это хождение по комнате с раскладыванием всего подряд и параллельным выполнением всех вечерних ритуалов никак объяснить нельзя было.       — Боинг 913 пойдёт сегодня на посадку или нет? — не стерпел в конце концов Субин.       — Да всё, всё, — пробормотал Ёнджун, втирая остатки крема в кожу лица и шеи. Отогнув край одеяла, нырнул в постель и устроился рядом.       Оба не ложились.       — Тоже хочешь поговорить об этом? — наконец начал Ёнджун.       — О чём?       — Об этих двоих.       Конечно, Субину было что сказать о друзьях, но он хотел поговорить не об этом. Однако сказал другое:       — Давай ты сначала.       — Я не смог их раскусить: ни одного, ни другого.       — И что тебя волнует?       — Посплетничать не о чем! Я и подумал, вдруг ты что-то накопал. Ты же у нас почти телепат.       — Ага, а ещё телекинетик.       — А ну продемонстрируй!       Субин покосился на него, потом вытаращился и дёрнув Ёнджуна за плечо, заставил их губы столкнуться на долю секунды.       — Ну так и я могу!       — Нет, этот толчок был совершён силой мысли, — не меняясь в лице, проговорил Субин и кивнул, прикрыв глаза. Ёнджун фыркнул смешком.       Подумав недолго, продолжил:       — Ещё подумал… Бомгю ведь совсем не похож на Ноыль. Не только тем, что мужчина, а… вообще.       — Ну, Тэхён и Ноыль между собой были похожи. Возможно, поэтому сошлись, и поэтому сломались. Хотя в большинстве случаев пары такое не переживают — даже самые, как кажется, крепкие. В смысле, вместе. — Субин сглотнул. — Ты говорил, Тэхён ещё не рассказывал Бомгю.       — Сказал, что не готов. Как я понял, даже сейчас Бомгю не знает.       Субин опустил глаза.       — О чём думаешь?       — Молчать — его право, но я не знаю, насколько справедливо это по отношению к Бомгю… Сколько продлится его молчание? Он ведь умеет молчать.       — Хочешь взять дело в свои руки? — спросил Ёнджун скептически.       — Это будет неправильно. Но одно дело, когда Бомгю — друг твоих друзей. Другое — когда он твой парень. Причём, если посмотреть, развивается всё на каких-то бешеных скоростях.       — Ну, раз развивается, значит, рано или поздно он сам скажет, — пожал плечами Ёнджун.       — Смотря когда и какой урон это может нанести. Если они станут ещё более близки, а для Бомгю это окажется слишком много? Тэхён может ещё сильнее замкнуться. И что тогда? Мы потеряем его ещё раз? Навсегда? Да и Бомгю… У него никого не было — даже регулярной интрижки. А тут Тэхён… И это ещё не говоря о том, что первые отношения в большинстве своём заканчиваются разрывом. А со всем этим грузом, если они разойдутся, это может стать ещё болезненнее. Как бы они… друг друга не разрушили.       Привалившись щекой к изголовью, Ёнджун внимательно смотрел на его профиль. Выдержав паузу, заговорил:       — Для лучшего друга Тэхёна ты слишком в него не веришь.       — Я просто волнуюсь.       — Я знаю, ты за всех волнуешься. Больше всех, — с тёплой улыбкой заметил он. — Если мы с тобой понимаем, что нужно сказать, думаю, Тэхён об этом уже сто раз передумал. Он далеко не дурак.       Субин кивнул.       — Да и, думаю, не стоит загадывать: они только сошлись, а ты уже представляешь, что будет, когда они расстанутся. А про первые отношения тебе ли не знать? — Ёнджун погладил его по щеке согнутым пальцем.       Субин выдохнул, смеясь над самим собой.       — Мы — скорее исключение, чем правило, — сказал он. — И вообще, это всё ты виноват.       — Я? Виноват?       — Да. Пристал как репей! Тебя захочешь — не выгонишь.       — А ведь ты пытался.       — Пытался, — согласился Субин. Отвлёкся на секунду, обуреваемый воспоминаниями, но быстро пришёл в себя: — Но я не могу гарантировать, что Тэхён будет держать до последнего.       — Ты и не должен ничего гарантировать.       — Я понимаю. Я говорю, исходя из того, что знаю о своём друге. Я знаю, что его нельзя назвать ненадёжным. Я знаю, что если он любит, то очень предан. Но если что-то случится…       — Ещё не случилось. Рано говорить о «если», — неустанно повторял Ёнджун. — И я знаю, у тебя тот ещё комплекс Христа, но ты слишком снисходителен к Бомгю. Может, в поведении он недалеко от своих четырёхлеток ушёл, но ему почти тридцатник. Он взрослый мужчина. И он должен взвешивать все «за» и «против» сам, принимать решения сам, нести ответственность сам. И я думаю, что он прекрасно это понимает и справляется не хуже.       — Насчёт «понимает» — спорно.       — Терапевт проснулся, — вздохнул Ёнджун, но продолжал слушать.       — У него не было серьёзного опыта. Он влетел в эти отношения — и это, возможно, первая влюблённость в том смысле, что она вышла за грань симпатии и влечения. А в состоянии сильной влюблённости, тем более первой, трудно мыслить критически, трудно оценивать риски. Грубо говоря, человек с похожим бэкраундом в такой ситуации и в тридцать, и в сорок лет может вести себя как подросток и чувствовать всё так же остро.       Ёнджун смотрел на него. Долго. Вдруг широко зевнул.       — Ты хотел узнать моё мнение! — возмутился Субин.       — Я не умаляю значимости твоего мнения. Я просто подумал: если ты это всё так ясно видишь, то почему этим двоим ничего не скажешь? Мол, вижу сны, а они кажутся вещими, прям как дедушка Фрейд завещал.       — Фрейд ничего такого…       — Да не важно! — Отмахнулся Ёнджун. У него с «Фрейдом и компанией» была давняя вражда. — Просто намекнул бы им или как-нибудь… Ты лучше знать должен.       — Но я ведь не их психотерапевт, — пожал плечами Субин.       — А кто? Ангел-хранитель?       — Нет, друг.       — Так и веди себя как друг! — воскликнул Ёнджун. — Порадуйся за них: они вместе, они влюблены, им хорошо друг с другом. Тэхён не шарахается, не прячется — приходит, говорит, улыбается. Бомгю светится. Это наши друзья, мы их обоих знаем, знаем, что оба — хорошие люди. Нужно ли что-то больше?       Субин выдохнул, чувствуя, как силы покидают тело. Проклятая тревожность.       — Эх ты, экстрасенс несчастный, — посмеялся Ёнджун беззлобно. Наклонил его голову и поцеловал в лоб. Субин почувствовал утешение. — Давай спать.       — Пора, — кивнул он. Ёнджун потянулся к кнопке подсветки. Приглушённый свет потух.       — Сладких снов, муж, — пробормотал Ёнджун гнусавым голосом, сползая под одеяло.       — Спокойной ночи, — ответил Субин.       Когда голова коснулась подушки, понял, что упустил шанс.              Как ни странно, Субин чередой принятых в жизни решений вступал в прямое противоречие с тем, что сам, грубо говоря, проповедовал. Самым ярким его поступком, пожалуй, были отношения с Ёнджуном.       Потому что со стороны выглядело это с самого начала нездоро́во. Ёнджун свалился как снег на голову и сразу проявил себя как человек совершенно иного склада и темперамента; их образ жизни отличался разительно. В ухаживаниях он был настойчив до подозрительности: количество подарков и внимания во всех смыслах справедливо было бы назвать лавбомбингом. Однако Субин из раза в раз не только не отказывался от этого безумия, но и говорил ему «да», одно из которых однажды стало началом общей истории.       Впрочем, Субин никогда не рассматривал их как «завоевателя» и «завоёванного», равно как и своему согласию не придавал значения большего, чем согласие. Хотя понимал, что даже сейчас Ёнджун и многие его черты могли настораживать. Например: Ёнджуна не любили животные и дети.       Все кошки знакомых стремились ускользнуть из его рук и по-тихому сбежать в укрытие. Собаки не подходили близко и играли неохотно. Да и любая другая домашняя живность сторонилась его по одному богу известной причине. Наверное, в том числе поэтому за восемь лет отношений они не завели даже хомяка…       С детьми примерно та же проблема. И для Ёнджуна, — как и все те Чхве, ввиду крайней нехватки в семье карапузов за последние десять-пятнадцать лет, детей обожавшего, — это было почти трагедией.       На длинные майские выходные единогласно было принято решение погостить у родни Субина в Ансане. В преддверии Дня детей поехали за подарками для племянников. Субин был сторонником более спокойных игр и минималистичных игрушек — чтобы «включать фантазию», но дядя Ёнджун имел твёрдое намерение завоевать сердца детей, так что огромные коробки с конструктором и какими-то навороченными штуковинами заполнили треть багажника. Субин только покачал головой.              Ёнджун всегда смеялся, что если бы они приехали к родителям Субина в шесть утра, то брат с семьёй нагрянул бы в полшестого, сестра — без пятнадцати минут шесть. И с этим трудно было поспорить, поскольку на их прибытие к трём часам дня мама с порога ответила: «Да вы поздно!» Гостей, как и всегда, был полон дом.       Ёнджун попал в мамины объятия первым и, судя по лицу, оказался тем крайне доволен — так и не скажешь, что на первой встрече сидел молчком и почти не шевелился, будто одно лишнее движение могло разбудить древнее зло.       — Где эти бандиты? — отстранившись от маминого плеча, спросил он.       — Вся мелюзга в гостиной, — ответила мама, опустив глаза на огромные пакеты. — Это им? — удивилась она.       — Ага.       — Здесь было бесполезно спорить, — внёс свою лепту Субин, пожав плечами.       — Больше родителей балуете.       — Но и видимся не так часто, — сказал он в их оправдание, следуя за мужем.       Вдруг из гостиной раздался визг и заливистый детский смех. Ёнджун ускорился и заглянул в комнату. Вид у него был глупый, нарочито дружелюбный, но с попыткой сохранить естественность — одним словом, дурачок.       Но его появление обрадовало, казалось, только взрослых — что брат, что сестра Субина приняли его так же спокойно и безоговорочно, как и родители, а когда просекли фишку, что пару раз в год детей можно осчастливить обновкой, а денег в кошельках не уменьшится, фраза «дядя Ёнджун купит» стала новой семейной шуткой.       — Мы с подарками, — объявил Субин, взяв на себя роль подпевалы.       Конечно, племянники заметили игрушки и без его напоминания: смотрели с любопытством, тайным желанием скорее забрать. Субин обозначил своё присутствие больше для разряжения обстановки — его, в отличие от Ёнджуна, все трое обожали без причины.       Ёнджун присел на корточки, чтобы не возвышаться над малышнёй. Субин специально держался чуть поодаль.       — Чего вы? Подойдите, возьмите, — сказала Сумин (сестра Субина и мама двоих мальчиков) детям. Те подошли, но смотрели недоверчиво, почти с опаской.       Что было странно, поскольку Ёнджун не был новым лицом. Старший из племянников — Тэхо, — впервые познакомился с ним в свои три, двух других — Догёма и Кёнсу — Ёнджуну посчастливилось подержать на руках, когда те были ещё младенцами (естественно, только спящими и под чутким наблюдением, потому что видеть Ёнджуна первым делом после пробуждения Кёнсу не понравилось настолько, что плач раздался воем сирены). Решить, что детская память стёрла его образ, ввиду долгого отсутствия в поле зрения, тоже нельзя было, потому что Субина племянники помнили отлично. Дело было в чём-то другом, в чём-то за пределами рационального.       Не стерпев, Кёнсу таки решил подойти. Схватив один из подарков, попробовал улизнуть, но попытка бегства была жестоко пресечена мамой.       — А «спасибо» сказать? — спросила Сумин назидательно.       — Не заставляй их, — попытался выручить детей Ёнджун.       — Язык не сломается, — возразила сестра, разворачивая сына за плечи. — Что нужно сказать?       — Сп… ибо, — пробормотал ребёнок невнятно.       — Пожалуйста, Кёнсу, — просиял Ёнджун.       Субин таки сделал шаг ближе, почти прижимаясь к спине мужа ногой. Дело пошло легче. Дети брали подарки уже смелее, благодарили охотнее — с оглядкой на него. Ёнджун улыбался очарованно, но всё же немного грустно.              — Ты просто слишком серьёзный, Ёнджун-а, — мягко сказала мама, когда заметила упаднические настроения. Они сидели на кухне втроём: мама сворачивала кимбап, Ёнджун и Субин были призваны развеять скуку болтовнёй.       — М? — запоздало опомнился Ёнджун, приподняв брови. — А, исправлюсь…       — Исправишься, — шепнул Субин себе под нос, подёрнув уголком губ.       — Вот именно что «исправлюсь»! — рассмеялась и мама, отложив один из тонких роллов на собравшуюся горку. Взялась за новый, почти не глядя. — Ты если берёшься за дело, то надо прям основательно, с рабочим настроем! Но с детьми так не работает… Они ведь всё чувствуют, просто не могут сказать словами.       — Фальшь, хотите сказать, чувствуют?       — Напряжение, — ответил за маму Субин.       — Дело говорит заяц — не зря учился.       — Ма-ам!       — Ты просто не пытайся им понравиться — будь собой, — обратилась она к Ёнджуну.       — Да ладно вам, я ведь и не должен им нравиться, в самом деле… Я им даже не родственник.       Конечно, для самых младших членов семьи Ёнджун никогда не был представлен как «парень дяди Субина» (проще — «муж дяди Субина», хуже всего — «человек для дяди Субина как мама для папы»). Он был просто дядя Ёнджун — без смысла и статуса. Просто был. Пока вопросов не возникало, да и сами дядья не давали детям повода усомниться в их дружбе.       — Разве? Так зачем катались за три девять земель? — хмыкнула мама, смотря на Ёнджуна почти снисходительно. Тот улыбнулся сконфуженно, но с оттенком радости — его считали частью семьи. И не только Субин.       Идиллию прервал звонок. Ёнджун подскочил на месте, вытащил из кармана мобильный, смотря, кто звонит, и пришёл в видимое раздражение.       — Извините, отлучусь — это по работе, — сказал он сухо и вышел из-за стола. Субин проводил его взглядом.       — В выходной… — проговорила мама, качая головой, когда Ёнджун закрыл за собой дверь. — Все четыре дня так будет?       — Не знаю.       — Вроде творческая профессия — составь себе график, какой хочешь, и отдыхай. А этот в субботу носится.       — Так потому в субботу и носится, что творческая. Не удивлюсь, если у него десять проектов одновременно.       — А ты не знаешь, сколько? — удивилась мама.       — Я не вмешиваюсь. Он же про моих клиентов не знает.       — Вы даже вечером работу не обсуждаете?       — Если я буду говорить о работе ещё и вечером, то сойду с ума. И Ёнджун тоже.       Мама промолчала. Отложила последний кимпаб на тарелку, промазала кунжутным маслом. Для неё такой формат общения в паре был диковинкой — после рождения Субина окончательно став домохозяйкой, она жила историями о папиной работе.       — Всех передал?       — М?       — Клиентов всех передал? — спросила мама громче и чётче. Вымыла руки и, подхватив тарелку, села на место Ёнджуна — лицом к лицу.       — В процессе…       Мама смотрела на него, подперев щёку. Вздохнула тоскливо.       — Что такое?       — Я буду скучать. Ты знаешь, я и так по тебе скучаю… по всем вам троим, — поправила она себя.       — Я думал, у тебя нет времени скучать, — заметил Субин, тепло улыбаясь.       — Это не та скука! — отмахнулась мама. — Можно вертеться, как белка в колесе, а всё равно скучать. Можно даже с тобой сейчас сидеть и по тебе скучать. Ах, почему ты не мог навсегда остаться маленьким?       — Не знаю, — пожал плечами Субин.       — Тут в часе езды живёшь — и скучаешь, а что будет этот год — представить страшно…       — Всё будет хорошо, — проговорил Субин тихо. — Этот месяц ведь всё было хорошо, правда? Будем созваниваться по видеосвязи.       — Не знаю, мне показалось, тебе там плохо.       Они столкнулись взглядами. Субин опустил глаза.       — И я, если честно, всё ещё не понимаю, зачем это было нужно, — продолжила мама. — Я бы поняла, если бы за этим стояла какая-то нереализуемая здесь цель… Не знаю, тот же ребёнок! Но так… Зачем это всё? У вас здесь всё: семья, друзья, коллеги, машина, шикарная квартира, карьера, — перечисляла она, загибая пальцы. — И вы бросаете это… ради бумажки? Вы ведь и так чудно жили эти восемь лет!       — Мам, это не так просто.       — Так объясни мне. — Она развела руками.       Субин с полминуты собирался с мыслями. Так он, конечно, не нервничал даже на первых своих сессиях.       — Есть несколько сторон вопроса. Объективная сторона вопроса — юридическая. Что я представляю из себя для Ёнджуна с точки зрения закона здесь? Фактически, я ему никто, потому что ни в одном документе нет статуса «парень» или «сожитель», а если какая-либо близкая по смыслу формулировка и существует, то даёт не больше права, чем любому «иному лицу». Предположим, с Ёнджуном или со мной что-то случится. Что сможет сделать в таком случае Никто? А если произойдёт что-то действительно страшное, — чего, я надеюсь, никогда не случится, — и второму нужно будет взять опеку над первым? Или что-то непоправимое… — Субин многозначительно взглянул из-под очков. — Закону будет плевать, сколько лет мы провели вместе, плевать на нашу готовность и наше желание. Потому что мы два господина Никто.       Мама молчала.       — Ну, а если смотреть на субъективную сторону вопроса, — продолжил Субин, садясь на стуле удобнее. — Многие отношения завязываются для того, чтобы обрести семью. А семья это не только пара с детьми, но и пара в принципе… И да, брак — это социально-экономический конструкт, и можно прекрасно жить вместе годами, чувствуя себя семьёй и без письменного подтверждения, но… Хочется ведь почувствовать выход на новый этап. Хочется результата — физического, который можно увидеть и пощупать. Да просто хочется сказать «мой муж», и чтобы оно было не шуткой, а неоспоримым фактом, решающим аргументом за право на своего человека. Теперь понимаешь, мам?       — И ради этого ты готов рискнуть всем?       В горле встал ком. Субин не находил ответа.       — Там ваш Ёнджун во дворе уже минут десять бродит, как козёл на колышке, вы в курсе? — ворвалась на кухню Сумин.       — Там какой-то звонок по работе, — тут же отвлеклась мама. — Мальчики не голодны?       — Я как раз по этому поводу.       Субин смог вздохнуть спокойно — сестра спасла его, сама того не подозревая.              Разложенный диван занимал полкомнаты. Куплен он был когда-то родителями, как выяснилось, за некоторое время до первого визита Субина с «его второй половинкой», и стал одним из немногих предметов мебели, заменивших старые и в каком-то смысле детские. Впервые увидев эту махину вместо своей кровати, Субин смутился. Потом оглянулся на не менее сконфуженного Ёнджуна, и обоим стало смешно.       Субин полулежал на сваленных горкой подушках, ждал Ёнджуна и читал. Вернее, пытался читать: глаза бежали по строкам, в голове шумели слова, но смысл не улавливался. Субин захлопнул книгу и отложил в сторону. В последний раз взвешивал все «за» и «против». Чувствовал, что заговорить необходимо. Потому что молчать уже было невыносимо.       Возвращение в Корею должно было быть радостным. Он наконец-то мог ступить на тёплый кафель ванной комнаты прохладным утром. Мог готовить завтрак, не переживая, что по невнимательности умыкнёт чужую еду; что если что-то кончится, то предстоит мозговой штурм в супермаркете — и не потому что он глуп или не учил список лексики, а потому что язык немеет при взгляде на иностранца (хотя кто ещё тут иностранец). Мог спать в тёплой постели, а не на матрасе, не нервничать, что во сне Ёнджун укатится и проснётся на полу. Мог проводить часы и даже дни, не выходя из дома, не ища угол, где можно было бы затаиться. Мог взять любую книгу из личной библиотеки и зачитываться ей на балконе в тени своего маленького дендрария, который он наконец поливал и протирал от пыли сам. Однако стоило позволить себе насладиться одной из этих мелочей, как хрупкая внутренняя гармония разбивалась о факт грядущего повторного отъезда.       Субин не находил себе места. Невысказанное душило его, хоть он и возвращался к этой теме чуть ли не на каждой сессии с собственной терапевткой, — потому что переживания доходили не до того адресата. Он и метался из стороны в сторону, разрываясь между мгновениями счастья, молчанием и бесконечными напоминаниями о неизбежном, и положение казалось безвыходным.       Дверь в комнату приотворилось. Ёнджун просочился в щель и почти бесшумно прикрыл за собой дверь — на этаже через две комнаты от них спали дети.       — Они тебя ушатали, да? — спросил Ёнджун, умилённо улыбаясь.       — С чего ты взял?       — Вид у тебя очень уставший.       После ужина Субин действительно играл с мелюзгой пару часов. Ему это давалось легко: иногда не нужно было ничего делать, чтобы все три «мартышки» обвесили его со всех сторон, пребывая в каком-то дичайшем восторге.       — Просто день очень насыщенный.       Ёнджун понимающе кивнул. Прошаркав к разложенному дивану, взобрался на свою половину у стены и лёг рядом. Шумно выдохнул. Тело будто таяло на глазах — становилось мягким и тяжёлым.       — Почему меня все боятся? — проговорил Ёнджун негромко, снова открыв глаза. Обычно этот вопрос он задавал в шутку, но, кажется, на этот раз был абсолютно серьёзен. — Я настолько страшный?       Многие из тех, кто даже был с Ёнджуном хорошо знаком, рассказывали, что сторонились его первое время из-за надменного внешнего вида. Возможно, Субину повезло в этом плане — Ёнджун с самого начала ластился к нему, как щенок, — поэтому он долго не замечал этой особенности. Узнав же, посчитал одним из последствий его красоты.       Субин как никто другой знал, насколько обманчива внешность Ёнджуна. Ёнджун не был страшен. Он был требователен, иногда суров, иногда раздражён и зол, но страшен — никогда.       — Я тебя не боюсь, — сказал Субин, опустив на него взгляд. Ёнджун не обрадовался. — И вообще, это дети — их мнение может меняться даже не от года к году, а день ото дня. Стукнет им лет одиннадцать, и ты станешь самым классным дядей. Даже лучше, чем я.       — Я не только о детях. Я обо всём, — возразил Ёнджун. — Я устал.       — Почему?       — Я же стараюсь… — Ёнджун замолчал, плотно сомкнув губы. — Кажется, что слишком мало. А потом выясняется, что всего слишком много… И я, как ни крути — слишком. Для всех.       Субин помолчал какое-то время. Затем протянул руку и, медленно зачесав мужу волосы, положил ладонь около его лица.       — Я солгу, если скажу, что мне ты никогда не кажешься слишком. Но это то, какой ты есть. И другого мне не надо.       Ёнджун поднял глаза недоверчиво. Субин скромно улыбнулся.       — Я люблю тебя, — сказал коротко.       — Я тоже тебя люблю, — ответил Ёнджун и, подползя на локтях, воткнулся лицом ему в живот.       Субин положил ладони на спину. Так и не заговорил. Ёнджуну нужен был покой.              Через пару недель у Субина начали сдавать нервы. Ёнджун, уверенный на девяносто девять и девять процентов в том, что длительная командировка будет согласована, носился вокруг смерчем, пока что удачно обходя хлипкую душевную организацию мужа. Он опять взвалил на себя все организационные моменты, так что о многих предпринятых мерах Субин узнавал постфактум: так, например, Ёнджун сделал дубликаты ключей: для горничной, для мамы Ёнджуна и мамы Субина (на случай, если первая окажется занята — а та, с наибольшей вероятностью, окажется), для Бомгю, согласившегося наведываться в дом: проверять порядок и сохранность вещей и ухаживать за растениями. Планировал, когда и к кому стоит подъехать и когда их отдать.       Бурная деятельность мужа только подстёгивала Субинову тревогу. С каждым днём он ощущал приближающийся отъезд всё острее, почти панически цеплялся за даты, но оттого те только быстрее ускользали. Каждый, каждый день он обещал себе, что даже если сегодня разверзнется под ногами земля, он поговорит с Ёнджуном. А потом по какой-то очередной причине не мог сдержать слова и тихо ненавидел себя.       В одночасье понял, что вёл обратный отсчёт — вот только на этот раз не было заветной даты, на которую он мог молиться и надеяться, что за ней ждёт голубая мечта, — была лишь огромная чёрная бездна неизвестности, к краю которой тащил его Ёнджун, не оглядываясь.       Субин всё чаще ловил себя на том, что злится на Ёнджуна. За то, что тот суетится. За то, что опять тянет на себе всё, не оставляя другим места. За то, что не слышит, не видит, не замечает, что Субину плохо.       Однако Субин осознавал ответственность за свои чувства. Понимал, что и сам приложил руку к тому, чтобы оказаться в этом положении — своим бездействием, своим молчанием и попустительством. Он ведь знал, что Ёнджун такой, какой есть. Видел, как тот впахивает последние дни, и что единственное, на что остаётся способен вечером — упасть плашмя на кровать, не раздеваясь, и провалиться в сон. Так что даже предположить, что в таком состоянии Ёнджун способен быть внимательным к нуждам другого без прямого словесного указания — просто смешно.       Поэтому Субин сдерживался. Обсуждал с психотерапевтом и сдерживался.              Конечно, так не могло продолжаться вечно. В один вечер выдержки Субина не хватило.       Они ужинали в гостиной. Ёнджун половину времени молчал, жуя, половину — смотрел в телефон. Зайдя домой, даже не переоделся — так и раздражал субинов глаз своим дурацким серым костюмом, своими побрякушками в ушах, своей укладкой. Субин ел, поглядывая то на тарелку Ёнджуна, где еда практически не убывала, то на мужа. Нарочно не напоминал о своём присутствии вплоть до момента, пока не доел порцию.       Переждав ещё минуту над пустой тарелкой, встал с места и, собирая приборы, взгромоздил на стопку грязной посуды недоеденное блюдо Ёнджуна. Тот вскинул голову, всем видом выражая непонимание, и так и застыл — с телефоном в одной руке и палочками в другой.       — Что ты делаешь?       Субин смутно помнил, что ответил, но, определённо, что-то гадкое — то, что можно выплюнуть. Потому что Ёнджун стукнул палочками об стол и проговорил строго:       — Эй, не смей так со мной разговаривать. Усёк?       Субин осознал вину ещё в тот момент, когда с уст сорвалась неуместная колкость. В обычной обстановке он бы извинился сразу же и, успокоив Ёнджуна, попытался объяснить свой поступок. Возможно, это стало бы хорошим шансом рассказать то, что так давно его гложело, пусть даже поводом для диалога послужила невежливость. Но Усёк?…       — Не смей мне указывать — ты здесь не начальник, — бросил Субин холодно.       — Что, нахрен?!       Слово за слово — и вот они уже собачатся по-крупному, как в «старые добрые» четыре года отношений. Оба кричат, сыплют претензиями, абсолютно не касающимися сути дела. Никто не помнит, с чего началась ссора, никто не знает, когда она закончится. Они лишь бродят из угла в угол, от стола до дивана, от дивана к полкам над нишей телевизора; кто-то бежит, кто-то догоняет, кто-то нападает, кто-то защищается…       — Блядь, да знаешь что?! — вскрикнул вдруг Ёнджун в исступлении. Схватив свою тарелку из стопки грязной посуды, запрокинул руки и со всей силы бросил об пол. Осколки фаянса разлетелись в разные стороны, а с ними и остатки еды: одна помидорина закатилась под диван.       Не дожидаясь и секунды, Ёнджун выдернул следующую тарелку и с размаху швырнул об стену.       — Прекрати! — опомнившись, вскричал Субин. Но Ёнджун вошёл в кураж — рассмеялся и процедил сквозь оскал:       — Ты здесь не начальник.       Первый попавшийся фрукт из вазы — кажется, яблоко, — пролетел в тридцати сантиметрах от головы Субина. Пока он следил за траекторией «снаряда», Ёнджун уже вооружился подсвечником.       — Прекрати, ты сейчас всё здесь расхерачишь!       — Я этого и добиваюсь!       Подсвечник ударился об пол чуть поодаль от субиновой ноги. Пара свечей сломалась.       Вслед за прочим барахлом в ход пошли: второй подсвечник, ещё одно яблоко, мандарин, ваза с сухоцветами, какая-то из книг в твёрдом переплёте, деревянная статуэтка бога Хотэя, искусственное растение (благо, в пластиком горшке), толстенный журнал. Ёнджун надвигался стремительно, не давал продыху, однако непредвиденные осадки не настигали Субина — всё приземлялось либо поблизости, либо за ним, либо со свистом пролетало мимо.       Сопровождался вещепад тоже весьма оригинальными изречениями:       — Псих!       — Придурок!       — Конченый!       — Сукин сын!       — Помешанный!       — Жополиз четырёхглазый!       Чтобы не оставаться в долгу, Субин рванул к дивану. Ёнджун, метивший в стену над ним первой попавшейся книжкой, тут же оставил свою затею и метнулся следом.       Вцепившись пальцами в подушку, Субин уже замахнулся для удара, когда в голове что-то перещёлкнуло. Увидев красного, взъерошенного и взмокшего от гнева Ёнджуна, болтавшийся на нём пиджак, кажется, потерявший одну пуговицу, зацепившись глазом за пространство позади — за осколки тарелки, за разбросанные листья салата и раздавленные помидоры, за битые фрукты по разным углам комнаты, за опустевшие полки, — понял, что они вели себя хуже детей.       Вдруг по щеке прилетело подушкой — больше и тяжелее, чем у Субина. Носовые упоры съехали с носа, очки перекосило. Ёнджун ударил снова — и те отлетели. Субин выпрямился. Так продолжаться больше не могло.       Бросив подушку под ноги, перешагнул. Ёнджун отпрыгнул почти трусливо, ещё крепче вцепился в своё оружие. Задыхаясь, попытался пойти в наступление, но большие руки легли на плечи, удерживая.       — Отвали! — рявкнул Ёнджун, но резким и сильным толчком был брошен на диван.       Субин навалился сверху. Ёнджун не сдавался даже тогда. Чувствуя, что его пытаются загнать в капкан, отпустил подушку. Толкал Субина в грудь, в плечи, пытался отнять его руки, пинаться (честно говоря, в их паре Ёнджун был физически сильнее, так что Субину в какой-то мере повезло, что он устал)…       Субин, несмотря на яростное сопротивление под ним, только сильнее вдавливал грудью стиснутую между телами подушку. Ёнджун кряхтел, рычал, вскрикивал ещё какое-то время, но вскоре выбился из сил — только дышал тяжело и разъярённо, изредка пытаясь извернуться, рывком освободить путь к бегству.       Субин посмотрел ему в лицо. При желании Ёнджун мог освободиться — расцарапать щёки, ткнуть пальцем в глаз или ударить по ушам. Но Ёнджун этого не делал. И Субин знал, что не сделает.       Выгнувшись, будто змея, Ёнджун оглядел пространство над ним. Опустил голову, устремив одичалый взгляд перед собой. Вздох. Грудь ходит ходуном. Два. Глаза узнают лицо. Морщины на лбу разглаживаются. Три. Черты смягчаются. Перед Субином его Ёнджун.       Секунда молчания. Три.       — Иди сюда, придурок, — прошептал Ёнджун, обхватив его голову. Рывком дёрнул на себя — так, что они стукнулись зубами. Субин вытащил разделявшую их подушку, Ёнджун закинул ту подальше, — и две пары рук замельтешили по крепко прижатым друг к другу телам.              После разрядки Ёнджун, всё ещё запыхавшийся, почти трясущийся от бешеного сердца, притянул Субина. Тот опустил голову, вытянув шею и сведя лопатки. Лицо оказалось в плене ёнджуновых ладоней, и всё смешалось: в ушах раздавалось свистящее дыхание, грудная клетка расширялась и вновь опадала, влажные, искусанные губы с железным привкусом сжимали его.       Не разрывая поцелуй, Субин попятился. Ёнджун провёл пятернёй от затылка до макушки, ероша волосы, будто боясь, что Субин уйдёт. Не ушёл. Опустился на предплечья медленно и устало, накрыл такое же скользкое тело своим, слипся животами. Чувствовал, как утихомиривается ёнджуново дыхание, как восстанавливается пульс.       Через несколько минут отстранился. Спустился ещё ниже, лёг, прислонившись щекой к грудине, и расслабился полностью, став тяжёлым и мягким, как одеяло.       Взгляду (пусть и немного размыто) открылась их комната. Казалось, здесь пронеслось какое-то стихийное бедствие или воры в поисках, на чем нажиться, перевернули всё вверх дном. В общем хаосе оказалась и их одежда: в порыве страсти бросали вещи не глядя. Домашние штаны Субина валялись недалеко от пухлой подушки, разделявшей их тела в процессе борьбы, футболка приземлилась сверху, составляющие ёнджунова костюма нашлись в разных частях комнаты: брюки на ковре, майка под диваном, пиджак — наброшен на спинку. Чем дольше Субин наблюдал этот бардак, тем ленивее было вставать.       Ёнджун над головой снова набрал воздуха и шумно выдохнул, будто сдуваясь. Субин ощутил прикосновение к уху: Ёнджун невесомо водил пальцами по хрящу — так, как ему нравилось.       — Давно такого не было, а? — раздался в тишине севший голос.       — Да, — коротко отозвался Субин и опустил веки. Вспомнил о разговоре.       Молчание тянулось долго (или, может, ему так только казалось). «Сейчас. Сейчас скажу», — повторял про себя он, проглатывая ком в горле. Уже вдохнул, уже сжал губы, прежде чем вытолкнуть первое слово, как Ёнджун вновь заговорил:       — Ой, я тебя поцарапал.       — Где? — Субин разлепил веки и, оторвав голову от груди, скосил глаза на спину. Конечно, ничего не увидел.       — Ты не чувствуешь? — удивился Ёнджун. — Вот здесь. — Провёл пальцами по царапине. Немного щипало. — Кровь? Чёрт, извини меня.       — Плевать, — пробормотал Субин, снова опустившись на твёрдую грудь. — Ты только что швырялся в меня чем ни попадя — это пострашнее будет.       — И ни разу не попал. Поверь, если бы я хотел зашибить тебя, то непременно это сделал. Ты очень хорошая мишень — почти не двигаешься.       — Зашибить, что намеренно, что нет — одинаково опасно, — сказал Субин наставительно.       — Извини, — повторил Ёнджун. — Извини, что я безмозглый.       — Ну перл про «жополиза очкастого» ты выдал — значит, мозг работает.       Ёнджун прыснул смешком ему в макушку. Снова взъерошил волосы.       — Кстати, как думаешь, очки целы? — вспомнил Субин.       — Куплю тебе новые.       — И тарелки…       — Всё куплю, — бросил Ёнджун небрежно.       Субин снова молчал. Считал вдохи под ухом и думал, что хотел бы провести так вечность.       Вдруг грудь подпрыгнула на долю секунды — Ёнджун хмыкнул. Субин повернул голову, упёршись подбородком в кость, и любопытно приподнял брови.       — Я говорил, что ты секси, когда злишься?       — Когда злюсь? — Субин попытался повторить то выражение лица, хотя помнил его плохо. До лет двадцати четырёх он даже не подозревал, что способен на крик — только Ёнджун мог разбудить в нём столь сильное чувство, позволить ему прорваться, обрести голос.       — Выглядишь так, будто я запретил есть десерт до ужина, — рассмеялся Ёнджун, щекоча большими пальцами щёки.       Субин не оставил попыток выразить злость лицом, но те вызвали только смех.       — У тебя запор?       — Иди ты, — фыркнул Субин с деланной обидой. Плохой из него актёр.       — Нет, учти, когда ты реально злишься — знаешь, не начинаешь трещать и таращиться, а смотришь так, с тихой яростью, — я готов устроить долбанный секс-марафон.       — Ты переоцениваешь мои возможности. Да и рожа, кажется, всего один раз так корчится…       — Ничего страшного. Если захочу, я найду способ тебя вывести. Усёк?       — Ага, — отозвался Субин рассеянно. Приподнявшись на локтях, провёл носом по ключицам и оставил поцелуй на шее, под челюстью. Ёнджун млел.       Отстранившись, Субин завис на уровне его лица.       — Прости, что нагрубил тебе.       — Не надо, — отрезал Ёнджун, морщась. — Пожалуйста, не делай всё слишком сложным.       Субин выполнил его просьбу.              Какое-то время он не выносил эту историю на сессиях. Потому что после неё всё вроде бы налаживалось — конечно, не в полном смысле этого слова, но стало определённо лучше, чем было. Ёнджун стал менее расторопным, стал чутче к словам и действиям Субина. Он всё реже ставил мужа перед фактом, чаще задавал вопросы. Субин отвечал, пусть каждый новый совет давался с трудом, поскольку был очередным напоминанием о дне «Х». Однако попытки поговорить снова почти забросил. Потому что Ёнджун по-прежнему уставал. И старался, несмотря на усталость. Ради него.       В тот день Субин думал, что поговорит о другом. Снова расскажет, что не смог, снова получит рекомендации, которые дал бы и сам, но услышать от другого человека было необходимо. Однако, сев в кресло напротив специалистки, — той, что пару месяцев назад случайно увидела его состояние воочию, застав, как Субин уснул на середине фразы, — вспомнил о царапине на спине (трёх параллельных друг другу, если быть точным) и выложил все карты.       — Я психотерапевт. Я работаю с людьми: учу их, как разговаривать, как не переходить на личности, как не насиловать друг другу психику, — рассуждал он вслух. — А сам… мы разгромили гостиную. Мы били посуду и швырялись предметами. Мы орали, как ненормальные. А потом… — Он опустил взгляд, сглотнул. — В общем, было жарко. И неадекватно. В адекватных отношениях такого быть не должно. Мне ли это не знать?       Женщина улыбнулась иронии. Постучала ручкой по планшету.       — Давайте остановимся на слове «должно». Откуда оно? Кто сказал, что в здоровых отношениях не бывает громких ссор? Что люди, которые любят друг друга, не могут швырять вещи, а потом заниматься сексом? Это очень узкая картинка. И вы, как специалист, знаете, что у каждой пары — свой диапазон допустимого. Ваш с Ёнджуном — шире, чем у некоторых. Но это не значит, что он ненормальный. Это значит, что вы другие.       Вы сказали, что переживаете, потому что вы психотерапевт, а у вас такие ссоры. Но задайте себе вопрос: если бы ко мне пришёл клиент и рассказал ту же историю, что бы я ему ответил?       Субин задумался.       — Что их отношения не идеальны, но это не значит, что они плохи. Что важно не то, как они ссорятся, а то, могут ли они после ссоры говорить.       — Вы говорили после ссоры?       — Нет, — ответил Субин тихо, опустил взгляд в пол. — Вернее, не говорили о главном. Я пытался извиниться и… я был близок к тому, чтобы поднять тему отъезда.       — И что же помешало?       — Ёнджун попросил не делать всё слишком сложным. И да, думаю, если бы я заговорил в тот момент, всё действительно стало бы слишком сложным. Думаю, даже если бы хватило сил высказаться, сил разбираться не осталось бы. Вот, что я подумал…       — Вы боитесь, что если заговорите, то разрушите то, что с таким трудом восстановили?       — Да. Потому что правда — она сложная. А он просил не усложнять. И я… я не знаю, как сказать правду, чтобы она не разрушала. Я учу клиентов, что правда не разрушает — разрушает молчание. Но здесь… здесь я не уверен.       — Вам кажется, что Ёнджун не выдержит вашей правды?       — Я боюсь, что он воспримет это так, будто недостаточно старается. Или что его старания тщетны. Он на пределе. И моя правда может его очень больно ранить.       — Вы тоже на пределе, — констатировала психотерапевт. — Вы говорите, что молчите, чтобы не разрушать. Но какие последствия имеет ваше молчание сейчас?       — Я злюсь на Ёнджуна. Вернее, на себя, но через него… И он не знает, почему я злюсь. Думает, это из-за быта, из-за того, что он какой-то не такой… А это из-за меня. Потому что я трус.       — Вы не трус, — возразила женщина. — Вы человек, который пытается защитить того, кого любит. Вопрос лишь в том, нуждается ли ваш близкий в защите? Может быть, он сильнее, чем вы думаете? Может быть, ваша правда — не враг? Может, она поможет найти выход? Сплотит вас?       Субин молчал. Долго. Думал о Ёнджуне. Потом кивнул самому себе.       — Я попробую. Не знаю, когда. Но попробую.              Он не успел.       После сессии решил не загонять себя в рамки, не ставить сроков, не давать обещаний, которые не сможет выполнить. Так прошла ещё неделя — самая спокойная за последнее время.       А в среду Ёнджун написал, что задержится. Субин ещё тогда заподозрил неладное, но списывал всё на тревогу. Когда же Ёнджун явился с шампанским, всё стало ясно без слов. Командировке — быть. Отъезду — быть. Только Субину быть в США не хотелось.       Он пил за компанию, слушал, улыбался кротко. Но самонадеянно было считать, что Ёнджун, находясь рядом с Субином восемь лет, живя вместе который год, не заметил бы странности.       — Что случилось? — сказал Ёнджун, поставив бокал на стол. Изменился в лице: видимо напрягшись, кусал изнутри щёки.       — Всё в порядке, — пробормотал Субин быстро, коротко глянув из-под новых очков.       — Ты не рад?       — Я рад, — возразил он, сделав ударение на последнем слове. Прозвучало фальшиво. — Я рад, — повторил тише для убедительности.       — Ты не рад, — сказал Ёнджун с интонацией человека, не дающего себя надурить.       Субин поставил бокал на стол. Сел ровно, уперев руки в колени. Выдохнул, опуская плечи. И сдался.       — Я не хочу ехать, — пробормотал он, не веря, что произносит эти слова. — Тот месяц в Штатах… Это был ад. Я очень устал. Я скучал по Корее, по дому каждый день, каждую ночь. Я чувствовал себя чужим. Но сейчас, даже вернувшись, не могу быть счастлив, потому что это висит надо мной, как Дамоклов меч. Это всё так быстро, что я… я чувствую себя загнанным в ловушку. Прости.       Субин поднял глаза. Ёнджун смотрел в лицо пристально, плотно сжав челюсти.       — В ловушку, значит… — повторил он негромко и жутко.       — Я думал, что это пройдёт. Думал, это мандраж. Думал, если я буду делать вид, что всё хорошо, достаточно долго, то и сам поверю, что всё в порядке, — затараторил Субин, выставив подрагивающие от волнения руки. Лучше бы Ёнджун накричал на него. Лучше бы расколошматил что-нибудь, чем продолжал на него так смотреть.       — Не поверил? — спросил Ёнджун, приподняв бровь. Субин знал и это его лицо — как бы говорящее «я уже сделал выводы, подтверди мои догадки». Обычно это раздражало. Теперь — почти ранило.       — Нет, — ответил Субин нехотя, но честно.       Ёнджун отодвинулся, встал со стула. Шагнул в сторону раздвижной двери.       — Что ты собираешься делать?       — А что я должен делать? — бросил Ёнджун резко, развернувшись.       — Ёнджун, прошу, давай не будем ругаться… — Субин выдохнул, подтягивая очки к переносице и прикрывая веки.       — Давай не будем! Давай не будем ругаться! Кто ругается? — продолжил Ёнджун на повышенных тонах. — Только скажи мне: для чего я всё это делал? Почему я бегал, договаривался, согласовывал? Чтобы сейчас услышать, что ты не хочешь ехать?       Субин вдохнул, открыл рот, снова закрыл. Кажется, что бы он ни сказал — всё только раздует пламя ссоры. Ёнджун уже завёлся и его нельзя остановить.       — Я делал всё, потому что думал, что ты со мной. Что мы оба этого хотим. А теперь выясняется, что я веду тебя на казнь! Что для тебя это каторга!       — Не ведёшь, — проговорил Субин, но Ёнджун уже не слышал.       — Ты поэтому так говорил со мной последнее время? — вдруг вспомнил он, поражённый собственным открытием.       — Как?       — Через губу. Как с врагом!       — Нет.       — Почему нет? Хочешь сказать, у меня со слухом проблемы? Или, может, раз я не начитался умных книжек про отношения, то я не знаю, как это работает?       — Причём здесь это? — умоляюще вопрошал Субин. — Послушай…       — Нет, это ты послушай! — вспыхнул Ёнджун. В голосе слышалась обида. — Ты сделал предложение — не я. Ты предложил брак — не я. Ты заговорил про Штаты и родню там — не я. Ты сказал «нам нужно будет время, чтобы адаптироваться» — снова ты, не я. Потому что я могу хоть до конца дней своих жить в Корее в каком угодно, мать его, статусе! Но ты убедил меня, что всё возможно, что мы справимся. И я тебе поверил.       Договорив, Ёнджун поумерил пыл. Уголки губ дрожали, он отвернулся, смотря куда-то в угол, пытался сохранить лицо. Субин вышел из-за стола, шагнул к нему, хотел обнять, но Ёнджун отшатнулся, толкнув в плечо.       — Ты мог сказать «нет». В любой момент. Ты мог остановить всё это, когда у нас ещё было время! Но ты молчал. Почему ты молчал?       Субин чувствовал себя моральным уродом. Казалось, лучше провалиться под землю, чем отвечать. Но Ёнджун ждал.       — Потому что ты слишком… — он не окончил фразы. «Потому что ты слишком много на себя берёшь», «потому что ты слишком торопишься», «потому что ты слишком ранимый, и я вижу это даже сквозь твой панцирь» — эти мысли кружили в голове, на кончике языка, но Субин не мог себе позволить произнести их вслух. Потому что любое «слишком» прозвучит как «ты виноват». А он не хотел обвинять — хотел объяснить.       — Слишком? Слишком что? — поймал Ёнджун на слове. Лицо исказилось в горькой улыбке. Субин ранил его. Не хотел, но ранил.       — Забудь. Пожалуйста, давай начнём всё сначала. Давай остановимся и вернёмся к этому разговору, когда…       — Не вернёмся, — оборвал Ёнджун резко. — Мне нечего тебе сказать.       — Ёнджун…       — Оставь меня в покое.       Ёнджун дошёл до кабинета. Субин смотрел ему в затылок, когда дверь задвинулась, разделив их мир, как упавшая гильотина отделяет голову от туловища. Субин остался наедине со своей никчёмностью, своей трусостью и виной.              За годы совместной жизни перепалки чаще начинались с Ёнджуна — просто иссякало терпение и силы, чтобы подавить раздражение. Субин попадал под раздачу как самая близкая и безопасная мишень. Обычно он не давал столь же «заряженных» эмоциональных ответов, не давал ссоре продолжиться — создавал пространство, в котором Ёнджун сам осознавал, что переборщил. И хоть доходило до того быстро, признавал оплошность крайне неохотно — мешала гордость. В какой-то момент, остыв, просто возвращался. И Субин не ждал извинений, но получал и не останавливал, когда слышал. Позволял себя обнять, а разногласиям затеряться в памяти.       Но в этот раз провинился Субин. И пусть быть тем, кто наломал дров, было непривычно и доставляло мало удовольствия, он считал нужным извиниться. Но перед тем дал Ёнджуну то, о чём тот просил — избавление от его общества. Хотя бы на несколько минут, чтобы остыть… Впрочем, не знал, сколько времени будет достаточно, чтобы отойти от услышанного.       Через десять минут молчаливого наблюдения за выдыхающимся на столе шампанским в бокалах, вслушивания в звуки за стеной в попытках предположить, чем Ёнджун занят, Субин встал с дивана. Пройдя по коридору, зашёл в спальню. Открыл шкаф и, сев на корточки, выдвинул самый нижний ящик, где сейчас хранились утеплённые вещи, которые вряд ли могли понадобиться в ближайшее время. Субин сунул руку под стопку брюк, нащупал углы небольшой коробки и сжал ту в ладони, пряча. Задвинув ящик, пошёл обратно.       Конечно, он мог бы спрятать подарок и в бельевом ящике. Вот только если Ёнджун обычно вообще тот не трогал, то Субина преследовала странная метаморфоза: сколько он ни напоминал себе (левый ящик — Ёнджуна, правый — его… или наоборот?), сколько ни записывал, сколько ни выслушивал ворчание — вечно путал именно бельевые ящики. Так что и гарантировать, что Ёнджун по ошибке не обнаружит презент раньше времени, не мог.       Прежде чем войти, Субин какое-то время мялся у порога. Наконец взялся за ручку и сдвинул створку. Звук не мог не привлечь внимание: Ёнджун, сидя за ноутбуком, окинул его недобрым взглядом, но тут же отвернулся, всем видом демонстрируя, что он ему безразличен.       Субин шагнул смелее и остановился напротив стола, не сводя глаз с мужа.       — Что делаешь?       Тот промолчал. Субин повторил вопрос.       — Уйди, я занят.       — Чем?       — Пытаюсь найти способ всё отменить, — сказал Ёнджун после короткой паузы. Стиснул челюсти и стал листать более нервозно.       — Что?       — Я не буду жить в Штатах один целый год. И мне плевать, в какую цену это станет.       — Не плевать.       — Плевать.       Субин закрыл крышку ноутбука, зажав пальцы Ёнджуна между экраном и клавиатурой. Ёнджун метнул испепеляющий взгляд.       — Ты не будешь рисковать карьерой, — произнёс Субин твёрдо.       — А что ты предлагаешь? — набросился Ёнджун ядовито.       — Успокоиться и выслушать меня. Я понимаю, что ты расстроен. Что ты чувствуешь себя преданным. Что ты злишься — и ты имеешь полное право злиться. Но нельзя кидаться в омут с головой. Дай мне шанс объясниться. Пожалуйста.       Ёнджун смотрел на него пристально и хмуро. Долго. Потом выдохнул, закрыл ноутбук и отодвинулся на кресле.       — Хорошо, давай поговорим.       Они сели на диван у противоположной стены. Он был гораздо меньше, чем тот, в гостиной, и всегда стоял здесь больше как часть интерьера. Хотя, бывало, Ёнджун мог задремать на нём, сложившись углом (а потом жаловаться на затёкшую шею).       Сейчас его некрупный размер играл даже на руку: хотели они того или нет, но сидеть пришлось близко, касаясь коленями.       — Сейчас я попрошу тебя меня выслушать и не обижаться, даже если очень захочется. Если я говорю что-то, что возмущает тебя или вызывает вопросы, — скажи мне об этом, но постарайся не рубить с плеча. Договорились?       — Ближе к сути, — бросил Ёнджун, поставив локоть на спинку дивана и подперев голову рукой.       — Хорошо. — Субин посмотрел куда-то перед собой, собираясь с мыслями. — То, что я сказал о своём нежелании ехать, не значит, что я отправлю тебя туда одного. Я бы ни за что на свете не отправил тебя одного в другую страну на целый год, пусть даже у тебя там есть родственники.       Ёнджун смягчился. Вряд ли боялся, но, похоже, учитывал небольшую вероятность, что Субин оставит его решать проблемы в одиночку. Вот глупый.       — И я не говорил, что не поеду из-за этого.       — Как тогда ты поедешь? Какой смысл в этом насилии над собой? — сходу засыпал его вопросами Ёнджун.       — Не всё в жизни проходит гладко. Результаты редко достигаются из зоны комфорта, так что из неё стоит выходить. Да и любому скачку в развитии предшествует кризис, так что… Иногда это нужно просто пережить.       — Ты сказал, что этот месяц был для тебя адом. Как ты собираешься прожить этот год? — не унимался Ёнджун.       — Я не знаю, — сказал Субин откровенно.       — Тогда я вообще не понимаю. Ты не хочешь ехать, но собираешься, и говоришь мне, что не хочешь, именно сейчас… Когда я не знаю, как тебе помочь.       — Ёнджун, я не прошу о помощи. Я не прошу тебя ничего решать.       — А я не смогу спать спокойно, зная, что тебе плохо.       — Мне было плохо, — поправил Субин. — Но и последние недели не лучше. Я рассказал обо всём, потому что устал лгать. Себе и тебе. Ну, и потому что, кажется, время не оставило выбора…       — Тогда зачем ты вообще врал? Кроме того, что пытался себя в чём-то убедить… Почему лгал мне? Я думал, что если кому-то из нас больно и страшно, то мы говорим об этом. А теперь я узнаю, что меня боится даже самый близкий мне человек.       — Я тебя не боюсь, — повторил Субин. — Но ты бы воспринял мой страх перед отъездом как личный провал. Даже сейчас ты это воспринимаешь, как проблему, которую нужно решить. Но ты не сможешь решить всё, не сможешь отменить мою тревогу, не потому что стараний недостаточно, а потому что иногда что-то бывает просто так.       Ёнджун смотрел на него молча. Глаза блестели, но быстро высохли.       — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — прошептал он в бессилии.       — И я буду счастлив. Мы будем, — сказал Субин утвердительно. — Просто сбавь скорость. Выдохни. Дай и мне побыть у руля. Иначе ты надорвёшься, и мы рискуем потерять друг друга.       Ёнджун молчал. Субин знал это молчание: не обиженное, не наказательное, а то, когда Ёнджун действительно слушает и размышляет. Редкий дар для человека, привыкшего всё решать на бегу.       Субин прочистил горло, привлекая к себе внимание. Сжал коробку в кулаке крепче.       — У меня есть подарок.       Ёнджун приподнял брови. Не обрадовался, но его хотя бы получилось отвлечь.       Субин развернулся полубоком, откинул крышку, и взгляду предстали кольца — серебряные, не вычурные, без камней, почти незаметные. Но Ёнджуну должны были понравиться.       — Ты серьёзно? — сказал он. Тон голоса не выражал восторга, да и в лице, на первый взгляд, он не изменился. Однако Субин видел, как в глазах и изгибе губ отразилась тихая радость от осуществления тайной мечты, которую никогда не говорил вслух, на исполнение которой не возлагал надежд.       — Они дорогущие, — добавил Ёнджун следом, садясь ближе, разглядывая подарок, будто музейный экспонат.       — Я знаю — я их уже купил.       Конечно, когда Субин только начинал подыскивать кольца, ценник показался завышенным. Но это был один из любимых ювелирных брендов Ёнджуна (по крайней мере, так Субин предположил, тайком рассматривая его коллекцию украшений), так что этот факт стал решающим в вопросе покупки.       — Ты наденешь первым или я? Знаю, что с большим опозданием, но…       — Надевай, — перебил Ёнджун, протянув руку с растопыренными пальцами.       Субин кивнул. Достал то кольцо, что меньше, и надел. Не было фейерверков в груди, трясущихся рук, слёз. Но Ёнджун смотрел на свою кисть, не отрываясь, и, кажется, был счастлив.       — Теперь ты, — подсказал Субин.       — И без очкастых знаю, — в шутку проворчал Ёнджун, не в силах налюбоваться обновкой. Потом всё-таки переключил внимание. Достал второе кольцо и, надев на безымянный палец, не отпускал данную руку. Усмехнулся, поднял глаза на мужа. — Ну что, теперь точно навсегда?       — Навсегда, — подтвердил Субин — негромко, между ними.       Ёнджун потянулся к нему. Субин, подхватив другую руку, прильнул губами к его. Не важно, что будет потом. Главное, что они вместе.