Сто причин

Ночная закусочная на окраине Саут-Парка в половине первого ночи выглядела ровно настолько паршиво, насколько можно было ожидать. Тусклый неон выхватывал из темноты липкие столы с отколотыми углами, продавленный линолеум в пятнах кофе, который здесь никто не вытирал, судя по всему, с прошлого десятилетия. За стойкой уже час никто не появлялся — то ли работник свалил через чёрный ход, то ли просто спрятался в подсобке и молился, чтобы два придурка за столиком у окна наконец заткнулись. За окнами выла февральская метель. Снег швыряло в стекло пригоршнями, и каждый порыв ветра заставлял старые рамы жалобно поскрипывать. Парковка давно превратилась в однородное белое поле, и даже следов от машины, на которой они сюда приехали, уже не было видно. Только столб с вывеской «Круглосуточно» отчаянно мигал неоновой трубкой. — Я тебя убью, Картман. — Скучно, Кайл. Нового ничего не придумаешь? Кайл сидел за столиком у окна, уткнувшись лицом в ладони. Его зеленая ушанка съехала набок — когда он в ней входил в закусочную, она сидела идеально ровно, но за час препирательств успела перекоситься так, будто её крутили в стиральной машине. Рыжие кудри торчали во все стороны, и Кайл чувствовал, как от этого дурацкого положения начинает затекать шея, но сил поднять голову не было. Напротив развалился Эрик Картман — сине-жёлтая шапка с помпоном, тесная куртка, которая, кажется, трещала по швам. Он сидел, развалившись на двух стульях сразу, и даже не думал скрывать, что ему глубоко плевать на то, что они застряли в этой дыре до утра. — Если бы ты не начал спорить про этих долбаных карликов, мы бы уже были дома, — процедил Кайл сквозь зубы. Голос звучал глухо из-за ладоней. — Если бы ты не был таким упрямым ослом и признал, что теория про азиатских карликов — чистая правда, мы бы вообще никуда не поехали! — Картман для убедительности стукнул кулаком по столу, отчего пластиковая солонка подпрыгнула и завалилась набок. — Там нет никакой логики! — А в твоей шапке есть логика? Она уродская! — Она не уродская! Кайл наконец поднял голову и уставился на Картмана с такой ненавистью, что обычный человек на месте Эрика уже побежал бы прятаться за стойку. Но Картман был не обычным человеком. Он только оскалился в ответ и пододвинулся ближе, будто принимая вызов. Спор был привычным, почти ритуальным. Как утренняя чистка зубов — обязательно, даже если зубы уже выпали. В закусочной было тихо. Только гудел старый холодильник за стойкой — ритмично, с присвистом. Где-то капала вода из крана, и этот звук начинал действовать Кайлу на нервы даже сильнее, чем голос Картмана. Снег за окнами всё валил и валил, дороги давно не было видно, телефон ловил только одну палку, и становилось окончательно понятно — ближайший час-два, а то и все три, они отсюда не уедут. Картман, кажется, тоже это понял. Он перестал ёрзать, уставился в окно на секунду, а потом полез в карман куртки. С таким выражением лица, будто собирался достать что-то невероятно важное. Вытащил потрепанный синий блокнот с оторванной обложкой и пружиной, которая норовила впиться в ладонь. — Это что? — лениво поинтересовался Кайл, проводив блокнот взглядом. — Дневник? Записываешь свои гениальные мысли, чтобы не забыть? — Список. — Список чего? Продуктов? — Кайл попытался изобразить сарказм, но голос звучал устало. — Причин, по которым я тебя ненавижу. Кайл замер. Потом медленно поднял голову и уставился на Картмана. Тот сидел с самым довольным видом, поглаживая блокнот. — Ты ведёшь список причин, по которым меня ненавидишь? — Ага. С третьего класса. Систематизация — это важно. — Ты больной. — Слушай, нам всё равно торчать тут часа два. Хочешь, почитаю? — Нет. Картман пожал плечами и отвернулся к окну, делая вид, что ему всё равно. Но Кайл видел краем глаза, как тот поглядывает на него, выжидая. Картман никогда не умел ждать — он всегда был плохим актёром в сценах, где нужно было изображать равнодушие. Сейчас он сидел, барабанил пальцами по блокноту и делал вид, что снег за окном — самое интересное зрелище в его жизни. Кайл смотрел на него и понимал, что через пять минут начнёт сходить с ума от тишины. Тишина в компании Картмана была хуже, чем тишина в компании кого угодно другого. Потому что обычно Картман просто не давал ей возникнуть, а когда давал — это значило, что он что-то задумал. Или просто ждал, пока Кайл сдастся. Кайл сдался. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь к окну и делая вид, что ему тоже всё равно. — Читай. Но если там будет что-то про мою маму, я встану и уйду. — Куда? В метель? — В туалет хотя бы. Картман хмыкнул. Раскрыл блокнот, пролистнул несколько страниц, исписанных его корявым почерком, и принял позу актёра, читающего Шекспира перед королевским двором. Даже горло прочистил для убедительности. — «Сто причин, почему я ненавижу Кайла Брофловски». Номер один: твоя шапка. Она уродская. — Ты уже говорил. — Она настолько уродская, что я повторю. Номер два: ты вечно строишь из себя самого умного. Номер три: когда ты злишься, у тебя дёргается бровь. — Не дёргается! — Кайл почувствовал, как что-то дёрнулось над левым глазом, и прижал ладонь к лицу. — Ещё как дёргается. Расслабь лицо. Кайл закатил глаза, но бровь всё-таки проверил — провёл пальцами, убеждаясь, что всё на месте. Картман продолжил с явным удовольствием. Он даже привстал на стуле, чтобы читать с большей помпой: — Номер четыре: ты слишком быстро бегаешь. На физре это бесит. Все носятся как угорелые, а ты как будто вообще не напрягаешься. Номер пять: ты никогда не даёшь списать домашку. Номер шесть: ты произносишь «Это неправильно!» так, будто я предлагаю тебе взорвать школу. Кайл открыл рот, чтобы возразить, но Картман ткнул в него пальцем, приказывая молчать. — А ты предлагал? — Один раз! И это было справедливо! Гаррисон заслужил, чтобы его стол взлетел на воздух. Кайл представил себе это. Стол мистера Гаррисона, который помнил ещё, наверное, открытие Америки, тяжёлый, дубовый, с вырезанными именами учеников из девяностых. И Картман с каким-нибудь самодельным взрывным устройством. — И чем же он заслужил? — Он скрывал от всего класса, что инопланетяне уже высадились в Денвере! — Картман аж подпрыгнул на стуле от возмущения. — Целый месяц я собирал доказательства, составил подробный доклад, а он даже слушать не стал! Сказал, что я выдумываю и чтобы я сел на место! А они тем временем могли дать мне доступ к передовым технологиям! И из-за него я опоздал к контакту! Кайл потёр переносицу. За этим жестом скрывалась глубокая усталость от жизни. — То есть ты хотел взорвать его стол, потому что он не поверил в инопланетян? — Потому что он заслужил! Это был акт справедливости! — выдал он и ткнул пальцем в блокнот. — Ладно, не перебивай. Номер семь: твой брат — канадец. Это не твоя вина, но я записываю. — Айк крутой. — Ага, для канадца, — отрезал Картман. — Номер восемь: ты всегда поднимаешь руку на уроках. Номер девять: учителя тебя слушают. — Я просто говорю по делу. — Нет, ты говоришь так, что они соглашаются, — Картман прищурился, глядя на Кайла с подозрением. — Это какая-то магия. Или еврейский заговор. Вы там все собираетесь по субботам и учитесь гипнозу? — Картман. — Молчу-молчу. Номер десять: ты еврей. Кайл закатил глаза. — Гениально. Ты вёл список шесть лет и только на десятом месте допёр до этого? — Не перебивай, — Картман наказательно щёлкнул пальцами. — Ты думаешь, я просто написал «еврей» и всё? Нет. Тут примечание. Смотри, — он поднёс блокнот поближе к лицу, будто зачитывал важный исторический документ. — «Кайл — еврей. Я мог бы написать это первым пунктом, потому что это очевидно и бесит по умолчанию. Но если бы я написал это первым, вы бы подумали, что у меня больше нет аргументов. А они есть. Сто штук. И десятый пункт — просто напоминание, что даже если убрать все остальные причины, эта всё равно останется. Базовая комплектация». Кайл промолчал. Снег за окном валил всё сильнее, и где-то в темноте завывал ветер так, будто оплакивал всех, кто застрял в этом городе в такую ночь. Кайл слушал Картмана вполуха, но где-то внутри начало зарождаться странное любопытство. Картман реально сидел и записывал это всё годами. Сотня пунктов. Это ж сколько времени надо, чтобы придумать сто способов сказать «ты бесишь»? Ближе к двадцатым номерам Кайл поймал себя на том, что ему становится интересно. Не потому что ему нравилось слушать про свои недостатки. А потому что это был Картман. Картман, который потратил годы на систематизацию своей ненависти. Это было настолько тупо, что почти мило. Почти. — Номер двадцать три: твоя мама, — продолжил Картман, перелистнув страницу. Кайл внутренне напрягся. — И что там? Картман посмотрел на страницу, потом на Кайла, потом снова на страницу. — Ты знаешь. Она истеричная сука. — И что? — Ничто, — Картман пожал плечами. Кайл помолчал. Потом хмыкнул. — Ладно. Принимается. — Серьёзно? — Картман удивился так, будто Кайл только что согласился съесть червяка. — Ты не будешь спорить? — А смысл? — Кайл откинулся на спинку стула и уставился в потолок, где мигала неоновая лампа. — Ты всегда её ненавидел. Я с этим живу уже много лет. — Хм, — Картман почесал затылок, сдвинув шапку набок. — Странно. Обычно ты начинаешь орать, когда я про твою маму. — Устал орать. — Бывает. На секунду в закусочной повисла тишина. Настоящая, не враждебная. Просто тишина двух людей, которые застряли в метели и устали ненавидеть друг друга хотя бы на минуту. Картман первым нарушил молчание: — Номер двадцать четыре: когда я шучу, ты не смеёшься, а начинаешь читать лекции. — Потому что твои шутки обычно про расизм, сексизм и прочую херь. — Это смешно! — Это не смешно! — Номер двадцать пять: у тебя нет чувства юмора! — Есть! Просто твои шутки отвратительные! — Номер двадцать шесть: ты бываешь прав. Это бесит больше всего. Кайл хмыкнул, и в этом звуке проскользнуло что-то похожее на удовлетворение. — А вот это уже комплимент. — Это не комплимент, это констатация факта, — Картман ткнул пальцем в страницу. — Идём дальше. Номер двадцать семь: когда ты прав, ты улыбаешься своей дурацкой улыбкой. Кайл непроизвольно улыбнулся. Картман ткнул в него пальцем: — Вот! Прямо сейчас! Эта! — Нормальная у меня улыбка. — Нет. Она слишком довольная. Номер двадцать восемь: ты никогда не признаёшь, что я бываю прав. Даже когда я прав. — Когда это было? Картман театрально откинулся на стуле. — Вот! Прямое доказательство! Ты даже не можешь вспомнить ни одного раза, потому что их не было в твоей голове, но они были в реальности! — В реальности не было. — Были! Список тянулся дальше. Картман читал монотонно, но с каким-то странным удовольствием, будто перебирал коллекцию марок или редких камней. Пункты про то, как Кайл громко жуёт — Кайл был уверен, что жуёт нормально, но Картман описал это так красочно, что на секунду закралось сомнение. Про то, что он слишком высокий — Картман просто низкий, и это его личная проблема, а не Кайла. Про то, что он дружит со Стэном — а что, со Стэном дружить нельзя? Стэн хотя бы нормальный человек, в отличие от некоторых. Где-то к сороковому пункту Кайл перестал огрызаться и просто слушал. Это было похоже на какой-то странный подкаст. «История одной ненависти в ста главах». Ведущий — Эрик Картман, главный герой — Кайл Брофловски, который даже не подозревал, что его жизнь так тщательно документируется. Картман дошёл до сорок пятого и вдруг запнулся. Кайл заметил это — пауза была всего на секунду, но в монотонном чтении она прозвучала как гром среди ясного неба. — Номер сорок пять: однажды ты пришёл ко мне на день рождения, — Картман посмотрел на страницу, потом быстро перевёл взгляд в окно. — Во втором классе. Я пригласил весь класс, пришёл только ты, потому что остальные устроили мне бойкот. И то, потому что мама заставила. Кайл помнил этот день. Мама действительно заставила — она всегда заставляла его ходить на дни рождения одноклассников, даже тех, кого он терпеть не мог. «Надо быть вежливым, Кайл», — говорила она. И он шёл, сжимая в руках подарочный пакет, и мечтал только об одном — чтобы всё поскорее закончилось. — Помню. — Ты принёс дурацкие фломастеры. — Ага. Картман замолчал. Он всё ещё смотрел в окно, на кружащийся снег, и Кайл видел его отражение в тёмном стекле — какое-то странное, задумчивое. — Я их потом потерял. — Бывает. Пауза затянулась. Кайл уже хотел спросить, что там дальше по списку, как вдруг Картман заговорил снова: — На самом деле не потерял. — Что? Картман по-прежнему не смотрел на него. Голос звучал буднично. — Фломастеры. Не потерял. Они у меня до сих пор валяются где-то. Выкинуть всё руки не доходят. Кайл повернул голову и уставился на него. Картман сидел, уткнувшись в окно. — Ты хранишь фломастеры, которые я подарил тебе во втором классе? — Нет, — Картман дёрнул плечом. — Я просто не выкидываю всякий хлам. У меня дома бардак. Там такое найти можно — волосы динозавра. — Картман, это смешно. — Что смешного? — Картман наконец повернулся. — Ты подарил говно, я его не выкинул. Никакой драмы. Просто руки не дошли. Кайл фыркнул. Потом фыркнул ещё раз. И вдруг понял, что улыбается — не той довольной улыбкой, про которую говорил Картман, а самой обычной, человеческой. — Ладно. Читай дальше. Картман подозрительно на него покосился — видимо, пытался понять, не смеётся ли Кайл над ним — но продолжил. — Номер сорок шесть: когда я болею, ты радуешься. — Не радуюсь. — Радуешься. У тебя лицо становится счастливое. Кайл представил своё лицо в дни, когда Картмана нет в школе. Наверное, действительно становится счастливое. — Потому что в классе тихо. — А, то есть моё отсутствие делает класс лучше? — Ну… да? — Сволочь, — Картман сказал это без злости. — Номер сорок семь: когда ты болеешь, в классе скучно. — Потому что я — душа компании? — Потому что спорить не с кем, — Картман загибал пальцы: — Кенни молчит. Стэн ленится, ему проще в телефоне сидеть. С Баттерсом спорить бессмысленно — он сразу соглашается. Остальные тупые. — А я не соглашаюсь? — Ты никогда не соглашаешься. Даже когда я прав. С тобой хоть весело. — Я польщён. — Не льсти себе. Они помолчали. Гул холодильника заполнял тишину, и к нему примешивалось тихое посвистывание ветра за окном. Где-то далеко, сквозь снежную круговерть, начало проглядывать что-то похожее на свет фар, но пока ещё слишком далёкое. Картман смотрел в блокнот, водил пальцем по строчкам, но не читал вслух. Кайл ждал. Что-то подсказывало ему, что самое интересное — впереди. — Сорок восемь, — тише сказал Картман, не поднимая глаз. — Ты единственный, кто готов давать мне отпор в любое время суток. Поэтому я с тобой и спорю всё время. Кайл поднял бровь. — Это причина меня ненавидеть? — Ну… — Картман замялся, всё ещё глядя в бумагу. — Не знаю. Я ещё не решил, в какую категорию это записать. Поэтому оно в конце. — Категории? — Ага, — Картман оживился, видимо, радуясь возможности объяснить свою систему. — Есть «внешность» — это про шапку, про рост, про нос. Есть «поведение» — про то, как ты жуёшь и как споришь. Есть «еврейские штучки» — ну, это понятно. Есть «школа». А это… — он постучал пальцем по сорок восьмому пункту. — Это непонятно что. Кайл усмехнулся. — Может, заведёшь новую категорию? «Почему я на самом деле… — Закрой рот, Брофловски. — …не так уж и ненавижу Кайла»? — Я сказал закрой рот! Картман захлопнул блокнот с такой силой, что пружина жалобно звякнула, и сунул его в карман. Кайл улыбался. Улыбка была широкая, искренняя, и он даже не пытался её скрыть. — Дай угадаю, — сказал он, откидываясь на стуле и складывая руки на груди. — Дальше там идут пункты, которые ты сам стесняешься читать? — Ничего я не стесняюсь, — Картман дёрнул плечом и уставился в окно. — Просто ручка сломалась. — Сломалась? — Ага. Я нажимал на неё, когда писал самый бесячий пункт про тебя, и она взяла и сломалась. Пружинка вылетела, механизм заклинило. Пришлось выкинуть. — Самый бесячий пункт — это какой? — Не твоё дело. — А про что? Хоть намёк. Картман посмотрел на него исподлобья. В глазах мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли смущение, то ли всё вместе. — Про то, что ты… — он запнулся и махнул рукой. — Забей. Кайл хмыкнул, но решил не давить. В конце концов, у них впереди ещё куча времени, пока шериф доберётся через эту метель. Можно будет ещё почитать. Или не почитать. Но любопытство уже засело где-то под ложечкой. Снег за окном всё падал. Где-то вдалеке завыла сирена — похоже, полиция всё-таки пробивалась через заносы, и звук приближался, хоть и медленно. Кайл посмотрел на часы — половина второго. Они торчат здесь уже почти два часа. Два часа с Картманом. И, что самое страшное, ему не было скучно. — Картман. — Чего? — Спасибо за список. Было познавательно. Картман повернулся к нему с подозрением. — Издеваешься? — Нет, — Кайл пожал плечами. — Реально познавательно. Я не знал, что ты так много обо мне думаешь. — Я думаю о тебе каждый день, потому что ты бесишь меня каждый день! — Вот видишь, — Кайл развёл руками. — Постоянное внимание. Это почти комплимент. Картман открыл рот, чтобы выдать гадость, но в этот момент дверь закусочной распахнулась. Внутрь ворвались клубы морозного воздуха, колючие снежинки и шериф с красным от холода носом. Он отряхивал форму, топал ногами и выглядел так, будто только что прошёл через арктическую экспедицию. — Пацаны, простите! — прохрипел он, снимая шапку и хлопая ею об колено. — Дороги замело так, что я еле доехал! Там на въезде в город такой занос — бульдозер нужен, не машина! Живые хоть? — Живые, — буркнул Картман, нехотя поднимаясь со стула. — Хотя если бы пришлось ещё час слушать Брофловски, я бы, наверное, сдох. — Я вообще молчал последние полчаса! — Ты молчал, но твоё лицо бесило. Шериф только покачал головой — видимо, за столько лет работы в Саут-Парке он привык к местным разборкам и даже не пытался в них вникать. Махнул рукой в сторону двери: — Пошли, парни. Машина тёплая, довезу потихоньку. Только не нойте, если застрянем — толкать придётся всем миром. В машине было тепло. Шериф включил печку на полную, и салон быстро наполнился сухим горячим воздухом, от которого запотели стёкла. Картман устроился на заднем сиденье, сразу же уткнулся в окно и принялся рисовать пальцем на запотевшем стекле какие-то загогулины. Кайл сел рядом, и какое-то время они ехали в тишине, нарушаемой только бормотанием шерифа про проклятые дороги и ещё более проклятую погоду. Машина медленно ползла по заснеженной трассе, фары выхватывали из темноты только бесконечные сугробы и изредка придорожные столбы. Кайл смотрел, как Картман продолжает чертить на стекле — сначала какие-то круги, потом буквы, потом снова круги. — Эй, — тихо сказал Кайл. Картман не обернулся. — М? — Фломастеры. Они правда ещё существуют? Картман долго молчал. Палец его замер на стекле, перестав выводить узоры. В отражении Кайл видел, как тот смотрит куда-то в темноту за окном, хотя там ничего не было, кроме снега. — В ящике стола лежат, — наконец буркнул он. — Засохли давно. Выкинуть всё забываю. Кайл кивнул, хотя Картман этого не видел. — Ммм. — Что «ммм»? — Ничего. Просто «ммм». Картман покосился на него через плечо быстро, будто проверяя, не смеётся ли Кайл над ним снова. Но Кайл смотрел в своё окно, на проплывающие мимо сугробы, и улыбался. Тихо, незаметно, просто уголками губ. Машина свернула на знакомую улицу. Впереди показался дом Брофловски — тёплый жёлтый свет в окнах гостиной, мама наверняка не спит и переживает, высматривает в окно каждую проезжающую машину. Кайл представил, как она сейчас выбежит на крыльцо, несмотря на мороз, и начнёт его обнимать, и Картман это увидит, и будет потом неделю дразнить «маменькиным сынком». — Картман. — Чего ещё? — Сто пунктов — это много, — Кайл повернулся к нему. — Может, хватит половины? Картман фыркнул, но в темноте салона Кайл заметил, как дёрнулся уголок его губ. Почти улыбка. — Посмотрим. Может, сокращу. — Буду ждать. Машина остановилась. Кайл выбрался наружу, и колючий ветер сразу же вцепился в лицо, залез под куртку, заставил поёжиться. Он сделал пару шагов к дому, но на полпути обернулся. Картман высунулся из окна — шапка сбилась набок, нос красный, глаза щурятся от ветра и снега. — Чего встал? Замёрзнешь! — Эй, жиртрест! — Что? — Фломастеры не выбрасывай, — Кайл повысил голос, чтобы перекричать ветер. — Я тебе новые как-нибудь куплю. Картман открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл: — На фига? — Чтоб было чем список писать. А то ручки ломаются на самых бесячих пунктах. На секунду Картман замер. Потом до него дошло. Он хотел что-то сказать — Кайл видел это по лицу, но вместо этого только махнул рукой и нырнул обратно в салон. Машина тронулась, медленно поползла дальше по улице, и Кайл смотрел ей вслед, пока красные огни не скрылись за снежной пеленой. Дома было тепло. Мама действительно выбежала на крыльцо, действительно обняла, действительно затащила внутрь и начала кормить супом, хотя было уже два ночи. Кайл сидел на кухне, глотал горячий бульон и думал о блокноте. О ста причинах. О сломанной ручке на самом бесячем пункте. Интересно всё-таки, что там было написано. На следующее утро Саут-Парк проснулся в сугробах по пояс. Школу закрыли, дороги чистили, и Кайл валялся на диване, делая вид, что смотрит телевизор. На самом деле он думал. Телефон пиликнул. сорок девять: когда ты улыбаешься своей довольной улыбкой это не так уж бесит но если ты кому-нибудь расскажешь то скажу что ты взломал мой телефон и написал это сам Кайл уставился в экран. Потом набрал ответ: А пятьдесят? пятьдесят еще не придумал дай время Дам За окном падал снег, мелкий и колючий, как всегда в феврале. Кайл улыбнулся той самой улыбкой, на которую Картман жаловался в списке, и уткнулся лицом в подушку. Где-то в нескольких кварталах от него, в комнате, заваленной хламом, в ящике стола лежали засохшие фломастеры. А в кармане куртки — потрёпанный синий блокнот, где на последней странице было написано корявым почерком: «50. Потому что без него скучно. Это вообще не причина для ненависти, но куда это записывать, если не сюда?» Но Кайлу он написал: 50:: ты безумно скучный Эрик сидел на кровати, крутил в руках телефон и делал вид, что ему неинтересно, ответит Брофловски или нет. Телефон молчал целых три минуты, и за это время Картман успел мысленно послать Кайла в самые разные места, включая Канаду. Потом телефон пиликнул. Пятьдесят первый? Картман хмыкнул и полез в стол за другим блокнотом. Синий был только первым. И далеко не самым толстым. На самом деле блокнотов было пять. Пять штук, разных цветов, размеров и степени потрёпанности. Синий — публичный, тот самый, который можно было при случае показать, чтобы доказать, какой Брофловски бесячий. В нём были аккуратно выписаны сто причин для ненависти, всё чётко, по делу, без лишних соплей. Остальные четыре лежали в нижнем ящике, под стопкой старых комиксов и сломанным плеером. Картман вытащил зелёный. Потом красный. Потом потрепанный жёлтый, который он вёл в седьмом классе, когда Кайл особенно бесил. И фиолетовый, самый тонкий — туда записывалось только то, что Эрик не мог объяснить даже сам себе. Всего там было около пятиста пунктов. Пятьсот наблюдений, записанных за несколько лет. Пятьсот мелочей, которые Картман подмечал, сам не понимая зачем. В зелёном блокноте, например, были «Привычки». Не те, что бесят, а просто... привычки. То, как Кайл поправляет шапку, когда нервничает — не просто сдвигает, а именно поправляет, двумя руками, чуть наклоняя голову влево. То, как он морщит нос, когда ест что-то кислое. То, как он стучит пальцами по парте, когда думает над задачей — три быстрых удара, пауза, ещё два. Картман перелистнул зелёный блокнот. «137. Когда он злится по-настоящему, у него краснеют уши. Не щёки, не лоб — именно уши. Торчат из-под этой дурацкой шапки и горят как два фонаря». «138. Он никогда не ест последний кусок пиццы. Даже если голодный. Оставляет кому-то другому. Идиот». «139. Когда он смеётся над чем-то реально смешным, а не просто из вежливости, он запрокидывает голову и закрывает глаза. Совсем как маленький. В такие моменты его можно ударить — не заметит». Красный блокнот был про «Слова». Картман записывал туда фразы, которые Кайл говорил, и сам не понимал, зачем это делает. Просто иногда Брофловски выдавал что-то такое, что застревало в голове и не выходило. «214. „Ты не безнадёжен, Картман. Ты просто ленивый и злой. Это лечится“. Сказал после того, как я провалил тест по истории и он весь перемену объяснял мне про какую-то там войну. Я его не просил». «215. „Ты не прав, но я понимаю, почему ты так думаешь“. Сказал после того, как мы полтора часа спорили про глобальное потепление. Я до сих пор не знаю, что это значило». «216. „Эрик“. Просто „Эрик“. Без „жиртрест“, без „Картман“, без „эй ты“. Один раз, когда я подвернул ногу на физре и сидел в раздевалке, а он зашёл и спросил, всё ли в порядке. Я ответил, что да. Он сказал „Эрик“ и вышел. Не знаю, зачем я это записал». Жёлтый блокнот, самый толстый, назывался «Прочее». Туда шло всё, что не влезало в другие категории. Например, как Кайл двигается. Картман не хотел это записывать, но рука сама выводила: «327. Когда он идёт по коридору, он всегда чуть наклоняется вперёд, будто спешит. Даже если не спешит. У него длинные ноги, он делает широкие шаги, и шапка на затылке подпрыгивает в такт». «328. Когда он садится за парту, сначала ставит рюкзак слева, потом достаёт тетрадь, потом ручку, потом смотрит на дверь. Всегда. Будто ждёт, что кто-то войдёт. Иногда я специально заходил после него, чтобы увидеть этот взгляд». «329. У него глаза зеленоватые. Не такие, как у всех, а с крапинками. Я разглядел, когда мы сидели в кабинете биологии и солнце светило ему прямо в лицо, а он не отворачивался, потому что слушал учителя». Фиолетовый блокнот был почти пустой. Туда Картман записывал то, что боялся записывать. И то, что всё равно записывал, а потом пытался вырвать страницы, но почему-то не вырывал. «487. Мне нравится, когда он злится. Не потому что я садист. А потому что в эти моменты он смотрит только на меня. Весь класс, весь мир исчезают, а он смотрит на меня, и я существую». «488. Иногда я специально говорю гадости про его маму, чтобы он разозлился. Это единственный способ заставить его обратить на меня внимание, когда он слишком увлечён разговорами со Стэном». «489. Если он заболевает, я проверяю телефон каждые пять минут. Вдруг напишет. Он никогда не пишет. А я всё равно проверяю». Картман сидел на кровати, разложив вокруг себя блокноты, и смотрел на фиолетовый. Последняя запись была сделана неделю назад. «495. Он сказал, что мои шутки про смерть и пытки — это не смешно. И посмотрел так, будто ему правда жаль. Не меня. А просто... жаль. Что я так шучу. Я не понял этого взгляда. Я вообще ничего в нём не понимаю». Телефон пиликнул снова. Ты там уснул? Я жду пятьдесят первый Картман посмотрел на разложенные блокноты. На пятьсот пунктов наблюдений, которые копились годами. На фиолетовый с его дурацкими записями, которые он никому никогда не покажет. Потом набрал ответ: 50:: ты бесишь меня тем, что из-за тебя я веду долбаные списки Через минуту пришло: Пятьдесят первый, придурок Пятидесятый был про скуку, забыл? Картман выругался. Брофловски всегда всё помнил. иди в жопу кайл Не могу, занят. Думаю, какой пункт будет у тебя следующим Картман посмотрел на фиолетовый блокнот. На последнюю строчку: «Я вообще ничего в нём не понимаю». Медленно, корявым почерком, он дописал: «496. Я не понимаю, почему он всё ещё со мной разговаривает после всего. И почему меня это так радует». Потом захлопнул блокнот, засунул все четыре обратно в ящик, под комиксы и сломанный плеер. Синий, публичный, остался лежать на столе. Картман посмотрел на последнюю запись, подумал секунду и приписал мелко внизу, почти нечитаемо: «51. И ещё потому, что он единственный, кто видит во мне человека. Даже если сам этого не знает». Снег за окном всё падал. Телефон пиликнул в последний раз. Вижу, ты уснул под утро. Спокойной ночи, жиртрест. Завтра продолжим Картман уставился в экран. Потом, помедлив, набрал: спокойной ночи, лось И выключил телефон, чтобы не видеть, как Брофловски напишет что-нибудь ещё. Потому что если он напишет что-нибудь ещё, Картману придётся заводить шестой блокнот. А места в ящике больше не было.