Крайний предел

Я отлично помню дату и время этого дня. Но, к сожалению, не имею возможности сказать Вам столь секретную информацию. Однако в моей власти описать все события от и до; чувства, которые меня преследовали и преследуют по сей день в тюрьме. Этот сборник рассказов можно счесть за мою исповедь перед надвигающейся смертью и обозначить как манифест, которому я посвятил много лет. Ему всегда не хватало завершения, я не мог достать его из глубин фантазии, пока не осознал — конец должен быть реальным. И вот, я его ощущаю. Мои чувства напоминают смесь из отчаяния, злости, разочарования и удушающей любви к одной единственной. Вы должны понимать, что каждое, совершенное мною действие, было сделано из глубочайшего уважения к Машеньке. Слишком грубо будет назвать ее всего лишь моей первой любовью, поскольку она – весь мир, вселенная, которая захватила мою жизнь и не уходит даже перед надвигающейся смертью. Не осуждайте меня, наивного, влюбленного и отчаянно желавшего что-то изменить, дурака. Поймите меня, как понимают всех, кого скоро не станет. Не забывайте, что каждый из Вас хотя бы раз сталкивался с моей Машенькой во время бури эмоций и, должно быть, счел за мимолетный сдвиг психики, что было зря. В следующий раз посмотрите глубже. Закройте глаза и поймите, что она всегда рядом, в сердце каждого из нас. Она освещает нам дорогу, наполняет патриотизмом и чувством бесконечной любви. Порой внешние или внутренние обстоятельства не позволяют нам отдаться этому чувству, поэтому его нужно научиться понимать и беречь. Я берег. Сидел на лавочке из гниющего дерева, на мокрой и сырой. Держал в руках толстую, влажную сигарету, как вдруг мое обоняние занял запах чужого тела. Я ощущал запах недешевого спиртного, по-видимому, еще не успевшего выветриться. Я с огромным нежеланием отвлекся от протяжных мыслей и поднял глаза. Ко мне подсел самый настоящий щегол. Я всегда не любил такого типажа людей. Обычно они были, как Вы знаете, чрезмерно чистоплотны и внешне, и разумом. А я был разряда людей обычных, но думающих. Мой новый сосед был одет в длинное темное пальто, отполированные, словно вылизанные, черные ботинки и имел подозрительно длинные для щегла каштановые волосы. Резко он задал мне вопрос, и у нас завязалась странная вечерняя беседа, которая должна была закончиться тем, что мы забудем друг друга навсегда. Но кое-что не позволило этому случиться. — У Вас не найдется зажигалки? – он повернулся ко мне без единой эмоции на лице. – Так неприятно вышло, что свою я обронил. Я наблюдал за ним, его мимикой и жестами. Он был спокоен, а его интонация окутывала в сон. Он вызывал подозрительное спокойствие, какового в наше время не должен вызывать никто. — Смотря что курите. — Кресты. Могу угостить. В этот момент заметил улыбку на его лице и вдруг сразу же обратил внимание на разъезжающийся длинный нос, острые скулы и каплю веснушек на щеках. Его вид был довольно хитрым, хотя все действия указывали на искреннюю доброжелательность. - Тогда возьмите. От угощения откажусь, спасибо. Он прикурил, жадно затянулся, выпустил дым и уставился в одну точку, словно искал потерявшуюся мысль среди стада других. — Скучно, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Невыносимо скучно жить в мире, где всё уже написано за тебя. Не так ли? Я поник. Это было слишком прямо. Слишком опасно. Но в его голосе не было страха — была только усталая тоска. Видимо, ему правда было всё равно, донесут на него или нет. — Будьте осторожны, — тихо сказал я. Он усмехнулся, глядя на тлеющую сигарету. — А зачем? Мы молчали около минуты, пока я не решился впервые за последние года после смерти Машеньки проявить смелость. — Прежде чем я буду отвечать на такие вопросы, может, представитесь? — Конечно, прошу прощения. Я Борис Евгеньевич. Для коллег по работе – Полонский. Возможно, Вы слышали мою фамилию, ибо я вашу — да. Я довольно известный литературный критик. Хотя Вам мне не хотелось этого говорить. Не знаю, почему. — Я слышал. Многое. Знаете, а ведь Ваши работы у большинства вызывают далеко не восхищение. — Потому что все боятся правды, — он потушил сигарету о лавочку, на который мы сидели, чуть не коснувшись моей ноги, — не волнуйтесь, — сказал он, заметив мою растерянность, — я слежу за своими руками и как Вы могли предположить, идеями. Да, возможно, я слишком много критикую произведения, написанные для одобрения нашего правительства, но я считаю это своим долгом. Понимаете, сэр… — Лев Волошин. — Понимаете, Лев, я борюсь, но тайно. Никто ведь не догадывается, что все мои метафоры отсылают к современный власти. Хотя от этого порой устаешь, ведь хочется выступить посередине площади и высказать все мысли слепому народу, не правда ли? — В какой-то степени да. Но кто знает, вдруг мы не правы. — Всякий вывод следует кривизне мышления. Я рассмеялся, хотя сам не понял, почему, крепко пожал руку своему новому приятелю и отпустил все сомнения касательно его вычурного вида и странного поведения. Из наших бесед выяснилось, что Борис Евгеньевич работал критиком современной литературы уже около пятнадцати лет. Я все еще не могу уложить в своей голове тот факт, что он решил спокойно подойти ко мне, зная, как это опасно. Однако после Борис рассказывал, что узнал меня, а по мне «видно, что я не из обычных». Я был знаком с его мнениями и находил их довольно смелыми. Он также был вдовцом без детей. Мы проговорили еще часа два. О литературе, о цензуре, о том, как пахнет свобода, когда ее нюхаешь из-под полы. А потом, уже на пороге моей квартиры, когда он снимал свое длинное пальто, Борис Евгеньевич вдруг сказал: - А знаете, Лев… Я ведь был знаком с Машенькой. В этот момент я замер, а рука, державшая чайник, дрогнула. - С какой Машенькой? – спросил я, хотя уже знал ответ. - С Вашей. С той, чьи глаза Вы носите в себе, как икону. И тут я понял: это не случайная встреча. Это судьба. Или провокация.