Сирин: Птица Ноксуса

***

      Я не знаю, сколько лет длится война. О ней мне рассказывают ветер и чужие голоса. С юга, где Ноксус, ветер приносит гарь и железо; говорят, там жгут степь, чтобы армии было легче идти. С севера, из Фрельйорда, ветер тянет холодом и камнем; горы не пропускают чужих, но и своих выпускают неохотно. А здесь, у Железных гор, ничья земля. Ни Ноксус, ни Фрельйорд не считают эту полосу своей, поэтому мы и стоим тут который день: повозки, палатки, костры. Когда-то здесь жили только аскеты — те, кто выбрал тишину и ветер. Они не воюют, не копят золото, не клянутся королям. Потом прибились мы. А ещё позже, когда война прижала север, с той стороны потянулись обозы с «наследниками». Теперь аскеты жмутся и молчат. Им не нравится шум, но гнать людей не положено — степь всех принимает. А фрельйордцы расползлись по всей стоянке, как грибница после дождя. Их голоса слышны отовсюду, их костры горят жарче всех, их дети бегают где хотят. Наша повозка — с краю, мать говорит, так спокойнее.       Сегодня шумно. Мужчины горланят пьяными голосами, женщины снуют между шатрами, и даже воздух, кажется, вибрирует иначе. Кто-то родился. Или скоро родится — я слышу это в криках.       — Сегодня великое рождение наследников севера! — закричал кто-то в пьяном бреду.       — Тише ты! — цыкнула девушка, и её смех рассыпался, будто лёд под ногой. — Не смей их так звать, беду накличешь.       Мать, сидевшая у повозки, вдруг замерла. Я не видела, но услышала, как перестала дышать, всего на мгновение. Потом снова завозилась с котлом. Раньше я думала, она просто боится пьяных. Теперь мне кажется, она боится чего-то другого. Чего-то, что прячется за словом «наследники».       Меня всегда удивляло: как человек, так одержимый родиной, тот, кто кричит так громко, мог однажды просто развернуть повозку и увести семью в степь? Бросить камни предков под ноги чужим лошадям?       — Только кричишь об этом, а сам бежал… и вот твои дети мёрзнут и голодают только потому, что их отец трус, — отчеканила сестра. Тихо, но так, что каждое слово стало гвоздём.       — Заткнись! — Его голос сорвался на визг. На миг мне показалось, что сейчас он ударит сестру. Но он лишь пошатнулся и снова затянул балладу, фальшивя и путая слова. Сестра села рядом, дала мне в руки клубок ниток.       — Я удлинила её. Теперь сможешь уходить дальше. — Тихо шепнула она.       Я потрогала конец нити, материал был другой, не шерсть, а что-то плотное, словно сплетённое из лиан. От сестры пахло мёдом и дымом. Я хотела спросить, где она взяла такие нитки, хотелось сказать спасибо, но слова застряли в горле.       Сестра хотела ответить — я почувствовала, как она набрала воздух. Но вдруг выдохнула, не сказав ни слова. Рядом качнулся воздух, будто чья-то рука легла на плечо или задела край одежды. Мать. Я не слышала её шагов, но знала это движение. Она всегда так останавливает нас, когда мы слишком близко подходим к границе, за которой начинаются чужие голоса.       Мурашки пробежали по спине от детского плача. Глубоко вбирая лёгкими воздух, я зажмурилась и хотела закрыть уши руками, но только выронила нитки.       — А ну! Слушайся, а не то на тебя ляжет проклятье, как на Лиору, и будешь…       Слова, громкие и страшные, оборвались. Слышно только, как тётка набирает воздух, чтобы снова крикнуть. Но вместо крика раздалось что-то сжатое, спрессованное, как комок бумаги.       — Слепой и пернатой уродиной!       Детей ли пугают такими криками — не знаю. Но меня — всегда. Мне стало до того обидно снова слышать подобное, я даже не сразу поняла, что плачу. Просто вдруг защипало в глазах, а на губах стало солёно. Да, именно так: я стала страшилкой для непослушных детей. Точнее, мой недуг. Как говорит матушка, я родилась слепой, а по мере роста, на теле тут и там пробивались перья. К шестнадцати годам уши, запястья и шея, чуть захватывая затылок, покрылись мягкими короткими пёрышками. Сестра и мать говорят, они чёрные с отливом лазурита. Все окружающие уверены: это именно проклятье или своего рода болезнь, ведь ни моя мать, ни отец не вастайцы. Но чутьё мне подсказывает — это что-то совершенно иное.       Прошло около недели с рождения новых скитальцев. Теперь мы готовы снова отправиться в путь. Палатки убраны, повозки загружены вещами. С первыми лучами солнца старшие скомандуют, и мы все двинемся вдоль реки к востоку, по направлению долины Токоголь. Следующий привал — там. А до тех пор мы будем идти, останавливаясь лишь напоить скот. Во время этих коротких остановок матушка протирает мне глаза соком из трав. На ночь накладывают повязку с мшистой травой. Всё это делают с надеждой, что моё зрение восстановится. И так на протяжении последних пяти лет. Безрезультатно. В ясные дни я вижу лишь световые блики, в остальное время — непроглядную тьму. Готовая тронуться в любой момент, я пододвинула к ногам сумку и трость.       Вдали раздался призывный клич — мы пошли. Скрип колёс и тяжёлый вздох степи поглотили мой страх. В тот момент мой мир всё ещё был размером с ладонь сестры и длину моей нити, и я не знала, что завтра обретёт новые краски.