Никому, никогда

      Её спина идеально прямая, несмотря на царящий в храме холод. Взгляд почти непроницаем. Лишь иногда в нём проскальзывают отблески смятения, но она проглатывает их. Вместе со страхом, с болью, с тысячей взглядов, что устремлены на неё из каждого угла.       Не его святая. Не святая вовсе.       Авель, по сути, ничем не отличается от прихожан, что в слепой надежде внимают ей, не пророня ни слова. Только ему нет дела до её речей, ведь сам голос звенит внутри него эхом, от которого сердце опасно сжимается, подпрыгивая к горлу, спирая дыхание, стоит лишь на секунду забыться.       Контроль – вот всё, о чём нужно думать. Чтобы не думать о ней. Чтобы ночью не стало больнее.              Как же это до нелепого смешно, унизительно… Плавиться, сгорать, чуть не сходить с ума от одной мысли об этой девушке. О человеке. И всё из-за случайной ошибки, расколовшей его жизнь на две части. Или же ошибкой был сам факт его жалкого существования? Оно, кажется, было противоестественно по сути своей. Вместо Небытия он попал, как сказали бы смертные, ничего не знающие о мире, – в ад. Но это было хуже ада. Проклятье. Верно, Авеля точно кто-то проклял. За грехи или забавы ради?.. И если первое, то неужели он согрешил сильнее прочих, раз судьба из всех наказаний выбрала пытку настолько изощрённую и жестокую…       Чувство Каина проникло ему в грудь ядовитым ростком. Нужно было сразу задушить его или вырвать с корнем, но Авель замешкался, и вот, он сидит на ступенях перед алтарём, скрывая взгляд за тонкой вуалью, изображая скуку, равнодушие и каплю презрения, пока внутри продолжают расцветать пышные бутоны с пьянящим, но нестерпимо горьким ароматом пустоты. Они требуют пищи – улыбки, взгляда, касания. Нельзя потакать им. Нельзя, нет.       Авель сжимает руку в кулак. Переключает внимание на людей, но их уставшие лица лишь раздражают, поэтому он поднимает глаза к витражам. На одном из них девушка в белых одеждах. Она. Чёрт.              Каин косится исподлобья. Наверное, заметил, как его братец чересчур долго смотрел на Святую. Быстро теряет интерес и сам поворачивается к девушке. Ему можно делать это открыто, потому что она – его. И чувства у него настоящие, а не искажённая, смазанная копия, взявшаяся из ниоткуда. Они не лишают рассудка и не отбирают собственное «я».       Лэйн ловит взгляд Каина. Для неё это естественно, как дышать или говорить свою лживую проповедь. Уголки её губ на секунду тянутся вверх. А как иначе… Авель медленно выдыхает. Нельзя дать увидеть на своём лице хоть каплю того, что творится сейчас внутри. Никто не должен знать. Никто и никогда. Но вдруг – момент, наверное, худший из всех возможных – Лэйн смотрит на него тоже. Её глаза не так холодны, как можно было бы надеяться. В их глубине нечто большее, чем равнодушие, и это опасно, слишком… Даже такой малости хватит для того, чтобы участился пульс. Чтобы кончики перьев встрепенулись, а по телу пробежал ток.       Красноватый свет, искажённый стёклами витражей, скрывает её неестественную бледность. Эти службы медленно её убивают, она сама наверняка чувствует это, но не подаёт вида, лишь бы не выглядеть слабой. Авель знает: она невероятно сильная, и ему не нужно для этого понимания её притворство. Уже достаточно того, что Лэйн может после всего совершённого им вот так на него смотреть – без ненависти, без презрения, почти прямо, даже дольше, чем могла бы… Зачем же? Может быть, всё-таки догадалась о том, какой пыткой для него будет от неё сейчас отвернуться? Тогда её месть прекрасна в своей жестокости. Пусть. Авель примет это как очередное наказание судьбы, и не важно, справедливое ли.       Но тогда к чему в её глазах это мимолётное любопытство? Цепкое внимание, нашедшее его через пыльный воздух, подёрнутый пеленой от благовоний, дарило самый худший подарок – надежду. Такую же прозрачную, как ткань вуали или тот же пропитанный сладко-терпкими ароматами дым. Лучше бы это была месть.       А ещё лучше, если бы сердце можно было вырезать и заменить на новое, чистое и не обременённое страданиями. Если бы из головы получилось стереть всё инородное, вывести грязь, оставленную чужими чувствами и замутнившую все мысли.              Жизнь и правда стала проклятьем. Имя этому проклятью было Лэйн. Данность, что неизменно преследует его изо дня в день. Бесконечно далеко, но всегда перед глазами.       Авелю некого винить в этом, кроме себя, ведь, если бы не договор, заключённый из безрассудства и отчаяния, не существовало бы их неправильной, извращённой связи, от которой не скрыться ни на самых дальних островах Небес, ни в катакомбах Ада. Если бы не его ошибка, Лэйн была бы свободна от служб, не имея способностей, дарованных демоном. Каин принадлежал бы, наконец, самому себе. А Авель при первой же возможности без оглядки сбежал бы как можно дальше. Не важно, куда. Главное, прочь от её лица, силуэта, волос, звука шагов, голоса… От всего, что разъедает его нутро, лишает разума и наполняет тупой, непрерывной, ноющей болью под рёбрами.       Но ему приходится смотреть. Терпеть. Не подавать вида. Как и много дней подряд до этого, сегодня он всё так же слушает её голос, эхом отражающийся от сводов храма. Смотрит украдкой, подавляя скуку, так как сидеть перед глазами толпы с отстранённым видом ему надоело ещё в самую первую проповедь.       Очередной мимолётный взгляд на Лэйн – и Авель понимает, что внутри с тех пор что-то всё же изменилось. Раньше он мог любоваться ею гораздо дольше. Шипы ядовитых цветов не кололись так сильно, и печаль не охватывала его сознание настолько плотным кольцом, похожим на завесу тягучего чёрного тумана. Стало очевидно: время постепенно точит душу, как капли дождя или ленивые волны точат неподвижные камни. До каких пор он сможет сопротивляться?.. Сколько ещё есть сил бороться с эфемерным влечением, которое по природе своей не более, чем мираж?                     Минуты службы тянулись бесконечно долго, Авель постепенно погружался в непроглядный омут мрачных мыслей. Это давно стало привычкой, как ни странно, спасительной, ведь если сам царапаешь себе сердце неровным, мутным стеклом, то чужие раны на нём уже не так заметны и будто не болят вовсе… Окружающий мир остался где-то на фоне размытыми пятнами и силуэтами. Лишь голос девушки всё так же неизменно ровно доносился откуда-то сзади и немного сверху. Словно с неба.       Вдруг он начал становиться тише. Речь сбилась, запуталась, и Авель, хоть и не собирался делать этого, прислушался. Он поднял взгляд от пола ровно в тот момент, когда Лэйн, побледнев сильнее обычного, схватилась за стойку кафедры.       Тело двинулось прежде, чем ангел успел задуматься. Он подскочил с места, в последнюю секунду сдержав порыв броситься прямо к ней. Произнёс мысленно в который раз, будто с нажимом беря себя за горло: эти кричащие внутри чувства не принадлежат ему. Так нечего выдавать их за искреннюю заботу, словно он действительно беспокоится… Не будь тут Каина, сердце бы так не забилось. Наверняка. Абсолютно точно. Но вопреки этой уверенности он не отвёл от Лэйн глаз.       Она, качнувшись, попыталась из последних сил продолжить свою праведную ложь. Но ею будто управляла сверхъестественная сила, взяв контроль над уязвимым человеческим разумом. Всего пара жалких, еле слышных слов, и в воздухе повисла тишина. Впервые девушка показалась Авелю настолько хрупкой и беспомощной.       Ну, конечно: людей на проповеди сегодня больше обычного, а их грязные намерения видны невооружённым взглядом. Мерзкие... Какие же они мерзкие, испорченные, прогнившие от собственных пороков. Ангела охватила секундная ненависть к этим ведомым существам, живущим низменными потребностями, оскверняющим храм, где она говорит. Он с трудом унял желание укрыть Лэйн крыльями от глаз, что недостойны видеть малейшую её слабость... Замер, прекрасно зная: не ему защищать её.              Каин тоже сразу всё понял и среагировал быстро: забрал книгу, а девушку подтолкнул в сторону… Авель опомниться не успел, как она оказалась ближе. На лице брата читалась просьба, понятная без слов.       – Идём, он справится здесь сам. – Голос прозвучал на удивление спокойно.       Ни один мускул на лице не выдал лишних эмоций – выдержка, натренированная годами, дала о себе знать. Движения получались машинально, сами собой: подать руку, придержать за локоть, помочь преодолеть несколько ступеней и проход вдоль скамей… Даже удивительно после тех чувств, что раздирали Авеля изнутри всего пару мгновений назад.       Лэйн покорно шла рядом. Дала надеть на себя тёплое пальто прямо поверх платья, чтобы не терять времени. Позволила кое-как обмотать свою шею шарфом. Чем безропотнее она принимала эти жесты минимально необходимой заботы, тем больше внутри нарастало беспокойство, постепенно трансформирующееся в страх. За её ничтожную человеческую жизнь, а ещё – за то, как просто вдруг стало перейти черту…              На улице метель ударила в лицо. Лэйн, уже не видящая почти ничего вокруг, бездумно потянулась к Авелю в поисках опоры.       Он застыл.       Осознаёт ли она? Или, может, сквозь белую мглу вместо него видит Каина размытым силуэтом? Не важно...       Он поднял её на руки и взлетел. Увидел, как в полубреду она пальцами стискивает край его одежд. Так по-детски, стремясь уцепиться за иллюзию безопасности и покоя. Ей уже всё равно, в чьих объятиях она оказалась, ведь капельницы вскоре заставят обо всем забыть. Беспощадная человеческая химия, оказывается, хоть в чём-то бывает полезной...              – Не волнуйся. Скоро долетим до базы, Анна тебе поможет.       Он никогда не говорил с ней с таким нежным трепетом и теплом. Полушёпотом, почти в ухо, прижимая к груди, как самое дорогое, что осталось посреди этой заснеженной земли.       Но почему-то сейчас он чувствует, будто так должно быть всегда. Будто так было всегда, пусть и в какой-то другой, неизвестной им обоим жизни.       Каин... Авелю не хочется сейчас пускать в голову ни единой мысли о нём. Он не готов в очередной раз пронзать себе сердце мантрой о том, что каждый его порыв – жалкая подделка. Хоть раз, один-единственный раз он решил допустить иное и поверить в это, вопреки всем рациональным, скребущимся в черепной коробке доводам.       – Держись. – Губами почти коснулся её бледной кожи.       Она не вспомнит. А он не скажет, никому и никогда.              Снег. На её длинных, подрагивающих ресницах, в волосах, вокруг… Он вместе с мощными потоками воздуха струится между перьями: чтобы не запутаться случайно в городских проводах, пришлось подняться над крышами. Холоднее, но так можно быстрее донести Лэйн до «Сибири».       Хочет ли Авель быстрее? Прищурившись, он смотрит в иссиня-серую даль, и голову неумолимо раздирает мысль лететь туда – дальше, прочь. С ней. Вдвоём. Пусть пропадает всё, пусть рушится, и Каин, Донован, отряд и прихожане мечутся в поисках своей Святой. Ему, кажется, уже плевать. Он отвергнут Землёй и Небесами, собственным братом… Даже части сознания внутри него отвергают друг друга, подавляя личность. Терять и правда нечего. Кроме, пожалуй, той самой слабой надежды на будущее, в котором всё однажды наладится, и, проснувшись, Авель обнаружит, что в груди больше ничего не болит. Что тело не требует чужих губ на своих многочисленных шрамах, что оно не изнывает от желания, а перед глазами не встают образы той, кого он не имеет права представлять даже в самых невинных снах.       Пальцы, касаясь девушки, будто плавятся. Состояние похоже на лихорадку, а реальность отчаянно напоминает бред. Лэйн прижимается к нему, бессвязно шепча то о грехах человечества, то о своих спутанных желаниях. Она не произносит имён – наверное, к счастью. Но в слабости как никогда очевидно сквозь её вечный лёд проступает такая естественная для живого существа тяга к теплу. Иначе ведь она бы не пыталась уткнуться лицом ему в шею или плечо… Не просила бы не бросать её…              В глазах возник их первый и единственный поцелуй. Воспоминание о нём до сих пор отзывалось в груди до боли живо. Вот она – главная ошибка Авеля, тот момент, когда противоестественное чувство пустило в нём первый побег. Он в шаге от того, чтобы повторить её снова. Не из мести Каину и тем более не из желания обладать девушкой, чей образ лишил покоя. Лишь затем, чтобы хоть на миг унять одиночество – и в себе, и в Лэйн. То, что она тоже одинока, он видит необыкновенно ясно. Наверное, лучше всего остального. Но сможет ли касание губ заполнить её пустоту так же, как на долю секунды ощущение от него сладко разлилось по телу самого ангела, напомнив, что значит жить…              О нет, её раны не залечить простым поцелуем, и вряд ли у обычного бессмертного найдётся сила, способная сотворить чудо. Поэтому Авель опускается перед входом базы, продолжая бережно удерживать девушку на руках и смыкая вокруг неё свои большие крылья. Открывают не сразу, и он успевает тысячу раз рассмотреть её искажённое страданием лицо, так отчего-то напоминающее ему собственные худшие дни. Конечно, их с Лэйн ситуации несравнимы, ведь он однажды, так или иначе, освободится от договора и будет жить, возможно, вечность, а она…       К телу Святой время ещё более беспощадно, чем к другим хрупким людям – таково её предназначение, выдуманное давно умершим богом. Благодаря его эгоистичной воле она угасает. Быстрее, чем могла бы, и мучительнее, чем того хотела бы.       Авель вынужден за этим наблюдать. Быть рядом до самого её конца, всегда смотря со стороны за её мучением и счастьем, за тем, как она ненавидит и обретает любовь, сгорает и расцветает вопреки всему, что несёт на своих плечах. Прощальный подарок Баала за попытку перехитрить его оказался поистине издевательским. Если бы трупы демонов, как людей, хоронили в гробах, Отец Лжи, несомненно, сейчас бы вертелся там от посмертного восторга… Но раз уж ангел оказался вынужден быть в короткой жизни Лэйн немым зрителем, всегда стоящим за чертой, он, пожалуй, предпочёл бы видеть её счастливой. Пусть с Каином или кем угодно ещё… Пусть. Главное, чтобы на её обветренных, искусанных губах однажды проступило подобие беззаботной улыбки.       Зачем?..       Он не может себе ответить. Всегда существует вариант списать всё на связь с братом и чужие воспоминания. Но Авель мотает головой. Находит тонкую девичью ладонь, касается замёрзших пальцев. Сжимает их, согревая. Она бредит, поэтому даже не осознаёт, но её дыхание становится спокойнее.       Несколько мгновений в ожидании под вой метели.       Проход на базу, наконец, открывается, и Авель чувствует, как у него щемит сердце. Он передаёт Лэйн в руки врача и Анны, а внутри что-то яростно сопротивляется, будто эти люди отбирают нечто важное, слишком ценное. Отпускает. Не заходит внутрь, а остаётся на морозе, подставляя лицо ветру и снегу.              Хочется сесть прямо у входа, прислонившись спиной к железной двери. Но нужно уходить. Скоро здесь появится Каин. Он моментально поймёт абсолютно всё, а затем посмотрит с презрением и ненавистью, проходя мимо к своей прекрасной Лэйн. Авелю это совсем не нужно. Он устал бесконечно пытаться контролировать свои эмоции, лишь бы брат их нечаянно не прочитал. Ему необходимо побыть одному.       Он резко взмывает в небо. Думает, что, к счастью, хоть их с Каином связь сильна, она не даст заглянуть в глубину души. Загадывает, чтобы всего, что притаилось на самом её дне, не увидел никто. Никто и никогда.