Крынку молока на литр крови меняют
6 марта 2026 г., 10:59
И вой собачий раздался гулко. И лай их в будках прекращали выстрелы.
И день был пасмурный, как знали, когда тоски нагнать, дрянные тучи.
— Мама, идут! Красные к нам в избу, мама! — руки дрожали, лоб покрылся испариной.
И смерть пришла.
В дверь вошли четверо. Двое — наперевес с оружием, по форме, двое — односельчане. Прижались к стене, тихонько юркнули за дверь, как крысы, воровавшие зерно в хлеву, в глаза ей даже не посмотрев.
Схватили крепкие руки, а сзади он волочился. Он кричал. Звал её. И сердце рвалось.
— Чего? Чего хотите? У нас нет ничего, мы нищета! Чего вы хотите? Забирайте, что есть, забирайте, пустите сына! — держа мальца за руку, она рыдала, дёргалась, а её волокли к остальным. Смелости хватило — отпустила сына и во всë горло закричала: «Беги, Яшка!»
Ухватилась за винтовку, с такой силой держала, что не вырвать. Каратель опешил, но двое их было. Двое.
А Яшка побежал, побежал так быстро, как мог пятилетний мальчик, но пуля нагнала его быстрее.
— А-а-а-а, Яша! — она билась в руках своих врагов, упиралась ногами и рыдала. Слюна, как у собаки бешеной, пузырилась у рта. Столько в ней было ярости, столько злости, страха, безумства: она пнула ногой одного с такой силой, что тот пошатнулся, а на штанине кусок грязи повис.
— Яша! Яшенька! Сынок! Господи, за что ты так с нами?
Крепкий кулак ударил в скулу, прилетел плевок — аккурат на синюшную щёку. Она сначала потерялась, но потом пришла в себя. Глаза в глаза. Как зверь на зверя перед боем. И не будь у него оружия, был бы он таким? Смог бы он с ней сцепиться? Чистая ненависть, что пылала пожаром, сжигала тело её. Ничего человечного не осталось во взгляде.
Не смог бы. Загрызла бы, как есть загрызла. В шею вцепилась бы кривыми зубами и рвала бы плоть, как волчица. Недáром что мать.
С ней и не говорили даже, но почему пустили?.. Пустили. И она, упав в лужу грязи, поползла. К сыну поползла. На четвереньках. Как раненый зверь ползёт с лапой в силках, затягивая их потуже.
Тело мальчика лежало на холодной сырой земле, окроплённой его красной кровью. И не было больше васильковых глаз. Ярких, небесных и чистых.
Ничком вниз, руками в стороны. Один выстрел в голову — и нет больше Яшки. Нет больше сына. И не стоили того три коровы, и не стоили ни куры, ни зерно. Ничего теперь не имело значения. Всё померкло в этот вечер. И солнца не было: ушло, не возжелав смотреть, как звереют люди.
Доползла она до сына, подтащила тело к себе, прижалась к нему, руками мокрыми, грязными волосики на макушке укладывая, шепча ему песенку заунывную — а может, рыдая. Прикрыла глаза.
Раздался ещё один выстрел.
И мама теперь там. С Яшкой. Лежат оба на холодной октябрьской земле, жмутся друг к другу, как жались в сильный мороз. И не холодно им. Больше совсем не холодно.
