Фантомная боль: ты моя

      В монастыре было тихо. Настолько тихо, что можно было расслышать, как где-то в башне Ву перелистывает страницы очередного трактата, а на кухне Джей роняет ложку, пытаясь стащить печенье до завтрака. Казалось бы, ничего не происходит. Воздух застыл, пропитанный пылью и спокойствием.             Но тишина эта была обманчивой. Она взорвалась в груди Коула в тот самый миг, когда за воротами показалась она.

Лайла.

Она улыбнулась так же ярко, как в детстве, когда они, детьми, строили крепости из подушек. Только теперь она выросла. И смотрела не на него.       Коул попросил Ву разрешить ей остаться. — «Она моя лучшая подруга, мы давно не виделись», — говорил он, чувствуя, как ложь обжигает горло. Друзья, конечно, были не против. Откуда им знать, что у него внутри? Прошло несколько месяцев. Лайла и Ллойд нашли общий язык. Они смеялись вместе, тренировались вместе, а теперь ещё и встречались. И Коул с улыбкой хлопал Зеленого Ниндзя по плечу, шепча: «Рад за вас, приятель».       Рад? О да, бесконечные воспоминания, фантомная боль в груди и ненависть к самому себе за то, что не сказал ничего раньше. Он убеждал себя, что Ллойд — друг. Что он не имеет права вмешиваться. Что он старше, в конце концов.             Но каждую ночь, слыша их смех где-то в коридоре, Коул просто сжимал кулаки, позволяя своей любви разрастаться до размеров всепоглощающей тьмы. Может, кто-то вспомнит о нём в такой момент? Хотя… нет. Да и кому какое дело до того, как он страдает? Всем было всё равно на этот супер сильный объект, который только и умел, что гнуть спину на миссиях. Ведь даже самый родной человек теперь просто играет в его голове как воспоминание, глядя на другого.

***

Она действительно верила. Каждое утро, просыпаясь в монастыре, Лайла ловила себя на мысли, что всё это похоже на сон. Ллойд был таким… правильным. Светлые волосы, добрая улыбка, герой, спасающий мир. Он смотрел на неё так, будто она была чем-то хрупким и ценным. И она думала: вот оно. Родственная душа.

Эх. Как же она ошиблась.

В тот день монастырь вымер. Ву уехал по делам в ниндзяго-Сити, Джей с Нией утащили остальных на какой-то дурацкий фестиваль. Даже Ллойд улетел на драконе, поцеловав её на прощание в лоб и пообещав вернуться к вечеру. Она осталась одна.

Ну, почти одна.

      Коул появился в коридоре бесшумно, как и подобает мастеру земли. Лайла улыбнулась ему, проходя мимо, собираясь на кухню за чаем. — Привет, — бросила она легко.

Он не ответил.

      Она сделала шаг. Второй. И вдруг мир перевернулся. Чёрная стена врезалась в спину раньше, чем она успела понять, что происходит. Ладони Коула вжались в камень по обе стороны от её головы, а его тело — слишком близко, слишком горячо — прижало её к холодной поверхности. — Коул? — выдохнула она, и в голосе проскользнул страх. — Ты чего? Он молчал. Дышал тяжело, рвано, будто только что пробежал марафон. Глаза — тёмные, почти чёрные, без привычного тёплого блеска — впились в неё так, что захотелось исчезнуть. — Коул, — повторила она громче, пытаясь отодвинуться. — Мне больно. Отпусти.                         Вместо ответа его пальцы вцепились в её подбородок, грубо задирая лицо вверх. Он смотрел на её губы. Долго. Слишком долго. — Ты правда думала, что я отпущу? — его голос сел, превратившись в хрип. — Что я буду смотреть на это вечно? — На что? — прошептала Лайла, чувствуя, как сердце ухает в пятки. — На вас. — Он склонился ниже, почти касаясь носом её щеки. — На то, как ты улыбаешься ему. Как позволяешь ему трогать тебя. Как называешь родственной душой того, кто даже не знает, какой чай ты любишь по утрам.

Она замерла.

            Откуда он… Откуда он знает про чай? Про родственную душу? — Я с детства тебя ждал, — выплюнул Коул, и в этом «ждал» было столько лет молчания, что Лайле показалось — стены сейчас рухнут. — А ты пришла и выбрала его. За месяц. Месяц, мать твою.       Она открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. Его губы врезались в её. Грубо. Жадно. Без намёка на нежность, которую она привыкла получать от Ллойда. Это было наказание. Это было признание. Это было всё, что он копил в себе годами, пока она росла где-то там, далеко, даже не догадываясь, что в груди лучшего друга живёт не просто дружба.

Она попыталась вырваться.

Рванулась в сторону так резко, что затылок глухо стукнулся о каменную стену, но боль только подстегнула страх. Ладони упёрлись ему в грудь — твёрдую, непробиваемую, как скала. — Пусти, — выдохнула она, толкая его. — Коул, прекрати! Ты с ума сошёл?

Он даже не шелохнулся.

Её удары о его грудную клетку были смешными — слабые, отчаянные, как у птенца, пытающегося сдвинуть гору. Коул перехватил её запястья одной рукой, задирая их над головой и снова вжимая в холодный камень. — Сошёл? — переспросил он, и в голосе плескалась такая тьма, что у неё перехватило дыхание. — Давно. Ещё тогда, когда тебе было 10, а я смотрел, как ты завязываешь шнурки, и думал, что красивее рук не видел.

Лайла замерла.

— Не говори так, — прошептала она, мотая головой. — Ты мой друг. Ты был моим лучшим другом… — Был, — согласился он, склоняясь к её уху. Горячее дыхание обожгло шею. — А теперь я хочу быть всем. Она дёрнулась снова, сильнее, пытаясь выскользнуть, но его бедро втиснулось между её ног, лишая возможности даже пошевелиться. Свободной рукой он провёл по её скуле — якобы нежно, но пальцы дрожали, выдавая едва сдерживаемую ярость. — Не надо, — выдохнула она, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Пожалуйста, Коул. Я люблю Ллойда.             Его зрачки расширились, поглощая радужку. — Любишь, — повторил он мёртвым голосом. — А я люблю тебя. С двенадцати лет. И знаешь, что? Мне плевать.

Он снова поцеловал её.

Злее. Глубже. Кусая нижнюю губу так, что она всхлипнула от боли и неожиданности. Язык ворвался в рот нагло, хозяйски, смешиваясь с её слезами и страхом. Она попыталась сжать зубы — он сдавил скулы пальцами, заставляя раскрыться шире, подчиняясь. В голове билась одна мысль: Ллойд. Ллойд вернётся вечером. А она здесь, прижатая к стене человеком, которого считала братом, и не может даже закричать, потому что его рот забирает каждый звук.       Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, Лайла всхлипнула громко, навзрыд: — Ты не такой. Я знаю, ты не такой. Пожалуйста, остановись.

Коул замер.

Секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое — боль, отчаяние, узнавание самого себя в её словах. Но тьма вернулась быстрее, затопив всё. — Такой, — ответил он просто. — Я просто хорошо это скрывал. — Ты же мне как старший брат. Слова вылетели раньше, чем она успела подумать. Тихие, дрожащие, отчаянные — последний аргумент, за который цепляется тонущий.

Коул замер.

Весь. Абсолютно. Даже дыхание, кажется, остановилось на секунду. Его пальцы на её запястьях дрогнули — чуть-чуть, почти незаметно, но хватка ослабла.

И Лайла рванула.

Ударила коленом куда-то в район бедра, не целясь, просто пытаясь создать хоть какое-то расстояние. Выскользнула из его захвата, проскользив спиной по стене в сторону. Воздух наконец-то хлынул в лёгкие, и она закашлялась, но не остановилась — рванула по коридору прочь.                   Босые ноги скользили по холодному камню. Она добежала до поворота, схватилась за угол, чтобы не упасть, и обернулась. Коул стоял там же, где она его оставила. Не двигался. Смотрел ей вслед чёрными провалами глаз, и в полумраке коридора он казался не человеком — высеченной из гранита статуей горя. — Старший брат, — повторил он одними губами. Беззвучно. Но она прочитала.

И побежала дальше.

Сердце колотилось где-то в горле. Коридоры монастыря, такие родные и безопасные ещё утром, сейчас сжимались вокруг неё, как ловушка. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь, задвинула щеколду дрожащими руками.       Прислонилась спиной к дереву и сползла на пол. Слезы текли по щекам солёными дорожками. Она зажимала рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос, чтобы не привлечь его снова. В голове крутилось одно и то же: как? как он мог? как она не замечала? — Лайла.       Его голос — из-за двери. Тихий. Спокойный. Страшный своей обыденностью.

Она замерла, перестав дышать.

— Лайла, открой.                   Ручка дёрнулась один раз. Второй. Тишина. Она слышала, как он стоит там, по ту сторону тонкой деревяшки. Слышала его дыхание — тяжёлое, рваное, совсем не такое спокойное, каким он пытался его сделать. — Я не сделаю тебе больно, — сказал он вдруг. — Только не нарочно.             Она всхлипнула, зажимая рот сильнее. — Но я не брат тебе. Никогда им не был. И ты это знаешь.       Шаги начали удаляться. Медленные, тяжёлые, как удары сердца по гробовой крышке. Лайла сидела на полу до темноты, пока за окном не зажглись первые звёзды. А когда в коридоре раздались голоса вернувшихся с фестиваля ниндзя и смех Ллойда, зовущего её по имени, она поняла одну страшную вещь.       Она не знает, кого боится больше. Того, кто за дверью. Или того, что скажет сейчас самому любимому человеку, глядя в глаза, полные доверия.                         Она думала, что успеет добежать до комнаты Ллойда. Глупая. Наивная. Его комната была в другом конце коридора, а Коул двигался быстрее, чем земля сдвигается под ногами. Он просто вырос перед ней из ниоткуда — материализовался из теней, как кошмар, который отказывается отпускать. Лайла вскрикнула, но звук умер, едва родившись. Его ладонь зажала ей рот, вторая обхватила талию, и через секунду она уже впечаталась спиной в ту же проклятую стену. Тот же коридор. Те же глаза напротив. — Тише, — выдохнул Коул ей в губы, убирая ладонь. — Не кричи. Пожалуйста. Она должна была закричать. Должна была позвать на помощь, ведь Ллойд где-то здесь, рядом, в своей комнате, читает или готовится ко сну.             Но она смотрела в эти глаза — тёмные, бесконечные, полные такой боли, что у неё перехватило дыхание, — и молчала. Он прижался сильнее. Бедро втиснулось между её ног, грудь сдавила его грудь, горячая ладонь легла на шею, поглаживая большим пальцем пульсирующую жилку. — Скажи, что ненавидишь меня, — попросил он хрипло. — Скажи, и я уйду.             Она открыла рот. Закрыла. — Скажи, — настаивал он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами её губ. — Один раз. Всего одно слово. — Я… — голос сорвался. — Я не… Она попыталась вырваться. Честно попыталась. Толкнула его в грудь, ударила кулаками по плечам, даже ногой дёрнула, пытаясь найти опору, чтобы оттолкнуться от стены. Но он не двигался. Стоял скалой, принимая её удары, позволяя ей выплеснуть страх, и только смотрел. Смотрел так, будто она была единственным светом в его вечной темноте.       А потом случилось то, от чего у неё остановилось сердце.             Она перестала вырываться. Руки, только что молотившие по его груди, замерли. Пальцы дрогнули и медленно, словно сами по себе, сжали ткань его футболки. Не отталкивая. Притягивая.       Коул шумно выдохнул, будто его ударили под дых. — Лайла… — Я не знаю, — прошептала она, и слёзы покатились по щекам. — Я не знаю, что со мной. Почему ты… почему я…             Она не договорила. Потому что правда была страшнее любого признания. Когда он прижимал её к стене — грубо, больно, пугающе, — её тело откликалось совсем не так, как на прикосновения Ллойда. Ллойд был нежным. Ллойд был правильным. Ллойд был тем, кого она выбрала. Но когда Коул нависал над ней, когда его запах — земля, пот и что-то дикое, первобытное — заполнял лёгкие, когда его пальцы сжимали её бедро так, что завтра точно останутся синяки… она чувствовала то, чего не должна была чувствовать.             Жар. Тянущий, низкий, запретный жар. — Что ты со мной делаешь? — выдохнула она, глядя на него сквозь слёзы.       Коул замер. В его глазах мелькнуло что-то — надежда? безумие? — а потом он склонился и поцеловал её.             Медленно. В этот раз медленно. Он целовал так, будто у них была вечность. Будто Ллойда не существовало. Будто она всегда была только его. Губы мягко раскрывали её, язык скользил в такт, рука на шее поглаживала затылок, притягивая ближе, глубже, отчаяннее.             Лайла всхлипнула ему в рот — и ответила. Сама не заметила, как. Просто её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, просто тело выгнулось навстречу, просто ноги подкосились, и только стена и его бёдра держали её вертикально.       Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, она смотрела на него расширенными глазами, и в них плескался ужас пополам с чем-то тёмным, чего она раньше в себе не знала. — Я люблю Ллойда, — прошептала она, будто пыталась убедить себя.       Коул усмехнулся — горько, понимающе, обречённо. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему не бежишь?

Она не ответила.

Она просто стояла, прижатая к стене, позволяя ему делать то, от чего кровь закипала, а разум плавился, и думала только об одном: — «Если это измена, почему мне не больно?»             Он не спрашивал разрешения. Он просто подхватил её под бёдра — легко, будто она ничего не весила — и понёс куда-то. Лайла не видела куда. Глаза застилали слёзы, в голове шумело, а пальцы всё ещё сжимали его плечи, не в силах разжать объятия.       Она очнулась только когда холод простыни ударил по спине. Её комната. Её кровать. Коул нависает сверху, и в полумраке его глаза горят двумя чёрными дырами, ведущими прямо в ад. — Скажи остановиться, — выдохнул он. В который раз. — Скажи, и я уйду. Она смотрела на него. На его губы, которые через секунду снова будут на её коже. На руки, дрожащие от напряжения, потому что он сдерживал себя из последних сил.

И молчала.

            Он выдохнул — с облегчением? с отчаянием? — и склонился. Поцелуй в шею был нежным. Таким нежным, что это контрастировало со всем, что было раньше. Губы касались ключицы, спускались ниже, пока его пальцы нащупали край её футболки и потянули вверх. — Подними руки, — прошептал он.

Она подчинилась.

Ткань скользнула по лицу, спутала волосы, и на секунду мир исчез. А когда вернулся — Коул смотрел на неё. На её грудь, прикрытую тонким кружевом, на живот, вздрагивающий от каждого вдоха, на то, как она кусает губы, не зная, куда деть руки. — Красивая, — выдохнул он, и в голосе не было пошлости. Только благоговение. Только боль.

Он целовал её везде.

В ямочку между ключиц. В сгиб локтя. В живот, отчего мышцы судорогой свело. Губами припал к груди прямо через кружево, и Лайла выгнулась, закусывая губы, чтобы не застонать. Он не торопился. Он словно пробовал её на вкус — миллиметр за миллиметром. Язык рисовал дорожки на рёбрах, зубы прикусывали край бюстгальтера, стягивая его вниз, и когда его рот накрыл сосок, она всхлипнула.

Громко. Отчаянно.

      Потому что это было слишком. Слишком хорошо. Слишком неправильно. Слишком. — Почему? — выдохнула она в потолок, не понимая, спрашивает его или себя. — Почему я позволяю?       Он не ответил. Только спустился ниже. Пальцы расстегнули пуговицу на джинсах, потянули молнию. Лайла замерла, когда ткань поползла вниз, обнажая бёдра. Она могла остановить. Могла сказать «нет». Могла вспомнить о Ллойде, который, наверное, уже ищет её, чтобы пожелать спокойной ночи.       Но она просто лежала, закрыв глаза, и позволяла. Джинсы упали на пол. Трусы последовали за ними — медленно, мучительно медленно, когда его губы целовали внутреннюю сторону бедра, поднимаясь всё выше, но останавливаясь там, где она уже горела. — Коул, — выдохнула она. — Пожалуйста… — Что? — его голос был хриплым, чужим. — Остановиться?             Она мотнула головой. Сама не поняла, что сделала. Но он понял. Он навис над ней, расстёгивая свои штаны. Лайла слышала звук ткани, слышала его прерывистое дыхание, чувствовала, как его колено раздвигает её бёдра шире.

А потом — боль.

Резкая, разрывающая, чёртова боль, от которой потемнело в глазах. Она вскрикнула, но крик превратился в сдавленный хрип, потому что она прикусила губу. До крови. До металлического привкуса на языке.       Коул замер внутри неё. Весь дрожал, сжимая простыни по бокам от её головы, и смотрел вниз — туда, где они стали одним целым. — Прости, — выдохнул он. — Прости, я не могу… я не могу остановиться.       Он начал двигаться. Сначала медленно, будто пытаясь дать ей привыкнуть. Но контроль утекал сквозь пальцы быстрее, чем песок. Его бёдра заходили быстрее, глубже, резче. Каждый толчок отдавался болью внизу живота, но где-то там, глубоко, сквозь боль прорастало что-то другое.             Лайла кусала губы и плакала. Слёзы текли по вискам, терялись в волосах, и она не вытирала их. Потому что руки не слушались. Потому что одна вцепилась в его плечо, второй она зажимала себе рот, чтобы не закричать.                               А он потерял контроль. Полностью. Бесповоротно. Его дыхание рвалось хрипами, пальцы впивались в её бёдра, наверняка оставляя синяки, он двигался в ней так, будто хотел впечатать себя в самое нутро, будто боялся, что она исчезнет, если он остановится. — Моя, — выдыхал он между толчками. — Только моя. Всегда была моей.       А в её голове билась одна мысль. Громкая, отчаянная, невыносимая: — «Почему я позволяю ему делать это со мной? Почему моё сердце бьётся чаще для него, чем для Ллойда?»       Неужели я ошиблась в выборе? Она открыла глаза и посмотрела на него. На этого человека, который ломал её, но при этом смотрел так, будто она была всей его вселенной.       И в этот момент, сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь предательство собственного тела, она поняла страшную вещь.

Она не ошиблась.

      Она просто выбрала не того с самого начала.                         Он заметил. Как можно было не заметить эту розовую волну, разлившуюся по её скулам, спустившуюся на шею, на грудь? Она горела вся — от стыда, от страха, от того, как его тело двигалось в ней, заставляя забыть, как дышать. — Нравится? — спросил он. Голос низкий, хриплый, с хрипотцой где-то в самом низу живота. Он не спрашивал — он утверждал. Он видел ответ в её расширенных зрачках, в том, как она прикусывала разбитую губу, пытаясь сдержать хоть что-то.       Лайла отвернулась. Щёки вспыхнули так, что, казалось, кожу можно было потрогать и обжечься. Она зажмурилась, надеясь, что темнота скроет этот предательский румянец, эту слабость, это чёртово тело, которое отзывалось на него вопреки всему.             Но Коул не позволил спрятаться. Пальцы вцепились в подбородок, разворачивая лицо обратно. Грубо. Властно. Чтобы смотрела. Чтобы видела, кто именно заставляет её гореть. — Я спросил, — выдохнул он, почти касаясь губ. — Нравится?             Она не ответила. Но её стоны сказали всё за неё. Тихие, сдавленные, рвущиеся из горла помимо воли. Она зажимала рот ладонью, но звуки просачивались сквозь пальцы — жалобные, слабые, похожие то ли на всхлипы, то ли на то, что она никогда в жизни не должна была издавать с ним. От боли. От того, как резко он входил, растягивая её изнутри, заставляя привыкать к себе. Или от тех самых неожиданных, запретных, отвратительно-приятных ощущений, которые прорастали где-то глубоко, смешиваясь с болью в один коктейль, от которого мутило разум.

Коул услышал.

            Улыбнулся — криво, хищно, довольно. — Только попробуй кончить там, — прошептала она, и от его дыхания по спине побежали мурашки. — Только попробуй, понял?

      Она дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его, выскользнуть, прекратить это безумие.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, Коул, ты не можешь… — Могу.                         Он перехватил её бёдра, меняя угол. Глубже. Резче. Так, что у неё потемнело в глазах, а стон вырвался громкий, неприличный, отразившийся от стен пустой комнаты. — Ты моя, — прошептал он, вбиваясь в неё с какой-то одержимой ритмичностью. — Сегодня. Завтра. Всегда. И если ты думаешь, что я позволю кому-то другому оставить в тебе своё…       Он не договорил. Но она поняла. Внутри всё сжалось от ужаса — и от чего-то ещё, от чего ноги свело судорогой, а низ живота прострелило током. Потому что он говорил это так, будто имел право. Будто она действительно была его. Будто Ллойда никогда не существовало. — Коул… — выдохнула она, не зная, просит остановиться или умоляет продолжать. — Что? — он смотрел в глаза, не отрываясь. Двигался медленнее, но глубже, будто хотел достать до самой души. — Что ты хочешь сказать?

Она молчала.

Только слёзы текли быстрее, и румянец горел ярче, и стоны становились громче, срываясь на всхлипы, потому что он нашёл тот самый угол, тот самый ритм, от которого разум плавился, а тело выгибалось навстречу. — Вот так, — выдохнул он довольно, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Вот так, девочка. Покажи мне, что ты чувствуешь.

И она показывала.

Стыдливо. Отчаянно. Зажмурившись и кусая губы до крови, но показывала. Потому что врать своему телу, когда оно горит в чужих руках, — невозможно. — Пожалуйста, не надо. Слова вырвались тихие, сдавленные, больше похожие на выдох, чем на просьбу. Она даже не была уверена, что сказала это вслух — просто губы шевельнулись сами, повторяя мысль, бьющуюся в голове последние минуты.       Не надо. Не здесь. Не так. Не с ним. Коул замер. Весь. Мгновенно. Будто кто-то выключил внутри него тот дикий, первобытный механизм, что двигал им последние полчаса. Он смотрел на неё сверху вниз — раскрасневшуюся, мокрую от слёз, с разбитыми губами и этим отчаянным взглядом, в котором плескался страх пополам с чем-то, чему она сама не знала названия.

И вышел.

            Резко, рвано, будто обжёгся. Лайла всхлипнула от ощущения пустоты — странной, неправильной, чужеродной — и тут же возненавидела себя за этот всхлип. Он откинулся назад, тяжело дыша. Смотрел куда-то в сторону, на стену, сжимая простыни в кулаках так, что побелели костяшки. Грудь вздымалась часто-часто, на лбу выступила испарина, и в полумраке он казался высеченным из камня — прекрасным и абсолютно потерянным.

Лайла не двигалась.

Просто лежала, чувствуя, как боль медленно отпускает, как тело перестаёт дрожать крупной дрожью, как холод заползает туда, где только что было горячо.

А потом села.

      Резко, рывком, натягивая простыню на грудь, хотя он уже видел всё. Руки дрожали, когда она прижимала ткань к себе, закрываясь от него, от себя, от всего, что случилось. — Ты придурок, — выдохнула она.       Голос сел, сорвался на хрип. Слова прозвучали жалко, слабо, совсем не так, как она хотела. Она хотела злости. Хотела ударить его, закричать, выцарапать глаза за то, что он сделал. Вместо этого она просто сидела, прикрывая грудь руками поверх простыни, и смотрела на него — на этого монстра, который только что был в ней, но остановился по её просьбе.

Коул поднял глаза.

В них не было триумфа. Не было сытости. Только пустота и что-то похожее на благодарность, перемешанная с дикой, нечеловеческой болью. — Я знаю, — ответил он тихо.

И больше ничего не сказал.

Они сидели в тишине, разделённые метром постели и пропастью в целую жизнь. Где-то за стеной смеялся Джей, на кухне звенела посуда — кто-то ставил чайник. Мир продолжал жить, не зная, что здесь, в этой комнате, только что рухнуло что-то важное. Лайла смотрела на свои руки, сжимающие простыню. На синяки, которые уже начали проступать на запястьях. На красные полосы на бёдрах — следы его пальцев.             И не знала, что делать с тем фактом, что она всё ещё здесь. Всё ещё с ним. Всё ещё не убежала. — Уходи, — прошептала она. Коул встал. Медленно, будто каждое движение причиняло боль. Натянул штаны, не глядя на неё, и направился к двери.       У самого порога остановился. — Лайла.

Она не ответила.

— Я всё равно не отпущу. Ты знаешь.       Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. А она осталась сидеть в темноте, прижимая простыню к груди, и думала только об одном: почему, когда он вышел из неё, стало холоднее, чем когда он был внутри?       Дверь закрылась. А тишина, которая наступила следом, оказалась громче любого крика. Лайла сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Простыня сползла с плеча, но она даже не заметила. Холод щипал кожу, но внутри горело так, будто её выпотрошили и забыли зашить.

Что я натворила.

Мысль пришла не сразу. Сначала были только ощущения — боль между ног, солёный привкус слёз на губах, запах Коула на подушке. А потом мозг включился, и реальность рухнула тяжёлым камнем.             Ллойд. Она изменила Ллойду. Ллойд, который целовал её в лоб каждое утро. Ллойд, который приносил ей чай, когда она болела. Ллойд, который смотрел на неё так, будто она была соткана из света, и говорил, что родственных душ не бывает, но если бы они были — ею стала бы только она.             А она раздвинула ноги перед его другом. Перед тем, кого считала братом. — Господи, — выдохнула она в пустоту и зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Как он отреагирует?

Картинки всплывали в голове одна страшнее другой. Вот Ллойд стоит на пороге, улыбается, тянется поцеловать — и замирает, видя синяки на её шее. Вот она пытается что-то объяснить, а в его глазах зажигается сначала непонимание, потом боль, потом ледяная пустота. Вот он отворачивается и уходит, и его спина говорит громче любых слов: ты предала меня. Ты предала нас. А может, он взбесится? Зелёная энергия вспыхнет вокруг кулаков, и монастырь содрогнётся от его крика. Может, он ударит Коула. Может, они убьют друг друга, а виновата будет она.

Или хуже.

Он просто посмотрит на неё своими огромными глазами, в которых всегда было столько света, и скажет тихо: «Я понимаю. Я всё понимаю». И уйдёт. И никогда больше не подойдёт. Потому что Ллойд Гармадон — хороший. Слишком хороший для неё.       Лайла зарылась лицом в колени и завыла. Тихо, в ткань, чтобы никто не услышал.

Она не спала всю ночь.

Часа ползли медленно, как больные улитки. За окном сменили друг друга луна и первые лохматые рассветные лучи, а она всё сидела, обхватив голову руками, и пыталась распутать этот чёртов клубок.             Что она чувствует к Ллойду? Любовь. Точно любовь. Тёплую, спокойную, правильную. Когда он рядом — хочется улыбаться. Когда он обнимает — хочется закрыть глаза и мурлыкать, как кошка. С ним безопасно. С ним хорошо. С ним — дом.

Что она чувствует к Коулу?

Она закрыла глаза — и перед внутренним взором встало другое. Не тёплое. Обжигающее. Когда он смотрел на неё в коридоре — там, у стены — у неё подкашивались колени. Когда он целовал — грубо, жадно, собственнически — внутри закипала лава. Когда он вошёл в неё — больно, резко, без спросу — она ненавидела его каждой клеткой. Но когда он вышел…       Когда он вышел, ей захотелось крикнуть: вернись.

Почему?

      Почему, чёрт возьми, её тянет к тому, кто её сломал? Почему сердце колотится чаще при мысли о безумных глазах Коула, чем при воспоминании о нежной улыбке Ллойда? — Я монстр, — прошептала она в тишину. — Я просто монстр. Она провела руками по лицу, размазывая засохшие слёзы, и посмотрела в окно. Солнце поднималось над монастырём золотисто-розовым, обещая новый день.                   День, когда ей придётся смотреть в глаза обоим. День, когда она должна будет выбрать.       Только вот проблема: выбирать уже поздно. Она уже сделала выбор телом, пока разум спал.

Или не спал?

Может, именно разум и привёл её в эту постель? Может, всё это время, пока она убеждала себя, что любит Ллойда, где-то глубоко внутри жило другое чувство — дикое, запретное, настоящее?

Она не знала.

      К утру она так ничего и не поняла. Только твёрдо усвоила одно: предательство уже свершилось. И обратной дороги нет.