Под сенью алого чогори

В реестрах Чосона — лишь пепел имён да клеймо из калёной стали, Где шёлк алых юбок скрывает рубцы, что когда-то о доски стирали. В безумстве правителя тонет страна, захлебнувшись в изысканном стоне, И хрупкий фарфор задыхается в чьей-то сытой, грубой ладони.

Но в лунном сиянии, там, где под кожей пульсирует страх неизбежный, Расколота маска, и лёд обсидиана сменяется влагою нежной. Внезапная близость — как танец на лезвии, вспоровшем привычные тени, Где гордый хозяин судьбы пред рабом опускает в бессилье колени.

Пусть завтра расплата взовьётся над ними багровым знамением заката И жизнь за мгновенье любви без остатка потребует страшную плату — В сплетении пальцев, в безумстве касаний, под вопли хмельного приёма Они обрели своё право на вдох среди стен обречённого дома.

***

      Тэхён познал изнанку этого мира задолго до того, как прикоснулся к шелку. Его ладони в кровь стирались о грубые доски полов, пока он безмолвной тенью склонялся в поклонах. Переход из касты чернорабочих в государственные реестры кисэн не стал освобождением — это была лишь смена грубого клейма на изысканную печать вечного рабства.       В шестнадцать лет его существование превратилось в эстетически безупречное проклятие. Чосон, тогда ещё хранивший остатки конфуцианского достоинства при покойном государе Сонджоне, требовал от него виртуозности в поэзии и каллиграфии, но взамен лишал права на собственное имя. Попадание в списки Кёбанга стало пожизненной меткой, выходом из которой была лишь могила. Смерть не пугала Тэхёна — его леденил призрак абсолютной подмены: он ощущал себя хрупким сосудом, который наполняли чужой похотью, не заботясь о сохранности фарфора. Судьба дрожала на кончике кисти чиновника из ведомства обрядов: стоило одному иероглифу лечь неровно, и вся его жизнь могла рассыпаться прахом под кнутами надсмотрщиков.       В голове, отказывавшейся смиренно склониться перед роком, набатом билась кощунственная мысль: небо проливается дождем на всех одинаково, но Чосон научился приручать даже стихию, возводя стены там, где должна быть свобода. Земля питалась иерархией, как старый змей собственной чешуей. За свои тридцать пять зим Тэхён видел достаточно: вчерашние господа, чья кровь считалась священной, в одночасье превращались в безмолвную пыль под копытами министерских коней, стоило ветру при дворе сменить направление.       Теперь, в тысяча пятьсот третьем году, над страной окончательно разверзлось багровое небо правления Ёнсангуна. То было время демонстративного гниения. Государственная мораль, задыхаясь, кричала о добродетели со страниц указов, пока император-тиран превращал столицу в личный сад наслаждений, а элитных артистов — в бесправный скот для своих оргий.       Тэхён выгрызал себе право на каждый вдох в золочёной клетке, где из него десятилетиями выплавляли безупречное дополнение к чужой власти. Здесь его разум оттачивали этикетом, превращая в острое оружие, которое в любой миг могло быть сломано о колено господина. Когда юность закончилась, на смену возвышенным стихам пришли уроки безмолвного бесчестия. Его, как и сотни других, заставляли часами истязать рот деревянными имитациями, доводя движения до механического совершенства. Наставники требовали одного: абсолютной податливости. В этом заключался высший цинизм его бытия: Кёбанг сначала лепил из него утончённого творца, способного видеть красоту в изгибе сосновой ветви, а затем низвергал до живой оболочки, предназначенной лишь для того, чтобы принимать в себя чужую похоть, не оставляя места для собственной души, но Тэхён выжил. Он перерос свою боль, превратив её в панцирь, и теперь сам распоряжался судьбами тех, кто был молод и так же обречён, как он когда-то.       Те кошмары давно выцвели, подёрнулись патиной времени. В столице уцелели лишь немногие дома с такой репутацией, и в том, где воцарился Тэхён, под его началом жили тринадцать учеников, пять мастеров искусств и шестнадцать старших кисэн, державших молодёжь в узде. Почти два десятилетия он был лишь бесправным материалом, чьё нутро раз за разом исторгало неслучившиеся судьбы — кровавым сгусткам несбывшихся надежд он давно потерял счёт. Пройдя через мясорубку элитного блуда, омега не просто выжил — он пророс сквозь эти стены, подмяв обитель под себя.       Тэхён дотянул бы в этом застоявшемся, пропахшем благовониями покое до самой могилы, если бы не случай, ворвавшийся в Кёбанг вместе с ледяным ливнем юваля. Сына осуждённого министра, чья участь должна была решиться на плахе с рассветом, приволокли к порогу, словно затравленного зверя. Его дорогие одежды — тончайший шёлк, подобающий высокородному омеге — теперь волочились по канавам, жадно впитывая грязь. Небо Чосона в ту ночь не щадило никого, безжалостно превращая драгоценный статус в грязное, хлюпающее рубище.       Юноша захлёбывался бессильными угрозами, срывая голос в клятвах о том, что его род сотрёт это место в порошок. В этом истошном вопле для Тэхёна не было новизны — за свои года он видел сотни подобных истерик высокородных юнцов, которые в одночасье из небожителей превращались в казенный товар. Хозяин обители лишь мазнул по нему выхолощенным взглядом, стряхивая с плеча остатки скуки, и скрылся за тяжёлой ширмой, не желая тратить время на предсказуемую агонию чужого достоинства.       Пленника, которому едва минуло семнадцать зим, под улюлюканье челяди привязали к позорному столбу на заднем дворе. Когда с него рывком содрали верхнее чогори, оставив в одном тонком исподнем на потеху прислуге, яростный крик оборвался. Наступила тишина, которая в этих стенах всегда предшествовала окончательному слому.       Невольник так и остался бы для Тэхёна безликой единицей в списке, если бы тот сам не пошёл на отчаянный пролом через два дня. Костлявыми пальцами вцепившись в шёлк рукавов своего господина, юноша зашёлся в хриплой мольбе отпустить его хоть в лесную глушь, хоть под топор. Для аристократа сама мысль о «грязном ремесле» была ядом страшнее смерти. Именно тогда Тэхён, взгляд которого давно превратился в кусок холодного обсидиана, впервые предложил подростку единственный честный выход — просто покончить с собой прямо здесь, раз уж цена выживания кажется ему столь неподъёмной.       В глазах парнишки плеснуло возмущение: он искренне не понимал, как глава дома, знающий все круги этого ада, смеет не проявлять сочувствия к его поруганной чести. Но когда над ним повисло надменное, лишённое жалости: «Зачем мне это?», брошенное Тэхёном с высоты своего беспощадного опыта, подросток не нашёл ни единого слова для ответа.       — Хотите, я буду прислуживать вам? Меня зовут Чонгук. Чон Чонгук. Я научусь всему, клянусь, но согласен принадлежать лишь вам и никому иному в этом проклятом месте, — несколько дней спустя эти огромные, блестящие чёрные глаза снова преградили Тэхёну путь. Юнец вознамерился любой ценой выторговать себе крохи прав. — Я сумею стать покорным и ласковым, если такова ваша воля… Мне сказали, что в ваших жилах тоже течёт благородная кровь, а значит, вы единственный здесь, кто обязан меня понять!       — С чего ты взял, наивный глупец, что мне могут быть интересны павшие отпрыски министерских родов, чья гордость не стоит и няна? К тому же ты омега, такой же неприкаянный, как и я, а я никогда не питал склонности к подобным изыскам и не искал утешения в себе подобных, — он небрежно взмахнул рукой, отсекая эту нелепую мольбу. — А теперь кыш с дороги, заморыш. Пошёл бы лучше отмыл с себя грязь да вычистил полы в главном здании — там вековая пыль скопилась, пока ты тут отлыниваешь от работы.       Тэхён двинулся дальше, оставляя просителя наедине с рухнувшими надеждами. Глава обители ни на секунду не сомневался, что новый замысел скоро созреет — огонь в зрачках подростка не угасал даже под гнётом унижения. Он знал этот взгляд: так смотрят те, кому нечего терять.       На удивление, ни через неделю, ни даже месяц спустя Тэхёна больше никто не караулил в переходах. Распорядитель, поглощённый бесконечной чередой визитов и дворцовых интриг, практически вычеркнул настырного невольника из памяти. Он решил, что тот окончательно сломался, хотя в глубине души это затишье отозвалось странной, заунывной скукой. Тэхён лукавил: его искушённая натура давно не искала удовольствий в предсказуемых альфах, но этот сын министра был слишком зелен и угловат, чтобы составить партию тому, кто познал все оттенки порока.       На восьмой месяц, в знойный пхальволь, Кёбанг замер в ожидании праздника, который источал вонь свежей крови. Чествовали нового министра — выскочку, который уселся в кресло, ещё не остывшее после казни отца Чонгука. Тэхёну спустили приказ о торжестве за несколько недель. Он вгрызся в подготовку с остервенением: от этого вечера зависели дотации и его личный статус при дворе — единственное, что имело смысл в этом безумном мире.       К началу приёма поместье выглядело безупречно. Тэхён, решивший в этот вечер явить высокородным гостям всю мощь своего влияния, облачился в новое чогори из плотного шёлка, дополнив его необъятной, тяжёлой юбкой — чхимой. По её подолу он лично пустил сложную вязь вышивки, изображающей хищных птиц, запутавшихся в терновнике — символ его собственной судьбы, скрытой за внешней роскошью. Густой алый цвет, напоминающий не столько парадный наряд, сколько свежую рану на теле умирающего Чосона, сидел на мастере как влитой, подчёркивая мертвенную бледность его лица и отточенную годами стать.       Всё в этот вечер подчинялось заранее прописанной игре. Пока приглашённые сановники лениво цедили выдержанное вино из нефритовых чаш, старшие кисэн отрабатывали сложную хореографию, постепенно сливаясь с богатым убранством залов.       Тэхён бесшумно скользил между низкими столами; его движения были лишены юношеской суеты, в них читалась опасная грация хищника, знающего цену каждому жесту. Он собирал на полы своего алого наряда похотливые и одновременно опасливые взгляды — министры знали, что за этим шёлком скрывается острый ум распорядителя, способного как возвысить гостя, так и уничтожить его репутацию. Но Тэхён едва ли предполагал, что в безупречно смазанном механизме Кёбанга уже появилась песчинка, способная сорвать эту блестящую программу и превратить её в катастрофу.       — Глава, — Сонхва возник за плечом почти бесшумно, его голос едва пробивался сквозь хмельной гомон залы. Лишь бесцеремонное касание локтя заставило Тэхёна отвлечься от созерцания гостей. — Я нигде не могу найти Чонгука.       — Кого? — Тэхён отозвался ледяным тоном, не сводя глаз с нового министра, который втаптывал в шёлковые подушки одного из лучших омег заведения, демонстрируя гостям своё право на любую плоть в этом доме.       — Чонгука, ну, того самого последнего воспитанника, которого по вашему же распоряжению недавно перевели в ученики, повысив в ранге за неслыханное старание, — Сонхва начинал откровенно раздражаться: он покорно опустил веки, но те предательски вздрагивали на каждом слове, выдавая отвращение. Тэхёну не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять состояние собеседника — подчиненный всегда был очевиден, природа напрочь обделила его талантом скрывать чувства, и именно поэтому он так и не поднялся выше простого исполнителя.       — Его нет, и что с того? Найдётся в прачечной или в кладовой, — глава дома коротко повёл плечом, взгляд его замер на столе, где министр Ильвон уже в открытую лапал молодого артиста, пачкая его лазурные одежды масляными от еды пальцами.       — Но вы же помните, кто сегодня наш главный гость? — Сонхва осмелился на опасную близость, едва ощутимо потянув Тэхёна за край алой чхимы. — Вон там... Ильвон. Тот самый, кто планомерно вбивал гвозди в гроб семьи этого мальчишки, пока не занял место его отца. У вас с этим невольником истории пугающе похожи, не находите, господин?       — Выбирай выражения, — Тэхён нервно шикнул, впиваясь взглядом в лицо помощника, пока в его голове быстро выстраивалась цепочка возможных последствий. — Ты всерьёз полагаешь, что один неопытный омега осмелится пойти против сотни вооружённых альф, охраняющих этот покой? Что он, по-твоему, может совершить в одиночку?       — Вы плохо его знаете, глава, этот наглец пугающе находчивый, — Сонхва едва заметно прищурился, а у Тэхёна промелькнуло предчувствие скорой беды.       — Следи тут за всем. Я найду его и запру в своих покоях, пока он не сотворил то, что нам всем выйдет боком, — Тэхён ещё раз мазнул взглядом по будущему министру и едва сдержал брезгливый жест. Пересилив себя, вновь навис над Сонхва. — Если случится что-то из ряда вон, найди меня в доме. И смотри в оба, не смей спускать глаз с этого стола.       — Будет исполнено, господин, — кисэн, чей лик мгновенно прояснился от осознания того, что его впервые оставили распоряжаться праздником, одарил Тэхёна самой паточной улыбкой, за которой скрывались годы скопленной желчи. Он родился в этих стенах и впитал законы Кёбанга с молоком папы: если тебя ставят за главного сегодня, значит, завтра ты можешь занять это место насовсем. Тэхён, впрочем, смотрел на его перспективы куда более трезво, но просвещать подчинённого в его истинной ценности сейчас не имело смысла.       Поиски затянулись, превращаясь в изнурительный марафон по тёмным переходам и пустующим комнатам. Тэхён уже порядком выбился из сил, когда холодный отблеск в окне собственной спальни заставил сердце противно сжаться. Рванув дверь на себя, он вошёл внутрь. В разреженном лунном свете, на самом центре циновок, сидел на коленях Чонгук. Он был полностью обнажён; бледная кожа казалась почти прозрачной, делая его похожим на фарфоровую куклу, которую забыли в заброшенном храме. В руках, ходивших ходуном от нервного озноба, юноша сжимал короткий клинок — вероятно, украденный у кого-то из охраны. Острие упиралось прямо в шею, угрожая в любую секунду вспороть сонную артерию. Пара огромных чёрных глаз встретилась со взглядом Тэхёна. В них застыл дикий, звериный шок. Глава дома не мог понять: было ли это подлинное желание уйти или последняя, самоубийственная попытка заставить мир наконец заметить его существование.       — Собираешься умереть? — Тэхён бесшумно прикрыл дверь и задвинул засов, отсекая шум праздника. — Честно говоря, я разочарован. Когда мне сказали, что ты исчез, я рассчитывал, что ты затаился в тенях коридора, выжидая мига, чтобы вогнать сталь в глотку Ильвону. Месть — это то, что я мог бы понять. А это... это просто порча имущества.       — У меня нет шанса на возмездие, — обречённо выдохнул парень, и лезвие чуть глубже вдавилось в мягкую плоть, оставив первый алый след. — Стоит мне ступить за порог, как стража обратит меня в ничто. К нему не подпустят на расстояние удара. Неужели в этом доме право голоса получают, лишь поднося своё тело на блюде? Нужно ублажить его плоть, чтобы вымолить секунду близости? У вас ведь всё так покупается, господин?       — Ты на удивление быстро постиг изнанку этого мира, — Тэхён надменно окинул мальчишку взглядом, медленно проходя к большому стёганому одеялу в углу комнаты. Он аккуратно приподнял полы алой юбки и опустился на своё спальное место. — Только я не возьму в толк: в чём сладость такого ухода? Испустить дух в схватке с палачом своего рода — финал, достойный знатного омеги. Но вот то, что ты пытаешься изобразить сейчас — крик обиженного ребёнка.       — Прах к праху, мне нет дела до того, что было раньше! Я уже осознал: всё, что я чтил, всё, чем гордился — лишь морок. Мой отец гниёт в безымянной яме, и не ваши ли псы вбивали мне в голову, что отныне я сам себе и господин, и последняя опора? Плевать мне на министров и их милость. Меня интересуете лишь вы, и только! Я хочу принадлежать вам!       — И с чего ты взял, что под моим крылом тебе будет спокойнее, чем в петле? — со всем своим скучающим видом Тэхён плюнул на манеры, чуть вытягивая ноги вперёд, чтобы те не затекали. — Послушай меня, Чонгук, оставь эти ребяческие порывы. Тебе ещё две зимы предстоит истирать кисти в кровь, постигая каллиграфию и этикет, прежде чем ты сможешь поднести чашу гостю, не осквернив его взора своей неотёсанностью. Не слишком ли рано ты решил заложить свою душу? Я ведь человек нетерпеливый: если приму твою клятву сейчас, ты выйдешь к людям порченым, никчёмным товаром. От юнца с твоей хрупкой статью мне проку нет — ты на один укус, Чонгук. Я сломаю тебя раньше, чем ты успеешь осознать, какую цену заплатил.       — Я готов отдать её, эту цену, если есть хоть малая надежда укрыться под вашим покровительством, а не идти на заклание к тем людям. Сомневаюсь, что этот министр отправится к праотцам через две зимы; такие, как он, прорастают в землю корнями и живут вечность. Неужели вы мните, что он не воспользуется мной? Что он не захочет вкусить эту месть — осквернить память бывшего, ныне мёртвого друга через его единственного сына?       — А, так вы знакомы... Был частым гостем в вашем доме, делил рис с твоим отцом? — Тэхён понимающе прикрыл глаза, а затем медленно приподнялся, чтобы зажечь масляную лампу. Жёлтый, живой свет выхватил Чонгука из черни теней, обнажая не только его наготу, но и отчаянную решимость совершить последний в своей жизни поступок. — Ты юн и до прискорбия наивен, раз полагаешь, что в этих стенах чувства имеют хоть какой-то вес. Мы — кисэн, лицедеи на празднике жизни, и чем быстрее ты вытравишь из себя гордыню, тем меньше боли причинит тебе эта уздечка. Кёбанг видывал и более строптивых зверушек, и всех их со временем приручали. Ты вцепился в меня, надеясь, что статус главы дома станет твоим щитом? — Тэхён обернулся к Чонгуку, который уже заметно озяб, продолжая неподвижно стоять на коленях в ночной прохладе. Заметив, как по его шее из неглубокого пореза медленно стекают две капли крови, глава дома тяжело, почти по-человечески вздохнул. — Чонгук, я так же слаб перед лицом этой империи, как и ты. Единственное моё спасение в том, что я обучен искусству слов и умею договариваться, пока господа пребывают в благостном расположении духа. Но стоит ветру перемениться — и мой путь к плахе, где сложил голову твой отец, окажется короче твоего собственного.       — В таком случае принять смерть подле вас — участь, о которой не следует сокрушаться. Такова воля небес, и я избираю этот путь по своей воле!       — Какое несносное упрямство, — Тэхён на мгновение забыл и о шуме в нижних залах, и о Сонхва, который, оставшись за главного, наверняка уже тонул в собственной бездарности. — Предположим, я позволю тебе. Ты посвятишь себя учению, и если через год ты постигнешь азы нашего искусства, я возьму тебя под свою опеку, Чонгук. Ты дашь на то своё согласие?       Мальчишка замер, забыв, как дышать. Лезвие само собой отстранилось от горла, оставив лишь алый росчерк. Он попытался подняться, но колени, сведённые судорогой, едва не подвели его. Не помня о своей наготе, Чонгук подполз ближе, взирая на Тэхёна снизу вверх с немым обожанием и страхом.       — Вы ведь не станете играть со мной? Поклянитесь, что сдержите слово! — требовал юнец, и в его распахнутых глазах метались искры такой отчаянной надежды, что Тэхёну стало почти не по себе.       — Неужели вся твоя жизнь была полна обмана? — главу эта неприкрытая наивность на мгновение обезоружила; на его губах промелькнуло подобие улыбки, которую он тут же стёр, вернув лицу маску строгого бесстрастия. — Даю тебе своё слово, а теперь надевай свои лохмотья и ступай прочь — мне надо завершить приём, пока гости не разнесли мой дом.       Чонгук неистово закивал, дрожащими от холода руками подбирая брошенные одежды. Он торопливо натягивал их, путаясь в завязках, рассыпался в сбивчивых извинениях за свою медлительность, а затем вихрем вылетел вон.       — Я об этом ещё горько пожалею, — едва слышно прошептал Тэхён в пустоту комнаты, глядя на брошенный клинок.       Однако время шло, сменяя знойную влажность лета на пронзительную осеннюю сырость, а Чонгук более не нарушал границ его покоев. Младший омега растворился в распорядке Кёбанга, исполняя обязанности с чёткостью, которая невольно вызывала уважение даже у самых придирчивых наставников. Похвала в адрес воспитанника стала обыденностью, но сам юнец оставался немым призраком: он больше не преграждал Тэхёну путь и ни разу не переступил порог его дверей.       Спустя четыре месяца, когда зима начала сковывать столицу ледяным дыханием, император повелел организовать торжество небывалого размаха. Министры преуспели в своих кровавых делах, и государь желал, чтобы лучшие дома столицы явили чудо. Тэхён, чей дух был истощён бесконечной чередой интриг, не посмел ослушаться. Глава Кёбанга вгрызся в работу, мобилизуя все силы обители. В этот раз должны были выйти все — от прославленных мастеров до самых юных учеников. Распорядитель поставил на кон всё, собирая подопечных для грандиозного танца, который должен был либо закрепить его величие, либо стать его реквиемом.       Праздник катился по накатанной колее, утопая в блеске ханбоков и звоне чаш, пока не прорезался чей-то хмельной голос. Один из министров, вдоволь налюбовавшись юными омегами, вскользь бросил замечание, подхваченное залом степным пожаром: Тэхён, мол, и сам красавец хоть куда, а в былые годы его танец заставлял замирать сердца самых искушённых. Под одобрительный гул и пьяные выкрики императорская свита требовала выхода, и хозяин самого именитого и продажного дома столицы вдруг оказался загнан в угол собственным прошлым. Ему дали лишь несколько минут на подготовку. В черепной коробке пульсировала одна-единственная мысль: если он сейчас оступится, если его движения окажутся тяжёлыми или память подведёт, он в одночасье потеряет всё. Жизнь могла оборваться легко, но ещё страшнее была перспектива презрения — немого разочарования господ, после которого Кёбанг перестают считать святыней искусства, превращая его в обычную забегаловку.       Через пару минут танцор стоял перед массивным инструментом. Душный воздух залы, отяжелевший от испарений вина и сладкого дыма, утратил свою плотность, подчиняясь первому, почти бесшумному движению омеги, чья чхима лениво скользнула по полированному полу волной. Под глухой, утробный рокот цилиндрического барабана Тэхён начал свой гипнотический обход, выписывая запястьями тягучие полукруги. Когда палочка в руке с точностью впечатывалась в матовую кожу бука, извлекая редкий звук, он резко вскидывал взор, намеренно ловя расширенные от восторга зрачки застывшего у колонны Чонгука, лишь бы не смотреть на министров. Тонкий шёлк чогори плотно облегал его напряжённые плечи, пока сам он, ведя интимный диалог с ритмом, превращался в ослепительный радужный водоворот, в котором разноцветные ленты рукавов рассекали позолоченное марево ламп.       Последний удар в бук отозвался в телах вибрацией, и наставник Кёбанга замер, сдерживая судорожный порыв лёгких, дабы не выдать гостям своё изнеможение. Под восторженный гул и нестройный звон, не склонив головы, скользнул прочь, чеканя каждый поступь. Но стоило лишь мраку поглотить его фигуру, как маска высокомерия осыпалась прахом; омега рухнул на колени, едва не раздробив их о жёсткие доски. Вся выдержка, которую он собирал годами, хлынула наружу едким потом и невольными слезами. В попытке укрыть свою уязвимость перед лицом отчаяния Тэхён спрятал облик в ладонях, чувствуя, как сердце в груди бьётся раненым зайцем, задыхаясь в тисках подступившей паники.       Внезапный шорох разрушил иллюзию уединения, заставив его вздрогнуть всем телом. Глава не успел ни подняться, ни вернуть чертам привычную ледяную безучастность, когда в узком проходе возник мальчишка. Заметив надлом своего господина, Чонгук в мгновение ока оказался рядом, сев на корточки, впиваясь огромными глазами в то, чего никак не чаял увидеть — в слёзы. Обычные, человеческие капли, которые казались кощунством на точёном лице Тэхёна.       Тэхён же желал вернуть себе спасительную броню — осечь Чонгука словом, указать на его ничтожное место и выдворить прочь из этого сокровенного мрака, но воля изменила ему. Слова застряли в горле, обратившись в немоту, стоило лишь мальчишке коснуться его щёк ладонями и заскользить губами по горячим солёным дорожкам. В касаниях не было ни капли пошлости, лишь отчаянная нежность, которая была строжайшим запретом для тех, кто рожден услаждать взоры других. Дикость и безумство для стен Кёбанга, где ласка покупалась золотом и не имела сердца.       — Что ты делаешь? — едва выдохнул Тэхён, теряя ощущение почвы под собой; его душа, только что бившаяся в агонии паники, вдруг замерла в боязливом, сладком предвкушении. — Чонгук...       — Я люблю вас, — сорвалось с уст юноши, всё ещё носившего клеймо раба, пока он бережно собирал поцелуями слёзы, окроплявшие его лицо, выказывая слепую преданность. — Я без ума от вас.       — Зачем?.. Не нужно, мне всё это не нужно! — Тэхён предпринял последнюю попытку спастись, вцепившись в плечи мальчишки, чтобы оттолкнуть его и не дать этой нежности расколоть свою душу на сотни осколков, которые не собрать воедино ни одним танцем шамана. Боялся этого тепла больше, чем плахи, ведь за него нельзя было ухватиться, не потянув юнца за собой в бездну.       — Я люблю вас, — упрямо повторял Чонгук, упиваясь этой горькой слабостью своего господина и смещаясь ниже, к самому уголку рта. Тэхён смотрел сквозь пелену ресниц на эту чистую цель и, не выдержав, сам подался навстречу, сплетая пальцы на затылке юного омеги и притягивая его к себе. Первое касание вырвало у Чонгука сдавленное мычание, мгновенно перешедшее в искренний, прозрачный стон. Мальчишка полностью осел на его бёдра, комкая тяжёлую ткань парадных одежд и обвивая шею Тэхёна ладонями. — Вы теперь мой... Никому вас не отдам, — пробормотало это самоуверенное чудо, теряя рассудок от близости и раскрываясь навстречу с небывалой жаждой.       За этот всполох слепого доверия спросят сполна. Горечь грядущего раскаяния уже оседала на языке, но вкус жизни пересилила страх. Обхватив тонкую талию Чонгука, он впился в его плоть уже по-взрослому — сокрушительным поцелуем, от которого невинный партнёр испуганно и сладко забился в его объятиях. Вбирая каждый всхлип, Тэхён предупреждал, насколько губительным может стать этот союз для чистого, не знавшего грязи сердца. Его пальцы, привыкшие к изысканной жестокости, пробежали по позвоночнику юнца, извлекая дрожь. Глава скользнул ниже, пока не сжал ягодицу ощутимым, почти грубым жестом — попытка очернить святость момента была направлена скорее на самого себя, чем на омегу. Резко остановившись, он оборвал и поцелуй, и своё посягательство, склоняя голову Чонгука к своему плечу.       — Нельзя.       Чонгук заёрзал, шумно выдыхая в изгиб чужой шеи; порыв, не знавший берегов, требовал невозможного — стать единым целым с этим человеком. Пальцы, ещё хранившие память о грубых верёвках, лихорадочно зарывались в тяжёлый водопад распущенных волос Тэхёна, которые только что безумным каскадом рассыпались по его спине в танце. Ему хотелось захлебнуться этим взглядом — золотистым и строгим отливом глаз, пригвождавшим к месту. В тесном полумраке расстояние между ними казалось огромным: раб и господин, две щепки, выброшенные на берег одной бурей. Оба — пылинки былого величия, чья благородная кровь стала лишь топливом для чужого порока.       — Хочу быть с вами. И вашим, — хрипло выдохнул Чонгук, пока его ладони бережно оглаживали шею Тэхёна. Младший омега шёл напролом, вновь и вновь ударяя по огрубевшему сердцу отчаянными признаниями, буквально вырывая у судьбы право остаться подле.       — И что ты предлагаешь? — голос Тэхёна обрёл былую уверенность; слёзы испарились, уступая место рассудку главы дома. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза юноши. — Как мне, по-твоему, возвысить невольника за столь ничтожный срок? Тебя сожрут раньше, чем ты выучишь первый стих.       — Сделайте меня своим личным учеником. Я не стану очередной игрушкой для министров, я стану артистом, чьё мастерство заставит их смотреть на меня с благоговением, а не с похотью. Позвольте мне танцевать на праздниках так, чтобы никто не смел даже помыслить о близости, видя во мне лишь отражение вашей воли. Я готов истязать тело тренировками и затуплять разум наукой, лишь бы моё имя в реестрах значилось подле вашего. Пусть я буду принадлежать искусству при всех, и только вам — ночью.       Омега вдруг игриво закусил мочку уха Тэхёна, вызывая у того скорее короткий смешок от такой дерзости, чем искру желания. И всё же это предложение отозвалось в главе дома странным образом — забытым предвкушением.       — Да будет так.