Под сенью алого чогори

      

В золотых застенках Гванхвамуна — холод, в глазах императора — зной,

Где право на верность и право на шёпот смывает дворцовой волной.

Указами вписан в наложники тот, кто дышал лишь касанием рук,

И рвётся симфония двух одиночеств под властный и каменно-мертвый стук.

Глава, онемев, поправляет тесёмки — последний их общий обряд,

Пока в окружении штыков и знамён рассыпается жемчуга ряд.

«Его!» — и отсечено прошлое разом, как ленты движеньем ножа,

И в пышном поклоне пред новой бедой замирает, бледнея, душа.

Нефритовый перстень в ладони остыл, став залогом неволи и тьмы,

Где вместо озерных туманов и ласк — лишь парчовые стены тюрьмы.

Свобода истлела в гортанном приказе, не дав им дожить до утра...

В Чосоне любовь — лишь разменная карта в жестоких руках игрока.

***

      Жадным, почти греховным взором он теснил юношу в глубь покоев. Едва разорвав поцелуй, Тэхён коснулся его груди лишь кончиками пальцев, но Чонгук послушно отступал, пока спина вновь не встретилась с холодом стены. В зрачках металось лишь одно упование: господин сдержит слово. Весь вечер, вся бесконечная ночь в объятиях — награда, ради которой стоило стирать ноги в мозоли, танцевать до упаду и отбивать ритм на барабанах, пока не лопнут перепонки, чтобы потом измождённым упасть в эти руки...       Только вот за ставнями беспощадно сияло солнце, напоминая о суетном: совете и приговоре, который ещё должен был прозвучать. Предстоящие дела казались ничтожной пылью. Чонгук не лгал — его чувство было острее меча и выше гор Кымгансан. То была безумная, чистая юность, что не ведает страха ни перед казематами дома кисэн, ни перед гнилью этого мира. Если бы сам король Чосона повелел ему вырвать это чувство из сердца, он бы лишь смиренно склонился перед погибелью, оставаясь верным своему божеству — зрелому, мудрому омеге, чья осень жизни была на восемнадцать лет старше весны Чонгука.       Мальчишка неистово желал не просто обладать им, но стать опорой, равной по силе, если не по годам. Он отринул тоску по утраченному благородству рода, ведь в тот миг, когда взгляд Тэхёна коснулся его у позорного столба, Чонгук обрел господина — и иного неба ему было не нужно.       — Сегодня тебя объявят кисэн, — длинные пальцы коснулись щеки, а затем подбородка, заставляя Чонгука поднять умоляющий взгляд. — Свободы нам не видать вовек, но я обещаю: наша жизнь будет лишь относительным заключением, в котором у тебя всегда останется выбор.       — Мой выбор был сделан ещё тогда, когда я только очутился здесь, господ... Тэхён, — впервые назвав его по имени, юноша густо раскраснелся и опустил глаза. — Не обещайте мне ничего, кроме себя самого. Если в вашей власти будет сделать выбор в мою пользу — сделайте его. Я не претендую на всё ваше сердце, но хотя бы на малую долю мыслей... Я хочу скоротать свой недолгий век в вашей памяти, даже если мне суждено умереть завтра. Не хочу ни о чём жалеть.       — Почему же ты выбрал меня, Чонгук? — пальцы скользнули на шею, затем на плечо. Тэхён устало вздохнул и, надломленно склонив голову юноше на плечо, замер. — Почему именно я? У тебя была возможность встретить министра, который забрал бы тебя наложником и подарил весь мир. Ты был бы сыт и, по крайней мере, избавлен от клейма.       — Не так важно, что пишут на бумаге. Сейчас я чувствую себя куда более свободным, чем чувствовал бы в доме любого министра, даже будь я его законным супругом, а мой отец — жив. Странное дело — судьба... Хоть я и младше вас, мне не хочется заглядывать далеко вперёд. Что будет, то будет. У нас есть этот миг.       — Нам пора, — Тэхён выпрямился, грустно глядя в глаза Чонгуку и страдальчески сводя брови к переносице. Закусив губу, он отвернулся. — После церемонии, как только солнце зайдёт, я буду ждать тебя здесь. Я исполню всё, что обещал.       — Я обязательно приду, — выдохнул омега.       В его словах не было ни капли пошлости; Чонгук собирался просто любить главу Кёбанга, раз тот был согласен предложить ему хотя бы своё тело, которое по суровым меркам Чосона уже давно не считалось молодым.       Выйдя в главный зал, они обнаружили уже накрытые столы. Повсюду стоял шум и гам: обитатели дома не умолкали, жадно предвкушая решение заезжих судей, восседавших во главе. Те мгновенно перевели взгляды на вошедших, властными кивками указывая на свободные места. Две расшитые подушки пустовали прямо подле них — на самом виду, где каждое движение новобранца и его наставника будет препарировано сотней внимательных глаз.       — Нужно отдать тебе должное, Тэхён. Ты сумел нас удивить, — едва глава Кёбанга опустился на подушки, один из гостей подался вперёд. Бёнхо бесцеремонно накрыл его пальцы своей ладонью, приковывая внимание к себе. Чонгук ощутил укол холодного гнева, но не выдал себя ни единым жестом — лишь безмолвно сел подле наставника, превратившись в живое воплощение покорности. — Место в реестре он получит, можешь не сомневаться. Настоящий бриллиант отхватил. Поговаривают, мальчишка из знати? Неужто ищешь себе подобных? Простолюдины нынче пошли тугие на ум, с ними искусство не сотворишь.       — Дело не в его корнях, Бёнхо, а в том, насколько он податлив моей воле и натуре. Совладать со мной — талант редкий, — Тэхён изящно, но твердо высвободил ладонь из-под руки гостя и расплылся в обманчиво сладкой улыбке. — Ты же знаешь, я потратил слишком много лет, превращая сорняки в редкие цветы. На закате дней мне меньше всего хотелось бы убиваться ради очередного провала. В этот раз я сделал ставку на иное.       — О, все мы знаем, что это за «иное», — Бёнхо противно расхохотался смехом, лишённым всякого благородства. Он указал пальцем на юношу, не скрывая пренебрежения. — Все знают, Тэхён, что ты питаешь слабость к омегам. Ты ведь и в преемники к Чхве Дораму попал лишь потому, что не вылезал из его постели. Ублажать ты мастер — даже завидно. Жаль, в своё время не прибрал тебя к рукам, а сейчас... годы уже не те.       Весь оставшийся обед Чонгук просидел в тумане, едва притрагиваясь к изысканным яствам, которые теперь казались ему безвкусными, и каждое слово Бёнхо, брошенное с мерзкой, понимающей усмешкой, продолжало эхом отдаваться в голове, отравляя образ наставника. Он то и дело бросал косые взгляды на профиль Тэхёна, пытаясь разглядеть в точеных чертах следы продажности, о которой шептались судьи, и внутри всё болезненно сжималось от мысли, что за безупречной манерой держаться может скрываться обыкновенный расчет, когда-то позволивший молодому и амбициозному омеге проложить путь к власти через чужую постель. Тэхён, казалось, вовсе не замечал этого пристального, полного немого упрека взора, продолжая вести беседу и то и дело расплываться в тех самых «сладких» улыбках, которые теперь виделись Чонгуку лишь отточенным оружием опытного соблазнителя. Когда церемония внесения в реестр наконец завершилась и кисть чиновника, выведшая имя Чонгука рядом с именем главы, поставила окончательную точку в его прошлой жизни, юноша не почувствовал ожидаемого облегчения — лишь тяжесть в груди, которая только усилилась, когда солнце начало медленно клониться к горизонту, напоминая о грядущей ночи.       Едва последний гость покинул пределы Кёбанга и над домом воцарилась относительная тишина, Чонгук, стараясь унять дрожь в руках, направился к личным покоям главы. Новый кисэн застыл перед знакомой дверью, чувствуя, как под расшитым жемчугом фиолетовым шёлком кожа покрывается ледяным потом, и всё не мог решиться переступить порог, боясь, что как только за ним закроется створка, он увидит в глазах Тэхёна не искреннее желание, а лишь оценку очередного приобретения, которое теперь обязано отработать вложенные в него часы и деньги. Чонгук до боли закусил губу, пытаясь отогнать видение наставника в руках кого-то другого, кого и не знал вовсе, но образ этот, липкий и грязный, намертво сцепился с реальностью, заставляя юношу гадать: станет ли он для своего божества долгожданным утешением или просто очередным витком бесконечной спирали выживания, где любовь — лишь красивая сказка для тех, чьё имя ещё не успели вписать в долговые книги империи.       — Заходи, не стоит слишком долго ошиваться у дверей, — через закрытую створку донёсся едва различимый, но такой необходимый сейчас голос, который должен был разом развеять все сомнения, накопленные за этот бесконечный день. Чонгук, откинув прочь все пустые домыслы, вошёл в покои, ожидая увидеть всё на привычных местах, но внутри произошла заметная перестановка: матрас был расстелен почти на всю комнату, вокруг мерцали десятки свечей, а благовония истязали воздух чем-то сладко-приятным, от чего внутри живота всё туго сжалось, стоило лишь вдохнуть чуть сильнее. Сам Тэхён, восседая поверх шелковых одеял в одном лишь распахнутом халате, указал юноше в сторону окна, где была установлена большая деревянная кадка с исходящей паром водой. — Я всё приготовил для тебя. Снимай одежду и опускайся в воду.       — Я хотел поговорить... — всё ещё не решаясь прервать этот чудесный вечер, хотя тревога в душе продолжала настойчиво требовать ответов.       — Знаю, что тебя озадачило, более того — отвечу как есть: они были абсолютно правы, утверждая, что я попал на своё место через эту самую постель, которую сейчас расстелил и для тебя. Может, сами вещи и поменялись, но её расположение — вовсе нет, такова уж наша жизнь, Чонгук. Я тоже в своё время предпочёл перестать отдавать своё тело на растерзание богатым альфам, выбрав одного-единственного омегу, который мог создать вокруг меня хотя бы мираж безопасности.       — Но...       — Чонгук, я не думаю, что ты такой же, как я, хотя, признаться, поначалу такие мысли меня посещали. Я отказывал тебе всё по той же причине, прекрасно понимая, что не смогу дать тебе новый, светлый мир, так как сам давно и безнадёжно увяз в этой черноте. В отличие от предыдущего главы, у меня осталось некое подобие совести, но, увидев искренность в твоих глазах, я купился, поверил и мысленно сам отдался на растерзание тому будущему, что нас обоих ждёт . Подойди ко мне, — он махнул рукой, одновременно копошась возле подушек и выуживая оттуда нечто скрытое в складках ткани. — Протяни ладонь.       Чонгук послушно повиновался, через секунду ощутив в центре ладони холод металла с крупным нефритовым камнем, который в неверном свете свечей отливал глубокой, почти чёрной зеленью.       — Это мой подарок тебе, знак твоего нового статуса, которым я наделил тебя ещё на празднике, просто не озвучил при всех. С этого дня ты, Чонгук — кванги, кисэн, официально закреплённый за администрацией как талантливый артист, а это значит, что тебя не могут купить на ночь, хотя всё ещё могут выкупить ради свободы высшие чины. И тем не менее, я постарался дать тебе ту самую частичку свободы, о которой обещал.       — Боже, Тэхён, вы... — Чонгук упал на колени, глядя на кольцо, которое в его трясущейся руке перекатывалось, ловя отблески огня. — Как вам это удалось?       — Я обещал, что выращу себе достойную замену, — скривился глава, и в гримасе проступила вся его застарелая усталость. — Всё лучше, чем прозябать, раздвигая ноги каждые два дня перед всяким, у кого есть монета.       — Спасибо вам, я так благодарен, — глаза омеги мгновенно наполнились слезами, и он, не в силах больше сдерживаться, пополз на коленях к главе, обхватывая его за шею и притягивая к себе, жадно втягивая запах масел и уникальный феромон, который в этой интимной обстановке раскрылся дурманящим, густым шлейфом. — Вы так вкусно пахнете...       — Ты сбиваешь все наши планы... — Тэхён слабо улыбнулся, и, поддавшись напору юноши, увлёк его за собой, падая на шёлк расстеленных простыней.       Шелковые ленты поддавались мучительно неохотно, словно Тэхён намеренно растягивал каждое мгновение томительного ожидания; простыни под ними сминались и жалобно шуршали, вторя каждому рваному движению тел и становясь единственными свидетелями того, как рушились последние преграды. Юноша потянулся к обнажившейся коже на плече того, кто некогда звался лучшим кисэн Кёбанга. Кончики его пальцев благоговейно очертили изгиб ключицы, медленно стягивая тяжелый халат и высвобождая из кокона драгоценной ткани плоть, которую так отчаянно хотелось покрыть поцелуями. Но Тэхён, перехватив его руку, в мгновение ока навис сверху. Склонившись к самому лицу, он едва коснулся губами уголка чужого рта, затаив дыхание.       — Какую роль предпочтет маленький господин? — голос его, севший от долгого воздержания, звучал непривычно глухо. Одежды все еще скрывали их наготу, и лишь развязанные ленты алыми змеями разметались по постели.       — Мне совершенно не важно, — выдохнул Чонгук, прикрыв глаза и доверительно улыбнувшись. Высвободив руку, мягко коснулся щеки Тэхёна. — Я лишь хочу, чтобы вы были рядом... Имеет ли значение, как именно? Люблю вас. Так сильно, что в груди становится тесно.       Каждый жадный вдох, казалось, с трудом расширял грудную клетку, стоило лишь искусным пальцам господина коснуться обнаженной, еще не знавшей подобных потрясений кожи, высекая из неё искры лихорадочного, почти болезненного жара. Поцелуи его медленно, с пугающей неотвратимостью спускались от алеющей мочки уха к самому паху, пока юркий язык самозабвенно очерчивал на нежной плоти невидимые, но несмываемые узоры, проникая в самые потаенные уголки чужого естества. Чонгук исступленно выгибался навстречу этой обволакивающей нежности, чувствуя, как Тэхён, вопреки своей привычной, выточенной годами в Кёбанге сдержанности, теперь вкладывает всю свою израненную, истосковавшуюся душу в каждую попытку достучаться до его сердца через простые человеческие услады.       Прикрыв глаза, глава Кёбанга на мгновение замер, прижавшись лбом к подрагивающему солнечному сплетению юноши; его горячее дыхание вызывало россыпь мурашек, которыми тут же покрылось тело омеги. Короткая остановка перед тем, как всё окончательно изменится, ведь этот чистый, едва распустившийся цветок перестанет быть таковым, так и не познав власти ни одного альфы, но добровольно выбрав своей судьбой такого же омегу, как он сам.       Язык его скользнул от места минутного покоя вниз, к самому животу, осыпая кожу беглыми поцелуями, прежде чем Тэхён поднял взгляд наверх, откуда донесся нестерпимый, надломленный всхлип. Длинные пальцы уверенно прошлись по внутренней стороне бедра, раскрывая для себя сокровенный мир мальчишки, которого он так долго и безнадежно желал сердцем. Он целовал его вновь и вновь, вкушая саму суть этого желания — ту влагу, которую Чонгук в ответ отдавал всё щедрее, в мучительном восторге закусывая губу и хмуря брови. Не выдержав затянувшейся прелюдии, юноша раскрылся шире, сам подаваясь бедрами навстречу, словно моля о действии, ибо у бывшего наследника благородного дома Чон не осталось ни капли терпения.       Растеряв в пальцах вязкую сладость, Тэхён поднес их к своим губам, пробуя на вкус тот образ, что бесконечными ночами рисовался в его воображении: пока он наблюдал за танцем Чонгука, пока учил его или ловил на себе его капризные, полные немого требования взгляды. Реальность превзошла любые фантазии. Возбуждение накрыло главу Кёбанга с головой, и он прижал своего мальчика пахом к бедрам, являя его ощущениям ответную реакцию.       — Иногда мне до боли жаль, что не в моей власти просто выкупить тебя... — голос его сорвался. — Увезти в тихий дом на берегу озера, чтобы жить там, укрывшись от всех бед и законов Чосона. Но ты... Ты ворвался в мою жизнь, почти приказывая быть рядом в любой роли. Наставником ли, любовником... А в итоге забрал меня целиком.       — Тэхён... — Чонгук нежно очертил пальцами его профиль, сцепляя ноги у него за спиной и притягивая к себе так близко, что они почти стали единым целым. — Если это взаимно, о чем еще можно мечтать? Нам не нужны чужие судьбы, когда наша — уже подарок.       Он потянул его на себя, но предательски запахнувшиеся полы шелкового халата создали преграду, не позволяя наконец войти внутрь этого юного, на всё готового тела.       Расправив тяжёлые полы одежд и не пытаясь спустить их полностью с плеч, Тэхён вслушивался в сбивчивое дыхание мальчишки. Поняв, что тот на грани, он осторожно ввёл два пальца, медленно прокручивая их внутри и заставляя нежное тело привыкнуть к непривычному вторжению. Чонгук вздрагивал, стонал то низко, то высоко и всхлипывал, пытаясь насадиться глубже; он метался по смятым простыням, зажмурившись до белых пятен. Слёзы, сорвавшиеся с ресниц, превращали юного кисэн в обычного омегу, который в свой первый раз тонет в любви к наставнику. Глава Кёбанга склонился ниже, невесомо коснувшись губами взмокшей кожи на груди. Он целовал «бабочками», едва проходясь по затвердевшим соскам, но не втягивая их в рот, чтобы не доводить и без того измученное ожиданием тело до пика раньше времени. Надломленный вскрик вырвался у омеги, когда пальцы коснулись бугорка внутри, ощупав и едва надавив на него, а после помассировали так тщательно, что напряжённый член Чонгука мелко задрожал, изливая прозрачные капли, потянувшиеся вниз по стволу.       — Тише… — едва слышно выдохнул глава, гася всхлипы поцелуями. — Хочу, чтобы эти звуки принадлежали только мне, а не всему сброду, что остался в стенах этого дома.       Тэхён языком слизывал капли пота с висков, шеи и ключиц, собирая вкус Чонгука до самого паха, пока губы не сомкнулись вокруг плоти. Он двигался с абсолютным терпением, которому учился годами. Даря ни с чем не сравнимые ласки, вслушивался в теперь уже тихие стоны: Чонгук старался угодить даже тогда, когда контроль окончательно покидал его. Выгнувшись дугой, юноша захлебнулся в первой в своей жизни волне ослепляющего наслаждения. Разрядка накрыла так быстротечно, что уже через секунду он беспомощно затих, не в силах издать ни звука. Глава не остановился, вновь поднялся к его лицу, продолжая настойчиво растягивать податливое тело пальцами.       Напряжение наконец уступило место покорной дрожи, и только тогда Тэхён скинул с себя халат, позволив шёлку заструиться по спине и опасть подле кровати. Он навис сверху, заменяя пальцы собой. Закрыв глаза, глава тяжело и хрипло выдохнул от карающей тесноты, сладкой до головокружения. Чонгук под ним судорожно вздрогнул; пальцы мёртвой хваткой вцепились в плечи наставника, а надломленный звук всё же покинул губы, стоило только головке протиснуться глубже. Всё происходило именно так, как он ждал долгие месяцы, пока отчаянно боролся с собой в попытках сблизиться и раз за разом терпел фиаско. Теперь же реальность заполняла его целиком.       Та ночь стала для омеги лучшей не из-за техничного мастерства Тэхёна, а из-за того, с какой щемящей честностью его личное божество опускалось до земных, смертных ласк, клеймя юношу не как своего раба, а как единственную причину продолжать этот бесконечный танец на краю пропасти.

***

      С момента той ночи миновало три года, превративших некогда робкого ученика в гордость столичного Кёбанга. Тэхён ревностно оберегал своего «нефритового» омегу, добившись для него статуса ильпхе — высшего ранга артистов, что позволяло Чонгуку блистать на приёмах высших сановников исключительно в качестве мастера танца и пения, чьё тело оставалось неприкосновенным для похотливых взоров садэбу.       Когда столица Чосона умывалась золотыми лучами раннего лета, они позволяли себе редкие побеги к дальнему озеру, скрытому от посторонних глаз за густыми зарослями дикого лотоса. Под резной крышей старой беседки-чондза Тэхён часами перебирал струны каягыма, извлекая звуки настолько чистые, что они сливались с плеском озёрной воды. Чонгук же, окончательно отбросив кандалы строгого этикета, порхал по траве, то и дело подбегая к Тэхёну, чтобы украсть поцелуй с губ наставника.       — Как думаешь, много ли наград пожалует королевский двор, когда в столицу снова прибудет делегация из великой империи Мин? — Чонгук кружил в лёгком, почти невесомом танце, ловя на себе неотрывный взгляд своего прекрасного омеги.       Тэхён с каждым днем только больше расцветал. Время не смело трогать его красоту, лишь добавляло ей остроты и какой-то благородной горечи: иссиня-черные волосы мягко обрамляли лицо, а когда шаловливый ветер подхватывал пряди, обнажая четкую линию скул, его хитрые, затуманенные любовью глаза продолжали следить за каждым движением юноши.       — Думаю, что немало. На этот раз грядёт дипломатический приём, поэтому дворцу понадобится нечто поистине грациозное, чтобы не ударить в грязь лицом перед послами. Мы получим достаточно средств из ведомства Чанъаквон, чтобы Кёбанг сиял ярче звёзд.       Но этой надежде, как и тысячам других, не суждено было сбыться.       В тысяча пятьсот четвёртом году над страной разверзлись небеса, когда Ван Ёнсангун, получив от коварного придворного окровавленное платье своей матери, королевы Юн, впал в неистовство. Началась кровавая резня, вошедшая в летописи как вторая чистка учёных — Капча сахва. Дворец захлебнулся в криках, а гнев тирана не пощадил даже мёртвых: по его приказу могилы чиновников вскрывали для совершения жуткого обряда разрубания костей усопших. Кёбанг в одночасье превратился из обители искусств в предбанник преисподней, где вместо стихов звучали приказы палачей, а юным ученикам приходилось зажимать рты ладонями, чтобы не осквернить тишину надрывным воем при виде того, как расправляются с целыми министерскими родами.       Ёнсангун окончательно превратился в неуправляемого демона, разогнав Сонгюнгван и превратив храмы в стойла для лошадей, а лучших омег страны — в личную армию «хынчхон», чьей единственной задачей было ублажение его воспалённого рассудка.       На два долгих года музыкальные инструменты в доме Тэхёна покрылись слоем пыли. Средства из ведомства Чанъаквон перестали поступать вовсе, и над некогда изобильными столами повисла зловещая тень голода, выкашивавшего обитателей Кёбанга быстрее, чем стража. Чонгук с нарастающим ужасом наблюдал, как его божество тает на глазах, как его острые ключицы проступают сквозь выцветший шёлк, а пальцы, некогда извлекавшие из струн чистейшие звуки, теперь дрожали от истощения и страха.       Нервы Тэхёна были натянуты до предела, ведь его то и дело уводили на допросы в застенки Ыйгымбу, пытаясь выведать подробности старых заговоров Чхве Дорама, казнённого за измену ещё семь лет назад. Никакие оправдания о том, что все бумаги были сожжены в ночь падения предыдущего главы, не удовлетворяли следствие. Каждый раз, когда за Тэхёном закрывались ворота, Чонгук падал на колени в пустом зале, молясь всем богам Чосона лишь о том, чтобы наставник вернулся живым. Глава Кёбанга иссох не только от скудного рациона, но и от осознания собственного бессилия перед лицом королевского дворца.       К тысяча пятьсот шестому году Кёбанг пал так низко, как никто не мог вообразить в самые благополучные годы: отчаявшиеся артисты, забыв о гордости своего ранга, тайком выбирались в город, чтобы за чашку риса или пригоршню вяленых овощей продавать себя в тёмных переулках. Чонгуку было больно смотреть в пустые и померкшие глаза, но ещё больнее — на Тэхёна, который в тишине своих покоев безмолвно оплакивал падение своего дома, кутаясь в поношенные одежды и почти не притрагиваясь к той малости еды, которую ученику удавалось раздобыть.       Изобилие Ханяна сменилось гнилью и запустением, а король продолжал требовать новых развлечений, хотя в казне не осталось ничего на содержание тех, кто должен был эти празднества организовывать.       В сентябре того же года свершилось правосудие: в ходе государственного переворота тиран был низложен, и на трон взошёл его младший брат Чунгжон, которому на тот момент едва исполнилось восемнадцать лет. Ёнсангуна сослали на остров Канхвадо, где спустя несколько месяцев он закончил свои дни в одиночестве и болезнях, поговаривали даже, что его сердце не выдержало яда, подмешанного верными слугами новой власти. Тэхён, узнав о смерти своего мучителя, не проронил ни слова, лишь тяжело опустился на циновку и впервые за долгое время закрыл глаза без содрогания.       Началось время великих перемен, когда Чосон, стряхнув с себя оцепенение кровавого правления, робко задышал в предвкушении мира, а перед Кёбангом встала непосильная задача — возродиться из руин и вернуть себе статус колыбели культуры. Тэхёну предстояло вновь собирать по крупицам разбежавшихся кисэн, вычищать залы и заново учить юношей тому, что танец — это не повинность, а способ донести до небес крик человеческой души.       Чонгук, чья верность прошла испытание, теперь стал для наставника настоящей опорой, поддерживая его в моменты слабости и следя за тем, чтобы в очаге их некогда развалившегося дома снова загорелся огонь, согревающий сердца тех, кто выжил в этой мясорубке.       Учились жить заново, принимая каждый мирный рассвет как драгоценное подношение, и хотя прошлое всё ещё металось по углам просторных комнат, в главном зале снова зазвучал барабанный бой, созывающий на репетиции. Тэхён медленно возвращал себе былую стать, хотя его взгляд навсегда сохранил печаль, которая даётся лишь ценой великих потерь, а Чонгук, облачённый в новый ханбок, готовился к своему первому выступлению перед молодым королём. Им предстояло организовать сотни праздников и обучить новое поколение кисэн, веря в то, что красота, которую они созидают своими руками, в конечном итоге окажется сильнее любого безумия, когда-либо посещавшего стены королевского дворца.

***

      Жизнь кисэн в Чосоне всегда стоила немногим больше подтаявшего весеннего снега, и даже сотни охранных грамот, исписанных каллиграфическим почерком, не могли служить надежным щитом, когда над огромной площадью перед величественными воротами Гванхвамун повисла душная тишина ожидания. Тэхён смотрел на Чонгука и видел не блистательного артиста, способного покорить столицу одним взмахом руки, а всё того же юношу с чистыми глазами, чью голову теперь могла в любой момент снести случайная прихоть новой власти, ведь цена провала перед взором короля была неизменно высока.       — Господин, — Чонгук обратился к нему по всей форме, чтобы не нарушать чинность момента перед лицом сотен зевак, заставляя Тэхёна вздрогнуть и на мгновение выйти из оцепенения. — Можете поправить ленты? Они выпадают из широких рукавов, и я боюсь, что не смогу сдержать.       — Подойди ближе, нечего стоять на виду у всех, — Тэхён мягко поманил его рукой, и Чонгук тут же послушно сократил расстояние, протягивая свои расшитые манжеты, пока старший омега сосредоточенно вправлял выбившийся шёлк реквизита на положенное ему место. — Чонгук, слушай меня внимательно: сегодня — переломный день в летописи нашего дома, и я, признаться, испытываю горькие опасения насчет того, какой оборот примет наша участь.       — Что вы имеете в виду, господин? — черные глаза юноши с тревогой выискивали причину этой внезапной тени, промелькнувшей в чертах наставника, пока тот продолжал возиться с фиолетовыми лентами. — Мы пережили кровавые годы Ёнсангуна, неужели сейчас, когда на троне сидит молодой правитель, риск стал еще более непредсказуемым только потому, что мы не знаем его истинного обличья?       — Совру, если скажу, что моё сердце спокойно, ведь юность на престоле часто бывает куда более жестокой в своих желаниях, чем умудренная годами тирания, — Тэхён не успел закончить фразу, так как зычный крик распорядителя оборвал их разговор, призывая артистов занять свои места на помосте для начала показательного выступления.       Спустя мгновение над площадью поплыли звуки придворного оркестра, в которые виртуозно вплелся рокот каягыма Тэхёна, задавая такт всему действу, пока Чонгук, подобно сказочному существу, кружился в вихре лент, ни разу не удостоив короля Чосона прямым взглядом. Всё его внимание и страсть были направлены исключительно на главу Кёбанга, чьи пальцы на струнах и взгляд из-под полуопущенных век были единственным ориентиром в этом безумстве враждебного мира. Великолепие слаженного тандема заставляло замирать сердца новых министров, а сам Чунгжон вовсе перестал дышать, завороженный этой опасной и чистой красотой, которая расцветала прямо перед его глазами.       Когда музыка наконец стихла и над площадью перед величественным залом во дворце Кёнбоккун разнеслись первые одобрительные рукоплескания, Тэхён почувствовал, как невидимая удавка на его горле на мгновение ослабла. Он уже готов был поверить, что беда миновала и они смогут вернуться в тихие сени своего дома, если бы в следующую секунду над королевским двором не прозвучал молодой, ещё не окрепший абсолютной властью голос Вана.       — Его! — Чунгжон резко поднялся со своего трона, и его холёная рука, украшенная тяжёлым перстнем, указала прямо на замершего в поклоне Чонгука. — Королевским указом отныне этот кисэн покидает реестры Кёбанга и направляется во внутренний двор в качестве наложника, и да не посмеет никто оспорить моё решение.       Худший кошмар Тэхёна обрел плоть и голос, навсегда разрывая хрупкую нить свободы, которую они так тщательно берегли. Лицо Чонгука в момент стало белее дворцового мрамора, он так и остался стоять, не смея поднять глаз, понимая, что его статус и все защиты наставника рассыпались в ничто перед единственным словом властителя.