И умерли в один день

Странный был парень, нелюдимый. Шарахался ото всех, как дворовый кот от воды, щетинился, как дикий зверь при виде людей за толстым стеклом зоопарка, и с каждым разом все глубже кутался в свою бесформенную, словно с чужого плеча толстовку. Прятал лицо в тени накинутого поверх темных прядей капюшона. Молчал, тяжело и заметно, ссутулившись на задней парте и уткнувшись носом в перечеркнутые красной ручкой страницы тетради.  Сидел один. В обед исчезал, словно его и не было никогда. Через час появлялся вновь, как нищий посреди торговой площади: незамеченный, неуловимый — тот, с кем старались не скрещивать взглядов. Говорят, он был красив, но бледен и тощ. Девчонки из нашего класса, бывало, заглядывались на его изящно выгнутые угольные брови, на точеные, словно мраморные впалые скулы, на розовые с кровившими трещинами губы, на длинные ресницы, бросавшие тени поверх и так бездонных провалов под глазами.  Они смотрели на жалко болтающийся рукав кофты, словно вместо пустоты там был намокший выброшенный на улицу зверь. Но их жажда перед непостижимым, сломанным и опасным быстро сменялась страхом, когда их жалостливый взгляд натыкался на взгляд чужой и вязкий. Было в нем что-то такое — ненатуральное, говорили они, искусственное. Глаза раскосые, тусклые, как окислившаяся бронза, из благородного блеска обернувшаяся зеленой плесенью. Ведь, знаете, бывает смотришь на человека, и по глазам все можешь прочитать: любовь, страсть, злобу, отвращение, безразличие. А тут даже и последнего не было — лишь только странная зияющая пустотами глубина, в которую вот-вот рискуешь сорваться: со скользкого обрыва ничком. Глаза его, затянутые странной молочного цвета пеленой были неживые, потухшие — словно там за ними выключили свет. Глаза всевидящего слепца. Или разложившегося мертвеца. Другие парни обходили его стороной. Даже хулиганы над ним не потешались, потеряв спортивный интерес после пары отсутствующих реакций. Ведь не было ничего скучнее, чем бить Учиху. Разве что — пинать мешок с картошкой. Во время словесных перепалок парень и вовсе словно отсутствовал во времени и пространстве: вместо того, чтобы удостоить обидчика взглядом, разглядывал узоры на пошедшей трещинами штукатурке, не замечая помоев, выливавшихся на него, и сказаний об «осиротевшем калеке».  Учителя, замечая критические проблемы Учихи в социализации, подозревали «отсталость» и уже звонили в детский дом, узнавать почему парня не определили в специальное учреждение. Но видя вполне себе сносные результаты тестов, оставляли эту идею и смирялись, лишний раз стараясь не вызывать Учиху к доске и не спрашивать.  Теперь, с высоты опыта, я понимаю, что такое поведение было вполне нормальным для подростка, выросшего в детском доме. Многие из них были такими: закрытыми, замкнутыми, с притупленными реакциями и защитной колючей броней. В нашем году таких было несколько, и все они казались нам — детям из полных семей и даже детям из семей, где летали бутылки и билась посуда — странными: эдакими инопланетянами. Заторможенные, не выражающие ни радости, не печали: одним словом, роботы. Теперь я понимаю, но тогда не понимал. Мы были лишь детьми. Глупыми и злыми.  У Саске не было друзей, не было знакомых. Но видно было, что он и сам не горел желанием дружить. Он не был агрессивным, не был злым — он был пустым. Прозрачным призраком, растворявшимся в ночной заре, со скрипом волоча за собой железные цепи, оставляющие глубокие царапины на грязном школьном полу.  Был один парень, который прицепился к нему в последний год старшей школы, Наруто. Он перевелся к нам из столицы. Почему — никто не знал. Золотой мальчик: громкий и беспардонный, он силой завоевал внимание одноклассников, но кажется, ни с кем так и не сошелся по-настоящему. Кроме Саске.  Сначала, от их взаимодействий кровь стыла в жилах. Они лупили друг друга, словно сцепившиеся дворовые псы, лупили всерьез — казалось, за каждым ударом, за каждым выкрикнутым оскорблением могла последовать трагедия, завершившаяся лишь в отделение милиции. На Саске все охали, ведь никто никогда не видел, чтобы тот поднимал руку или — и того страннее — открывал рот. Наруто объясняли, что нельзя бить калеку, но после этих слов, Учиха, казалось, бросался на того с удвоенной яростью. На них вызывали завуча чуть ли не каждый день, грозились исключением и занесением в черный список, но то ли родители Наруто были большими шишками, то ли выгонять безрукого сироту руководству не позволяла совесть, а может — и все вместе, но до исключения дело так и не дошло. Они катались по полу, хватая друг друга за волосы. В глазах Учихи родилась первая эмоция: злость.   Не прошло и трех месяцев после начала учебного года, как случилось то, чего все боялись, но, в то же время, и ждали с нетерпением: парни угодили в реанимацию. Там было и сотрясение, и переломы, и трещины, но самое удивительное, что никто так до конца и не узнал, что между ними произошло, ведь произошло оно — за пределами школы.  Говорили, и что в ход пошло холодное оружие, и что Учиха озверел настолько, после годов сдерживания эмоций в узде, что разбил о голову одноклассника пару стеклянных бутылок. Лишь спустя много лет, мне довелось пообщаться с одним общим знакомым, от которого и узнать, что на самом деле, парни, по привычке ругавшиеся и препиравшиеся по пути от школы, переходя дорогу в неположенном месте сначала не приметили несущейся из-за угла грузовой фуры. Наруто, что ушел вперед, нацепив на уши злосчастные наушники, ничего не понял, успев лишь подумать, что одноклассник вновь решил помериться силами, когда сзади на него накинулись весом всего тела и отшвырнули в сторону пешеходной дороги, заставив спиной вписаться в желто-зеленый бордюр, а головой — в фонарный столб. Самому Учихе повезло, что водитель сумел резко затормозить, и влететь в парня не на полной скорости, а лишь легонько стукнуть, сломав тому всего одну ногу, вместо двух и единственной остающейся руки.  Через две недели, выписавшись из одной больницы, в которой им довелось лежать в соседних палатах, парни приковыляли на математику: Наруто — с несошедшими синяками, а Саске — на костылях, управлять которыми одной рукой ему было сродни пытки, поэтому блондин постоянно терся рядом, виновато поглядывая на одноклассника и  помогая в передвижениях, хотя Учиха мало куда ходил: все сидел за партой и отстраненно смотрел в окно, пока за тем таял последний снег. Наруто, в свою очередь, сидевший через ряд от него, беспрерывно прожигал Учиху взглядом голубых топазов.   Парни больше не дрались. Изредка тихо переговаривались и исчезали вместе. Наруто стал тише, перестал орать и слишком выделяться. Казалось, его пшеничного цвета волосы потускнели вместе с цветом его лица. А может, то был просто возраст. Саске потерял маску пустоты, и эмоции иногда расцветали на его бледном лице, вместо радости или грусти там поселилась какая-то глубокая задумчивость. Никто так ничего и не знал про Учиху: ни про его прошлое или настоящее, ни про жизнь в детском доме или их странную дружбу с Наруто, ни планов на будущее.  Однажды, в их школе загремела тревога. Не ожидавшие уж на своем веку такого пожилые учителя трясущимися руками забаррикадировали дверь, попутно пересчитывая учеников, прячущихся под партами. Одного, по всем канонам жанра, не было. Из-за пластмассовых дверей, наконец, послышались шаркающие шаги и звуки хлопков, словно кто-то решил попускать фейерверки в школьном коридоре. Анна Ивановна всхлипнула, зажав рот рукой. Всхлипнул и Узумаки, до этого дрожавший под ближайшей к двери партой. Помню, все как один посмотрели на него с немым ужасом и мольбой. А он смотрел на дверь своими распахнутыми от ужаса голубыми глазищами. Анна Ивановна с ее больными коленками не успела даже подняться со стула, кинувшись за парнем лишь когда тот уже сиганул через окно, прыгнув со второго этажа.  Их нашла полиция спустя час после зачистки помещения и ареста стрелка, державшихся за руки на полу кабинки туалета.  Не помню в какой момент подумал, что это ненормально: рисковать друг за друга жизнью, словно у тебя была запасная. Кажется, все в классе это осознавали. Постепенно, друзья Наруто перестали пытаться вразумить парня и отговорить от столь нездоровой одержимости Учихой у которого не было в жизни ничего — ни планов, ни мечт, ни целей.  — У него есть цель, - тихо возражал блондин, и сводил разговор на нет.  После того случая со стрельбой, парни стали еще ближе. И, казалось, грустнее. Когда Учихи не было рядом, Узумаки тоскливо выводил кружки ручкой на парте и вяло исписывал конспектами тетрадь. Либо просто уходил с урока и возвращался спустя полчаса, пропахнувший табаком. Когда Учиха был рядом, он не отлипал от него ни на минуту, словно боялся, что тот превратится в дым и развеется в воздухе. Учиха, хоть и стал разговорчивее и изредка перекидывался с дружелюбно настроенными одноклассниками парой слов, но адекватным реакциям так и не научился. С шуток усмехался с опозданием, радость выражал неискренней полуулыбкой, удивляться не умел от слова совсем. Бывало, Наруто прискачет, окрыленный какой-нибудь хорошей новостью, поделится ею с Учихой и, получив неловкий кивок головы, непонимание или полное игнорирование, будучи такой чувствительной натурой, потеряет энтузиазм и сам.  Апогеем всего был тот день, когда Учиха удивил всех. Посреди урока в класс зашла завуч и попросила парня пройти с ней. Такое случалось часто, поэтому вначале никто не удивился. Но, почему-то, в этот раз Учиха встал в позу: не пойду и все. Его уговаривали, одноклассники смотрели на него с непониманием, а Наруто — с волнением. «Саске, ты чего?» шептал он, пытаясь привлечь внимание друга, но Саске даже не удостоил его взглядом. В конце концов, завуч сдалась и сказала:  — Учиха Саске, я прошу тебя пройти со мной в кабинет, это по поводу твоего брата.  В классе тогда повисла вязкая тишина, затих шелест страниц, и жужжание перегоревшей лампочки. За окном замолчали машины и вой ветра — всем не терпелось узнать что-нибудь об Учихе, ведь никто даже и подумать не мог, что у того был брат.  — Не пойду, - просипел он севшим голосом. Достал дневник из портфеля и начал прописывать дни недели в столбиках: понедельник, вторник, среда…  — Учиха…  — Саске…  Донеслось сразу два голоса с противоположных сторон класса, пытаясь перетянуть внимание парня на себя, но Саске сидел, ссутулившись над партой и выводил буквы с неведомо откуда взявшейся прилежностью. Завуч с Анной Ивановной в один голос предприняли еще несколько попыток позвать студента за собой, но Учиха словно разом оглох: ни один мускул на его лице не дрогнул.  Завуч вздохнула, поправила очки. Видно, что она не хотела этого говорить:  — Твой брат скончался.  Слова завязались узлом вокруг шеи, камнем упали вниз, припластав к земле. Учиха механически двигал ручкой по желтоватой бумаге, занавесившись от мира спадавшими на лоб густыми прядями. — Пришли люди, им необходимо с тобой поговорить, - продолжала женщина. Саске поднял отрешенный взгляд, медленно со скрипом отодвинул стул. В его движениях ощущалась тугость несмазанного механизма, некая дерганость заклинившей железяки, и такое-же заклинившее в безразличной судороге лицо. На его фоне, лицо Наруто выражало почти комический ужас: расширенные зрачки блондина, слишком отчетливо различимые на фоне светлой радужки, отчаянно скакали между фигурой Учихи, учителями и дверью.   Брюнет вышел за дверь. Та захлопнулась за ним с решительным финалом. Под конец дня классная собрала его вещи и вынесла за дверь под ошеломленный взгляд Узумаки. После этого, Саске вернется в школу еще раз, перед тем как уйти навсегда.  Наступила весна с набухшими почками и блестящими лужицами, рожденными теплым грибным дождем. До выпускных экзаменов оставалось всего пару месяцев и над студентами повисла норовившая раздавить необходимость оправдать ожидания. Приструненные родительским контролем, будущие выпускники нырнули в подготовку к тестам, позабыв о собственных и чужих драмах. Но забыть надолго Наруто им не дал, заявившись в один из теплых апрельских деньков в слезах, соплях, и разбитым в щепки лицом.  Жуткое было зрелище и, одновременно, жалкое: нос парня был сломан, свеже-заплывший глаз синел на пожелтевшем лице, испятнанном кровавыми разводами и исцарапанном, словно лист наждачной бумаги. С дрожащих разбитых губ срывались рваные всхлипы: парень рыдал взахлеб, с искренностью и несдержанностью дошкольника, который имел на это право, который мог свободно плакать, несвязанный социальными нормами и, пока еще, не приструненный слишком часто брошенным «мужчины не плачут». Вскоре после Наруто, в кабинет вбежало двое взрослых. У женщины были рыжие волосы, цвета мандариновый кожуры, а мужчина был копией Узумаки: с пшеничного цвета волосами и обманчиво простодушными голубыми глазами. Пока женщина кричала, выпытывая у парня имя его мучителя, которого стоило «посадить», остальные подметили, что родители Наруто были слишком хорошо одеты, даже для столичных. В прочем, над финансовым благополучием Узумаки никто никогда не сомневался — тем и была страннее его дружба с Учихой.  Осознав наконец, что от сына ничего не добьется — то ли, потому что тот был не в кондиции, пребывая посреди самой настоящей истерики, то ли, потому что говорить он не собирался в принципе — женщина перевела разъяренный взгляд на толпу забившихся в угол школьников. Светловолосый мужчина держал жену за предплечье, пока та пыталась всеми силами, шантажом и подкупом, выпытать у них кто сотворил такое с ее единственным сыном и кому надо было оторвать руки. Тем временем, сам Наруто продолжал захлебываться в неконтролируемых слезах, прислонившись лбом к стене и дрожью в теле сотрясая бородатые портреты деятелей, висевших на ней. Никто не успел открыть рот, и вряд ли собирался, хоть каждый и знал наверняка, кем был этот «некто».  Все закончилось, когда в кабинет зашла завуч и увела взрослых вместе с пострадавшим. Наруто не хотел идти, но после одного тяжелого взгляда отца, последовал за всеми. Остальные расселись по местам, перешептываясь, хоть в этом и не было нужды — казалось, об этом можно было лишь шептать. Сели все, кроме Сакуры, которая застыла у стены, ее обычно розовое личико — бледнее штукатурки, покрывавшей школьные стены. В тот день Учиха даже не появлялся на уроках: видимо пришел только чтобы разбить Наруто нос.  Сакура, как оказалось позже, застала всю шекспировскую сцену от первого лица. Не намереваясь подслушивать, но случайно оказавшись на месте преступления, она уже не могла ничего с собою сделать и застыла за углом коридора с тетрадями в руках, словно вросшее в кафельную плитку, неожиданно пустившее в цемент корни растение. Учиха стоял спиной к окну, поясницей прислонившись к подоконнику так, что лицо его тонуло в тени, а глаза, выглядывающие сквозь привычно прилипшую ко лбу челку, сверлили пустое пространство в стене перед ним. Сакура поежилась от безжизненного расфокусированного взгляда, обрамленного темными синяками и покрасневшей слизистой.  Спустя три недели после того инцидента, когда ему перед всеми объявили о смерти брата, Саске, наконец, появился в школе, когда, казалось, про него почти забыли. Он пришел без вещей: за спиной не свисало лямок рюкзака. Его рука была спрятана в кармане, образовав бугорок, словно сжатая в кулак. От натяжения ткани брюк создавалось впечатление, что она вот-вот порвется.  Сакура заметила Наруто — его фигура плохо просматривалась из-за угла — только когда с противоположной стороны коридора донесся тихий напряженный голос:  — Что ты несешь? – спросил неверяще, — ты должно быть шутишь, Учиха, - заключил Наруто чуть издевательски.  — Не вижу поводов для смеха, - ответил Саске тому же белому пятну на стене. Угол его губ дернулся кверху в противовес его словам: — Все-таки мой брат убил мою семью, - усмехнулся он.   Сакура вздрогнула, зажав рукой рот. Ей хотелось уйти, но страх быть замеченной приковал девушку к месту. Она боялась даже вздохнуть.  — Ты всегда знал это, - последовал надломленный голос невидимого для нее Наруто, — почему сейчас решил гробить свою жизнь? – продолжал наседать он. — Тебе остался месяц, всего лишь месяц, Саске! Хватит страдать херней, пошли в класс, - призвал он, но конец этой фразы потонул в разряженном воздухе, произнесенный почти шепотом: быть может потому, что говоривший осознал свою ошибку, а может потому, что увидел, как тот, кому были адресованы слова посмотрел на него в первый раз за весь разговор, словно наконец увидев его, а потом повернулся спиной и сутулой походкой направился в сторону выхода.  — Саске! – крикнул Наруто отчаянно. Вся храбрость сошла с лица. Кинувшись вслед за лучшим другом, он протянул вперед руку, чтобы схватиться — словно Учиха собирался уйти под воду, захлебнувшись в бушующем океане. Ну, или просто исчезнуть.   Смуглая ладонь легла на худое плечо, спрятанное под толстовкой — то, за которым тянулась пустота. Сакура зажмурилась.  Саске застыл на месте, дернулся, словно через прикосновение чужих пальцев прошел электрический разряд — сразу в мозг, лоботомией, молотком раздробив голову. Стремительно развернувшись и скрипнув резиновыми подошвами, он с силой оттолкнул блондина от себя, но при этом больше отшатнулся сам.  — Не трогай меня, - прорычал он хриплым голосом, словно задыхаясь, и при этом мотая головой так, как будто не верил тому, что видел перед глазами. — Что ты можешь знать обо мне, а? А о них? Ты, которому с детства утирали сопли зелеными бумажками? Тебе никогда не понять каково это — потерять всех в один день, так какой смысл пытаться? - выкрикивал он вопросы один за другим, каждый раз прокручивая лезвие в сердце Наруто еще на сантиметр. Сакура, будто завороженная, наблюдала за тем, как брови парня взлетали вверх, словно птицы, злобно искажаясь поверх припухших век, а потом падали, трагически изгибаясь и скорбными морщинами собираясь в центре лба. Смотрела как глаза из прищуренных и желчных, распахивались, как глаза ребенка перед тем, как сузиться вновь. Как кулак, вытащенный из кармана, комкал ткань футболки на уровне груди.  Сакура, впервые за несколько лет обучения, почувствовала жалость к парню. Не из-за его слов или увечья, а из-за того, кого она увидела перед собой: потерянного в собственных чувствах парня. — Иди в класс, и оставь меня в покое, - выдохнул Саске, взяв под контроль свой пыл. — Радуй родителей, они же столько в тебя вложили, - посоветовал он. ­— Когда я случайно назвал воспитательницу «мамой», меня заперли в чулане на двое суток, чтобы «учился самостоятельности», - усмехнулся он, словно приятному воспоминанию, — поэтому мне не привыкать быть одному.  Наруто покорно выслушивал монолог друга, впитывая его боль. Его рука продолжала висеть в воздухе: он не знал, что с ней делать, не смея снова потянуться к темноволосому парню, но и не смея дать ей опуститься.  — Ты прав, мне не понять, - начал он осторожно с горечью, все еще держа руку перед собой, словно пытаясь утихомирить дикого зверя. — Но то, что ты описал, Саске, про то место, куда собираешься пойти — называется криминальной группировкой. Разве Итачи не был завербован точно такой же? Разве они не послали его в вашу квартиру в ту ночь, снабдив оружием? А в нашу школу, разве не они послали его сюда, чтоб добить тебя, а заодно и всех остальных по дороге?  Наруто сделал шаг в сторону Саске, медленно сокращая расстояние между ними. На лице Учихи застыла гримаса, которую Сакура пока не могла прочитать: смесь ненависти, боли и отвращения. — Ты хочешь стать таким же? Учиха дернулся, словно от пощечины: — Я хочу отомстить.  — Есть полиция… — Какая полиция, посмотри на меня, - он грустно улыбнулся, тряхнув пустым рукавом, но было видно, что его запал поубавился: лесной пожар превратился в синий огонек.  Наруто подошел еще ближе. Теперь, они почти соприкасались лбами. Сакура почувствовала жар в щеках.  — Ты больше не один, - шепнул Наруто и в последующие слова попытался вложить всю ту неописуемую глубину чувств, какую ощущал сам, — нас теперь двое, - шепот на грани слышимости, шелест листьев под ногами, стук чужого бешеного сердца.  И тут, словно кто-то дернул переключатель. Точнее, его просто снесло — перекоробило, замкнулось и взорвалось. Саске замахнулся, сжав челюсти, и врезал Наруто по лицу, не сдерживаясь. Он тяжело задышал, словно сквозь экран телевизора наблюдая за тем, как Наруто отшатывается, хватаясь за лицо, и сгибается пополам. Саске с непониманием уставился на собственный дрожащий кулак, словно сам до конца не понял, зачем тот это сделал. — Ты чего… За первым сразу же следует второй удар, в солнечное сплетение, до искр в глазах у обоих. Радужку Учихи затягивает ярость. — Не смей, - шипит он сквозь зубы, - не смей, не говори так.  Наруто смотрит на него растерянно; по разбитым губам струится кровь.  — Я один, всегда один, - повторяет Саске, словно мантру, словно заведенный. — Мои родители мертвы. Их убил мой брат. Мой брат тоже мертв. У меня нет родственников, нет друзей, а ты, ты…кто…зачем – он кривится, снова пытается уйти, быстрым шагом хромая в сторону выхода, когда Наруто вскакивает, в два шага преодолевает расстояние между ними и валит того с ног. Он злится:  — Ты ненормальный? Ты дебил, Саске, ты такой дебил, - они дерутся, швыряя друг друга по полу, не сдерживая удары — всё как тогда, думает Сакура, как тогда, когда они только познакомились. Только теперь, думает она, их удары другие…как будто, сильнее? Жестче? Чувственнее?   — Если придется, я сломаю тебе ноги прям здесь и притащу в класс. Анне Ивановне скажу, что свалился с лестницы, - грозится Наруто, сплевывая кровь. — Хватит притворяться, что у тебя никого нет, великомученик, вот ты кто! А как же я? Для чего все это было? – конец фразы тонет во всхлипе, а Саске вырывается из захвата и бьет прямо в лицо.  Слышится хруст смещенного хряща. У Сакуры по лицу текут слезы. У Саске, кажется, тоже.   Должно быть, Наруто вырубает от боли. Первоначальные хрипы от невозможности дышать затихают, и тело парня обмякает на холодном полу. Саске с полминуты не двигается, сидя верхом на блондине — его тело разбирает мелкая дрожь, как от лихорадки. Прождав немного, он прикладывает голову ему на грудь, губы складываются в беззвучные цифры, «раз», «два», «три»…— считает удары, догадывается девушка.   Подняв голову, он еще немного всматривается в заплывшее лицо одноклассника (друга? врага?), в его сломанный нос и перепачканные кровью губы, потом, наклоняется — проверить дыхание, думает Сакура, но тут же не может сдержать слишком громкого вздоха. Потому что Саске касается чужих окровавленных губ своими и держит их там, словно так и должно быть, пока крупные капли текут из глаз, падая прямо на щеки бессознательного парня. Наверное, будет щипать, думает Сакура.    Все встает на свои места.