Больше чем соседи

Жизнь Пак Чанёна была выстроена по строгому, почти математическому графику, который начинался ровно в два часа дня. К этому моменту солнце уже лениво переваливало за зенит, а свет в его панорамной гостиной становился мягким, не слепящим глаза. Чанён любил этот элитный жилой комплекс за тишину, за консьержа, который знал его по имени, и за то, что здесь никто не лез в чужие дела. Он был чертовски хорош в своем деле. Архитектура нейросетей приносила ему столько, что он мог бы скупить половину этажа, но предпочитал аскетичный люкс: кожаные кресла, три монитора и абсолютный вакуум в плане человеческих связей. Но неделю назад вакуум лопнул. Сначала это было едва уловимое «дзынь» — звук настраиваемой струны. Потом — глухие удары метронома. А затем пришла она. В тот первый раз они столкнулись у лифта. Чанён, сонный, в безразмерном черном худи, пахнущий дорогим парфюмом и крепким эспрессо, и она — тонкая, почти прозрачная девчонка с копной иссиня-черных волос. На ней была куртка не по размеру и чехол от гитары, который казался больше неё самой. Он запомнил две вещи. Первое: её глаза. Ядовито-зеленые, как молодая трава, пробившаяся сквозь бетон. В них не было детской наивности — только колючая настороженность зверька, который привык, что мир бьет наотмашь. Второе: её руки. Когда она поправляла лямку чехла, Чанён заметил пальцы на левой руке. Подушечки были разбиты в кровь, заклеены пластырем, а свежие царапины от стальных струн выглядели так, будто она пыталась перепилить ими решетку камеры. — Привет, — бросил он тогда, просто чтобы нарушить давящую тишину лифта. Она не ответила. Только крепче сжала гриф гитары и уставилась на цифры этажей. Сегодня всё было иначе. Чанён проснулся не от будильника, а от яростного, ломаного ритма. Соседка за стеной не просто репетировала — она буквально сражалась с инструментом. Сложное фламенко переходило в рваный рок, струны стонали под её пальцами, и Чанён, раздраженно откинув одеяло, понял, что работать сегодня не сможет. Он знал её историю от сплетника-консьержа. «Вундеркинд из приюта», «подарок от фонда за гениальность». Квартира в этом доме была для неё золотой клеткой, в которой она пыталась доказать, что достойна находиться среди таких, как Пак. Достав из холодильника бутылку ледяной воды, Чанён подошёл к стене. Гитара замолкла на высокой ноте. Раздался глухой удар, будто инструмент отбросили в сторону, и следом — тихий, надрывный всхлип. Он замер. В этом звуке было столько одиночества, что его собственный пустой и дорогой пентхаус внезапно показался ему склепом. Чанён вышел в коридор. Ему не нужно было стучать — дверь в 402-ю была слегка приоткрыта, видимо, замок в «дарственной» квартире работал так же паршиво, как и система социальной опеки. Он толкнул дверь плечом. Квартира Нинюль была пустой. Девушка сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Её гитара лежала рядом, а сама Нинюль прижимала к губам окровавленные пальцы, пытаясь остановить дрожь. — Знаешь, — его низкий голос заставил её вздрогнуть и вскинуть голову, — нормальные люди в это время пьют чай, а не калечат себя ради сомнительного искусства. Он стоял в дверном проёме — высокий, пугающе уверенный в себе, в одежде, которая стоила больше, чем всё имущество в этой комнате. Нинюль сузила свои зеленые глаза, в которых мгновенно вспыхнула ярость. — Уходи, — прохрипела она, пряча руки за спину. — Я тебя не звала, богатей. Чанён усмехнулся, медленно сокращая дистанцию. Его шаги по паркету звучали как обратный отсчет. Он подошёл вплотную и, проигнорировав её попытку отстраниться, сел на корточки прямо перед ней. — У тебя пластырь отклеился, — спокойно сказал он, протягивая руку. — Дай сюда. Пак Чанён не привык к отказам. В его мире цифр всё было логично: если система выдает ошибку, ты ее исправляешь. Если человеку плохо — ты предлагаешь помощь. Но реальность 402-й квартиры не подчинялась законам программного кода. Когда он протянул руку, намереваясь просто взглянуть на израненные пальцы, воздух в комнате будто наэлектризовался. Нинюль отпрянула так резко, что затылок с глухим стуком впечатался в стену. Её глаза, и без того огромные, расширились до предела, превратившись в два озера застывшего ужаса. — Не прикасайся ко мне! — Срыв на крик, почти хрип. — Уходи! Не приближайся! Она сжалась в комок, подтянув колени к подбородку и закрыв голову руками — инстинктивный жест того, кто привык получать удары, а не сочувствие. В приюте «помощь» старших часто имела двойное дно, а внимание — горький привкус издевательств. Для неё его ухоженные руки и дорогая одежда были не признаком надежности, а клеймом хищника. Чанён замер. Его ладонь зависла в воздухе, в паре сантиметров от её дрожащего плеча. Он видел, как быстро вздымается её грудная клетка, слышал свистящий вдох. В этот момент он почувствовал себя не благодетелем, а чудовищем, ворвавшимся в чужую крепость. — Ладно. Тише. Я ухожу, — он медленно, подчеркнуто осторожно поднялся на ноги, демонстрируя пустые ладони. — Дверь закрой. На замок. Он вышел, плотно притянув за собой ручку. В тишине коридора щелчок замка с той стороны прозвучал как выстрел. Весь следующий вечер Чанён не мог сосредоточиться. Код на мониторах расплывался, превращаясь в зеленые штрихи, напоминающие цвет её глаз. Он думал о том, что эта девочка — вундеркинд, которой государство «милостиво» выделило бетонную коробку в элитном доме, забыв наполнить её чем-то, кроме эха. Пособия сироты едва хватало на струны и скудную еду, а здесь, среди соседей на Lamborghini, она была как экзотическая птица в арктических льдах.

***

Около полуночи он не выдержал. Пак достал из шкафчика аптечку — ту, что покупал для себя (всегда лучшее: японские пластыри, заживляющие гели с ионами серебра, антисептики, которые не жгут кожу). Подумав, он добавил к этому пакет из премиального супермаркета на первом этаже: упаковку нежных макарунов, термос с горячим шоколадом и заказал пачку самых дорогих гитарных струн с защитным покрытием. Он подошёл к её двери. Стучать не стал — побоялся повторения паники. Просто оставил пакет и аптечку на коврике. Сверху легла короткая записка, написанная его размашистым, мужским почерком: «Я не приютский надзиратель и не соцработник. Я просто сосед, который не любит, когда за стеной фальшивят из-за разбитых пальцев. Мазь наноси на ночь под пластырь. Струны — подарок от "богатея". Не злись на них, они ни в чем не виноваты». Утром, выходя за кофе, Чанён увидел, что пакет исчез. На коврике осталось пустое место, но в воздухе еще витал едва уловимый запах ванили и канифоли. Через два часа за стеной снова зазвучала гитара. Но на этот раз ритм был другим. Медленным, осторожным, почти... благодарным? Мелодия была незнакомой, тоскливой и чистой, как первый снег. Чанён откинулся в кресле, закрыл глаза и впервые за долгое время поймал себя на том, что улыбается. А вечером, когда он возвращался домой, он увидел её на лестничной клетке. Она стояла у окна, глядя на огни ночного города. Увидев его, Нинюль не убежала. Она лишь плотнее закуталась в свою огромную куртку, но он заметил на её левой руке аккуратные телесного цвета пластыри. Те самые, из его аптечки. — Спасибо, — едва слышно бросила она, не оборачиваясь. Чанён остановился в паре метров, соблюдая её личную дистанцию, которую теперь ощущал как натянутую струну. — Как пальцы? — спросил он, его низкий голос эхом отозвался в пустом коридоре. Нинюль медленно повернула голову. На свету тусклых ламп её зеленые глаза казались почти черными, но в них больше не было того дикого страха. Только глубокая, выматывающая усталость. — Струны... — она запнулась, — они слишком дорогие. Я не смогу отдать деньги. Никогда. — А я не просил денег, — Чанён сделал полшага вперед, наблюдая за её реакцией. — Считай это инвестицией. Я хочу слышать хорошую музыку, когда сплю до обеда. Она вдруг слабо, почти незаметно усмехнулась — это была первая тень улыбки на её лице. — Ты странный, — сказала она. — Все здесь странные. Стены золотые, а люди... пустые. — Мы все тут немного пустые, Нинюль, — мягко ответил он, впервые назвав её по имени. — Просто кто-то заполняет это деньгами, а кто-то — музыкой. В этот момент между ними, на этом холодном кафельном полу, что-то изменилось. Струна больше не была натянута до предела. Она начала вибрировать, создавая новую, пока еще тихую мелодию.

***

Месяцы летели, и ритм жизни в доме 402 стал напоминать слаженную симфонию. Напряжение, которое раньше вибрировало в воздухе при каждой встрече, сменилось мягким полутоном доверия. Нинюль, благодаря терапии и, возможно, спокойному присутствию соседа, начала оттаивать. Её каре обрамляло лицо, которое теперь чаще озарялось робкой улыбкой. Чанён привык к тому, что по вечерам она могла зайти к нему «за солью», а на самом деле — просто посидеть на кухонном острове, пока он дописывал код. Он позволял себе осторожно гладить её по голове, чувствуя, как она больше не вздрагивает, а, наоборот, едва заметно тянется навстречу его ладони, как котенок, впервые узнавший тепло. Но эта идиллия была разрушена в один четверг, когда в квартиру Чанёна ввалился его двоюродный брат — Кан Соджун. Соджун был полной противоположностью Чанёна. Шумный, в облаке дорогого одеколона, с обезоруживающей улыбкой профессионального соблазнителя и взглядом, который оценивал женщин как лоты на аукционе. Его выселили из старого особняка на время стройки, и он решил, что квартира брата — это его личный плацдарм для развлечений. Во второй день его пребывания, когда Чанён ушел на важную встречу в офис (редкое событие), Соджун столкнулся с Нинюль в холле. Она как раз возвращалась из колледжа. Гитара за спиной, ноты в руках. Увидев незнакомого мужчину у двери Чанёна, она замерла. Соджун медленно окинул её взглядом: от кончиков кед до зеленых глаз, которые тут же начали подергиваться льдом старой тревоги. — Ого, — Соджун присвистнул, преграждая ей путь к лифту. — Чанён не говорил, что у него под боком живет такая лесная нимфа. Ты к кому, крошка? К нему? Или, может, ко мне? — Отойдите, — тихо сказала Нинюль, чувствуя, как внутри всё сжимается. Запах его парфюма казался ей удушающим, агрессивным. — Какая колючая, — Соджун усмехнулся и сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. — Слушай, у меня тут вино, скука и огромная плазма. Пойдем, сыграешь мне что-нибудь... или я тебе подыграю. Он протянул руку, намереваясь коснуться её волос, но Нинюль резко дернулась назад. Страх, который она так долго лечила, вернулся мгновенно, ледяным комом в горле. Она проскочила мимо него, едва не сбив вазу в коридоре, и захлопнула свою дверь, дрожащими руками поворачивая замок на все обороты. Вечером Чанён вернулся домой измотанным. Он нашёл Соджуна на диване с бокалом виски. — Слушай, Чан, — лениво бросил брат, — что за дикарка живет в 402-й? Симпатичная, но совсем не умеет общаться с мужчинами. Я пытался быть вежливым, а она едва не расплакалась. Ей бы побольше практики... Чанён замер со стаканом воды в руке. Его пальцы сжались так сильно, что стекло жалобно звякнуло. — Ты подходил к ней? — голос Чанёна стал опасно низким, похожим на рокот перед грозой. — Ну да, просто поздоровался. Хотел пригласить на вечерний сеанс кино. Она такая хрупкая, прямо хочется прижать и... — Послушай меня внимательно, Соджун, — Чанён подошел к брату, нависая над ним всей своей мощью. В его карих глазах не осталось и следа от привычного спокойствия. — Ты не подходишь к ней ближе, чем на пять метров. Ты не заговариваешь с ней. Ты даже не смотришь в её сторону. Если я узнаю, что ты хотя бы напугал её взглядом — ты будешь достраивать свой дом, живя в палатке на газоне. Понял? Соджун поднял руки, притворно сдаваясь, но в его глазах блеснул азарт. Он ненавидел, когда ему что-то запрещали. Чанён вышел в коридор. Он подошел к 402-й и тихо постучал. Три коротких удара — их секретный код. Тишина. — Нинюль, это я. Открой. За дверью послышался шорох, затем щелчок замка. Нинюль стояла на пороге, бледная, с гитарой, которую она сжимала как щит. Увидев Чанёна, она не улыбнулась. Её глаза были полны того самого детдомовского отчаяния, которое он так надеялся стереть. — Он... он твой друг? — прошептала она. Чанён почувствовал, как внутри всё переворачивается от ярости на брата и щемящей нежности к ней. Он не выдержал, перешагнул порог и, не спрашивая разрешения, крепко прижал её к себе. Нинюль уткнулась лбом в его грудь, и он почувствовал, как её плечи начали мелко дрожать. — Он никто, Нинюль. Просто тень, которая скоро исчезнет, — он зарылся пальцами в её каре, прижимая её голову к своему сердцу. — Я здесь. Больше никто не посмеет тебя тронуть. Слышишь? Никогда. В эту ночь Чанён не спал. Он сидел в гостиной, глядя на дверь, за которой посапывал Соджун. Он понимал, что просто «поговорить» с братом будет мало. Тот привык брать то, что хочет. И Чанён осознал: чтобы защитить Нинюль, ему придется стать для неё кем-то большим, чем просто «сосед-айтишник». Соджун не привык проигрывать — особенно собственному брату, которого считал скучным компьютерным червем. Угрозы Чанёна только подлили масла в огонь: «Если Чан так трясется над этой девчонкой, значит, она действительно стоит того, чтобы её сломать», — думал он, поправляя воротник своей дизайнерской рубашки. На следующий день Нинюль вышла из колледжа искусств позже обычного. Закат окрасил небо в тревожный багровый цвет, а на плечи давил тяжелый чехол с гитарой. Она спешила к метро, надеясь поскорее оказаться за закрытой дверью своей квартиры, когда путь ей преградил знакомый спортивный автомобиль. Соджун вышел из машины, оперся на дверцу и ослепительно улыбнулся. — Далеко собралась, скрипачка? Или гитаристка? Неважно. Садись, подброшу до дома. Чанён занят, он просил меня заехать за тобой. Нинюль замерла. Она знала, что Чанён никогда бы так не поступил. Ложь Соджуна была шита белыми нитками, но он уже шел к ней, и его взгляд был липким, самоуверенным. — Я сама доберусь. Отойдите, — она попыталась обойти его, но он перехватил её за локоть. — Да брось ты, — его голос стал приторным. — Хватит строить из себя недотрогу. Я же вижу, как ты смотришь на моего братца. Но он же сухарь, Нинюль. Со мной тебе будет куда интереснее. Он сжал её руку чуть сильнее, чем следовало. Для Нинюль этот жест стал триггером. Приютская память услужливо подкинула картинки: тесный коридор, грубые руки, смех тех, кто сильнее. Её охватил не просто страх — это был ледяной паралич. Она не могла закричать, только смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых плескался ужас. — Пусти... — прошептала она, едва шевеля губами. — А если не пущу? — Соджун склонился к её лицу, наслаждаясь своей властью. В этот момент воздух за спиной Соджуна будто загустел. Он не услышал шагов, но почувствовал, как чья-то тяжелая рука легла ему на плечо. Чанён не просто приехал — он прилетел, бросив все дела, когда GPS-трекер в приложении (который он, как истинный айтишник и параноик, настроил для её безопасности) показал, что Нинюль слишком долго стоит на одном месте в безлюдном переулке. — Я же сказал тебе, Соджун, — голос Чанёна вибрировал от такой ярости, что у того по спине пробежал холодок. — Пять метров. Чанён рванул брата на себя с такой силой, что тот отлетел к машине, едва удержавшись на ногах. Пак тут же закрыл собой Нинюль, чувствуя, как она вцепилась в его куртку сзади, дрожа всем телом. — Ты... ты из-за этой девчонки на брата руку поднимаешь? — прошипел Соджун, потирая плечо. — Она же просто сирота, пустое место! Чанён сделал шаг вперед. В нем не осталось ничего от спокойного парня, который любит пить эспрессо по утрам. Сейчас он выглядел как человек, готовый на всё. — Убирайся, Кан. Прямо сейчас. Езжай в отель, в недостроенный дом, в ад — мне плевать. Если я еще раз увижу твою машину рядом с ней, я уничтожу твою репутацию, твои счета и тебя самого. Ты меня знаешь: я найду способ сделать это законно... или нет. Выбирай. Соджун посмотрел в безумные, темные глаза брата и понял — тот не шутит. Он сплюнул, сел в машину и с визгом шин скрылся за поворотом. В переулке воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Чанёна и всхлипами за его спиной. Он медленно развернулся и увидел Нинюль. Она сидела на корточках, закрыв лицо руками. — Тише, маленькая... тише, — Чанён опустился перед ней на колени прямо в пыль. Он не смел её тронуть сразу, помня о её страхе. Но Нинюль сама подалась вперед, практически рухнув в его объятия. Она вцепилась в него, пряча лицо на его шее, и наконец-то зарыдала — вслух, надрывно, выплескивая весь тот ужас, что копила годами. — Он сказал... он сказал, что я пустое место, — сквозь слезы выдавила она. Чанён крепко прижал её к себе, баюкая, как самое ценное сокровище в мире. Он целовал её в макушку, чувствуя запах её волос — запах канифоли и дождя. — Для него — может быть, — прошептал он ей на ухо, и его голос сорвался. — Но для меня ты — вся музыка в этом чертовом беззвучном мире. Пойдем домой, Нинюль. К нам домой. В ту ночь в квартире 402 было пусто. Нинюль спала в спальне Чанёна — он настоял на этом, не желая оставлять её одну даже за стеной. А сам Пак сидел в кресле в гостиной, слушая её ровное дыхание и понимая: теперь его жизнь окончательно перестала быть математически точной. И он был этому чертовски рад.

***

Солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы в квартире Чанёна, когда Нинюль, наконец, вышла из спальни. На ней была его футболка — огромная, доходящая ей почти до колен, пахнущая его кондиционером для белья и тем самым древесным парфюмом, который стал для неё синонимом безопасности. Чанён сидел на кухне. Перед ним стоял нетронутый кофе, а взгляд был устремлен в окно, словно он всё еще продолжал охранять её сон, даже когда опасность миновала. Увидев её, он мгновенно поднялся. — Проснулась? Как ты? — в его голосе было столько неприкрытой тревоги, что Нинюль на мгновение замерла. Вместо ответа она прошла в угол гостиной, где стояла её гитара, принесенная им вчера из того злосчастного переулка. Она села на край дивана и жестом позвала его сесть рядом. — Я не могла уснуть под утро, — тихо произнесла она, перебирая пальцами струны. Те самые, подаренные им. — В голове крутился один ритм. Я... я никогда раньше не писала музыку для кого-то. Только для того, чтобы заглушить тишину. Чанён затаил дыхание. Он боялся шелохнуться, боясь спугнуть этот момент абсолютной искренности. Нинюль коснулась струн. Мелодия была не похожа на те рваные, агрессивные этюды, что он слышал раньше. Это был мягкий, обволакивающий звук, перетекающий из одной низкой ноты в другую. В этой музыке был дождь, стучащий по подоконнику, свет его мониторов в ночи и то глубокое, вибрирующее чувство, которое охватывало её каждый раз, когда он гладил её по голове. Она не пела слов — её музыка говорила сама за себя. О том, как страшно быть одной, и о том, как тепло бывает, когда кто-то закрывает тебя собой от всего мира. Последний аккорд долго вибрировал в воздухе, постепенно растворяясь в тишине квартиры. Нинюль опустила голову, пряча лицо за прядями своего каре. Она чувствовала, как сердце колотится о ребра, угрожая вырваться наружу. — Это... это ты, Чанён, — прошептала она. — Эта музыка — то, как я чувствую себя рядом с тобой. Чанён медленно протянул руку и кончиками пальцев приподнял её подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. В них больше не было ярости, только бесконечная, сокрушительная нежность. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Он замер, давая ей возможность отстраниться, уйти, испугаться. Нинюль смотрела на его губы, потом снова в его карие, теплые глаза. Она больше не чувствовала себя той «детдомовской девчонкой», которой не место в этом мире. Она была здесь. Она была нужной. Она едва заметно, почти призрачно кивнула. Этого было достаточно. Чанён подался вперед, накрывая её губы своими. Поцелуй был осторожным, почти невесомым, словно он боялся разрушить её, как хрупкий фарфор. Но для Нинюль мир в это мгновение просто перестал существовать. Внутри неё, где раньше была лишь холодная пустота и вечный страх, внезапно затрепетали тысячи невидимых крыльев. Огромные, яркие бабочки взметнулись вверх, заполняя всё её существо теплом и легким головокружением. Это было так ново и так правильно, что она невольно ахнула прямо ему в губы. Нинюль подалась вперед, отбрасывая остатки сомнений. Её руки взлетели вверх, пальцы переплелись на его затылке, зарываясь в густые волосы. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя его силу, его ответное, ставшее прерывистым дыхание. Чанён обнял её за талию, притягивая еще ближе, словно пытаясь слиться в одно целое, защитить от всего, что было «до». Теперь не было соседа и сироты. Были только они — в этом утреннем свете, в этой музыке, которая наконец-то нашла свое разрешение в тихом шепоте и первом настоящем чувстве. — Я никогда тебя не отпущу, — прошептал он ей в губы, когда они на секунду отстранились, чтобы глотнуть воздуха. — И не надо, — ответила она, снова прижимаясь к его груди и закрывая глаза. — Больше никогда не надо.

***

Прошло несколько недель, и атмосфера в квартире Чанёна изменилась до неузнаваемости. Раньше здесь пахло только холодным металлом техники и крепким кофе, а теперь воздух был пропитан невидимым электричеством. Для Нинюль поцелуй стал открытием — легальным наркотиком, который вытеснял из памяти годы приютской серости. Она, еще недавно боявшаяся любого прикосновения, теперь превратилась в маленькое стихийное бедствие. Стоило Чанёну сесть за рабочий стол, как через пять минут он чувствовал, как сзади обвивают его шею тонкие руки, а прохладная щека прижимается к его плечу. — Чанён-а... — шептала она ему на ухо, и от этого низкого, вибрирующего звука у него по спине пробегал табун мурашек. — Отвлекись. Посмотри на меня. Чанён пытался быть скалой. Он твердил себе, что он старше, что он её опора, что он должен быть рассудительным. Но когда Нинюль, ставшая за это время чуть смелее, бесцеремонно забиралась к нему на бедра, отодвигая ноутбук с бесценным кодом, его самообладание трещало по швам. Она устраивалась на нем, как на троне, обвивая его талию ногами. Её новое каре щекотало его подбородок, а зеленые глаза теперь смотрели не с испугом, а с каким-то жадным, искренним обожанием. — Еще раз, — просила она, касаясь пальцами его губ. — Как тогда, в тот вечер. И Чанён сдавался. Каждый раз. Он притягивал её за талию так сильно, что между ними не оставалось и миллиметра воздуха. Его поцелуи становились всё более глубокими, властными, наполненными тем самым подавленным желанием, которое он изо всех сил пытался сдержать. Когда она, доверяя ему абсолютно, прижималась всем телом, обхватывая его шею и запуская пальцы в его густые волосы, Чанён чувствовал, как внизу живота завязывается тугой узел. Его тело реагировало мгновенно и предательски. Кровь приливала к лицу, дыхание становилось рваным, а руки невольно сжимались на её бедрах чуть крепче, чем следовало. В эти моменты Пак Чанён — гениальный айтишник с ледяным логическим складом ума — превращался в человека, который балансирует на краю пропасти. Однажды вечером, когда за окном бушевал ливень, Нинюль зашла к нему в комнату. На ней была только его длинная черная рубашка, которая едва прикрывала колени. Она не сказала ни слова, просто подошла к креслу, где он читал документацию, и привычно устроилась у него на коленях, лицом к нему. — Ты сегодня весь день работаешь, — обиженно протянула она, утыкаясь носом в его шею и вдыхая запах его кожи. — Я соскучилась. Чанён закрыл глаза, сжимая подлокотники кресла так, что кожа на них жалобно скрипнула. — Нинюль... — его голос был хриплым, надтреснутым. — Тебе нужно идти спать. Завтра колледж. — Не хочу, — она приподнялась, и их лица оказались на одном уровне. Она слизнула капельку влаги со своей губы, глядя прямо ему в глаза. — Чанён, почему у тебя так сильно бьется сердце? Я чувствую его через рубашку. Она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, которое готово было выпрыгнуть из груди. Другой рукой она медленно провела по его скуле, спускаясь к шее. Чанён почувствовал, как по его телу прошла судорога. Она была такой невинной в своем любопытстве и такой дьявольски соблазнительной в своей преданности. — Потому что ты... — он замолчал, подбирая слова, — ты делаешь со мной вещи, которые я не могу контролировать. Нинюль улыбнулась — той самой новой, уверенной улыбкой. Она придвинулась еще ближе, так что он почувствовал жар её тела. — Тогда не контролируй, — прошептала она и сама поцеловала его — первая, настойчиво и сладко. Чанён со стоном, который больше походил на рычание, сорвался. Он обхватил её лицо ладонями, отвечая на поцелуй с такой страстью, что у Нинюль закружилась голова. Его язык исследовал её рот, а руки непроизвольно соскользнули с талии ниже, на округлость бедер под тонкой тканью рубашки. Внутри него шла настоящая война. Рассудок кричал о том, что она еще слишком молода, что её психика только начала восстанавливаться, что он должен беречь её. А чувства и инстинкты требовали прижать её к кровати и никогда не отпускать, зацеловать до беспамятства, пометить как свою и только свою. Он резко отстранился, тяжело дыша и глядя на неё потемневшими от желания глазами. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив карий цвет. — Нинюль, — выдохнул он, пытаясь унять дрожь в руках. — Если ты сейчас же не уйдешь в свою комнату... я не ручаюсь за то, что произойдет дальше. Ты понимаешь, о чем я? Она смотрела на него, тяжело дыша, её губы были припухшими и алыми от его поцелуев. В её зеленых глазах не было страха — только бездонное море нежности и молчаливое согласие. Она не ушла. Напротив, она еще сильнее прижалась к нему, пряча лицо в изгибе его шеи и оставляя там легкий, почти невесомый поцелуй. — Я никуда не уйду, Чанён-а, — прошептала она. — Я дома. Чанён понял: его «крепость» пала. И теперь ему предстояло самое сложное испытание в жизни — научиться любить её так, чтобы эта страсть не сожгла их обоих, а стала тем самым светом, в котором она так долго нуждалась. Внутренняя борьба Чанёна достигла своего пика. Он был взрослым мужчиной, привыкшим всё контролировать, но Нинюль была хаосом, облаченным в нежность и запах канифоли. После той ночи в кресле он испугался — не её, а той первобытной, сокрушительной страсти, которую она в нем пробуждала. Он решил «включить режим старшего». Стал задерживаться на видеозвонках с заказчиками до глубокой ночи, уходил в спортзал на три часа вместо одного и, что самое болезненное для Нинюль, перестал сам инициировать прикосновения. Он всё еще был добр, покупал ей любимые сладости и подвозил до колледжа, но когда она тянулась за поцелуем, он лишь быстро касался губами её лба и отстранялся, ссылаясь на «срочный дебаггинг». Нинюль не была глупой. Она видела, как он сжимает челюсти, когда она входит в комнату в коротких шортах, и как его взгляд темнеет, прежде чем он поспешно его отводит. Психолог учил её говорить о чувствах, но приютская школа научила её другому: если хочешь получить свое — иди в атаку. Вечер пятницы. Чанён сидел в наушниках, делая вид, что поглощен написанием сложного скрипта. На самом деле на экране был открыт пустой файл, а он просто слушал тишину квартиры, гадая, почему Нинюль сегодня так притихла. Дверь его кабинета открылась без стука. Он не обернулся, продолжая быстро стучать по клавишам. — Нинюль, я очень занят. У меня дедлайн через два часа. — Врешь, — раздался за спиной её спокойный, чуть хрипловатый голос. — Твои мониторы отражаются в стекле шкафа, Пак Чанён. Там пусто. Он замер. Медленно снял наушники и повернулся в кресле. Нинюль стояла у двери, прислонившись к косяку. На ней была его белая рубашка, застегнутая только на пару средних пуговиц, открывая вид на её ключицы и стройные ноги. Она не выглядела испуганной — в её зеленых глазах плясали чертята. — Почему ты меня избегаешь? — она сделала шаг вперед. Один. Медленный. — Тебе неприятно, когда я рядом? Тебе не нравятся мои поцелуи? — Нинюль, не начинай... — он попытался встать, чтобы увеличить дистанцию, но она уже была рядом. Она не стала садиться на колени. Вместо этого она подошла вплотную, заставляя его остаться в кресле, и положила руки на подлокотники, буквально заклиная его своим присутствием. — Ты боишься, — утвердительно сказала она, склоняясь к его лицу так близко, что их дыхание смешалось. — Великий и непобедимый айтишник боится маленькой девчонки. — Я не боюсь, — прорычал он, чувствуя, как его самообладание рассыпается в прах. — Я пытаюсь быть... правильным. Пытаюсь беречь тебя. — От чего? От самого себя? — Она усмехнулась и, прежде чем он успел возразить, медленно провела кончиком языка по его нижней губе. Это было настолько вызывающе и интимно, что у Чанёна потемнело в глазах. — Ты наказываешь меня своим холодом, Чанён. И я этого не потерплю. Она потянулась к его руке и, глядя ему прямо в глаза, медленно прижала его ладонь к своей талии, прямо под тонкую ткань рубашки. Кожа к коже. Его пальцы непроизвольно сжались на её мягком боку. — Если ты сейчас меня прогонишь, я уйду в свою квартиру и запру дверь на неделю, — прошептала она, касаясь носом его щеки. — Будешь сидеть здесь один со своими пустыми файлами. Или... ты можешь признать, что хочешь меня так же сильно, как я — тебя. Чанён издал звук, средний между стоном и смехом отчаяния. Его рука на её талии поднялась выше, зарываясь в каре на затылке и с силой притягивая её к себе для поцелуя, который больше не был «бережным». Это был поцелуй-наказание, поцелуй-признание. Он кусал её губы, заставляя её слабо вскрикивать, и этот звук только подстегивал его. Он рывком поднял её, заставляя обхватить его талию ногами, и впечатал спиной в стену кабинета, не прерывая поцелуя. — Ты сама напросилась, маленькая гитаристка, — выдохнул он ей в шею, оставляя там яркий, горячий след. — Теперь не жалуйся, что я не умею останавливаться. Нинюль только крепче прижалась к нему, торжествующе улыбаясь в его плечо. Она победила. Его лед растаял, превратившись в обжигающее пламя, и теперь они оба горели в нем, не желая спасения.

***

Воздух в кабинете стал настолько густым, что казалось, его можно коснуться рукой. Свет от мониторов отбрасывал на стену их сплетенные тени, а за окном продолжал неистовствовать ливень, отрезая их от всего остального мира. Чанён больше не пытался быть «правильным». Вся его выдержка сгорела в ту секунду, когда Нинюль коснулась его губ своим языком. Теперь он прижимал её к стене, чувствуя каждый изгиб её тела через тонкую ткань рубашки, которая была ему так знакома, но на ней ощущалась как нечто совершенно иное — запретное и манящее. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — выдохнул он ей в самые губы, его голос вибрировал от низкого, почти животного рычания. Нинюль не ответила словами. Она только сильнее обхватила его талию ногами, прижимаясь к нему так плотно, что он чувствовал бешеный ритм её сердца. Она запрокинула голову, открывая ему свою тонкую шею, и Чанён не заставил себя ждать. Он приник к её коже, оставляя горячие, влажные поцелуи, спускаясь всё ниже, к ключицам. — Чанён-а... — её голос сорвался на хриплый стон, когда его зубы осторожно прикусили нежную кожу у основания шеи. Его руки, большие и сильные, уверенно скользили по её бедрам под рубашкой, сминая ткань и обжигая кожу холодом своих ладоней, которые мгновенно становились горячими от контакта с ней. Он чувствовал, как она дрожит — не от страха, а от того же невыносимого предвкушения, что разрывало его изнутри. Чанён медленно перенес её на свой широкий рабочий стол, одним движением смахнув в сторону документы и клавиатуру. Он встал между её коленей, нависая над ней, как грозовая туча. Его карие глаза потемнели до черноты, в них плескалось нескрываемое обожание вперемешку с жаждой обладания. Он потянулся к пуговицам рубашки. Его пальцы, обычно такие точные в работе с кодом, сейчас слегка подрагивали. Он расстегнул еще одну, открывая вид на её плечо и край кружевного белья, которое она купила на те самые «лишние» деньги, что он ей давал. — Ты такая красивая, Нинюль, — прошептал он, накрывая её губы новым поцелуем — на этот раз долгим, тягучим, со вкусом обладания. Он целовал её так, будто хотел выпить всё её дыхание, забрать все её мысли. Его ладонь медленно поднялась вверх, накрывая её грудь через ткань, и Нинюль выгнулась навстречу его руке, судорожно вцепившись пальцами в его плечи. Она чувствовала его силу, его тяжесть, и это дарило ей невероятное чувство защищенности и желанности. В этом кабинете, среди мигающих датчиков и черных экранов, они создавали свою собственную музыку — ритмичную, рваную, состоящую из коротких вдохов, тихих стонов и шороха ткани. Чанён прижимался лбом к её лбу, их дыхание было одним на двоих. — Я больше не позволю тебе сомневаться, — прошептал он, целуя её в уголок губ. — Ты моя. Слышишь? Каждая твоя нота, каждый вздох... только мои. Нинюль притянула его за шею к себе, заставляя снова поцеловать её. Она знала, что за этим порогом их ждет сложный мир, но здесь и сейчас, в кольце его рук, она была в безопасности. Она была дома. В кабинете стало слишком тесно для того пожара, который они разожгли. Чанён отстранился лишь на секунду, чтобы подхватить Нинюль под бедра. Она инстинктивно скрестила ноги у него на пояснице, вцепляясь пальцами в плечи, пока он нес её через темную гостиную. В слабом свете уличных фонарей её кожа казалась фарфоровой, почти светящейся на фоне его черной футболки. Он внес её в свою спальню — территорию, которая всегда была его крепостью, а теперь стала их общим убежищем. Осторожно опустив её на широкую кровать, Чанён навис сверху, упираясь руками по обе стороны от её головы. Его дыхание всё еще было тяжелым, а взгляд — обжигающим. Этой ночью не было места страху. Были только руки Чанёна, исследующие каждый сантиметр её тела с благоговением и жаждой, и тихие, ломаные вдохи Нинюль, которая тянулась к нему, как цветок к солнцу. Он целовал её ключицы, спускался ниже, к линии бедра, оставляя на ней невидимые клейма своей нежности. Тонкая ткань рубашки была отброшена куда-то на пол, и в полумраке комнаты остались только двое — мужчина, который нашел свой смысл, и девушка, которая наконец-то перестала бежать. Всё было на грани: его сдерживаемая мощь против её хрупкой, но отчаянной смелости. Каждый раз, когда Нинюль выгибалась под его прикосновениями, выдыхая его имя, Чанён чувствовал, как внутри него рушатся последние преграды. Эта ночь была тихой, наполненной лишь шорохом простыней и стуком двух сердец, которые наконец-то забились в унисон. Утро. Солнце еще не успело подняться высоко, когда Чанён открыл глаза. Обычно он спал до обеда, но сегодня внутренний будильник сработал непривычно рано. В комнате царила абсолютная тишина, нарушаемая только мерным, едва слышным сопением рядом. Он медленно повернул голову. Нинюль спала, уткнувшись носом в его подушку. Её каре разметалось по шелку, одна рука по-хозяйски покоилась на его груди, а одеяло сползло, открывая вид на тонкое плечо, где красовалось небольшое розовое пятнышко — след его вчерашней несдержанности. Чанён замер. Его рациональный, «айтишный» мозг начал медленно прокручивать события вчерашнего вечера. «Боже, что я сделал...» — пронеслась мысль. Он посмотрел на свои руки — большие, широкие ладони, которыми он вчера сжимал её, такую хрупкую. Он вспомнил её стоны, её доверие, то, как она шептала «не останавливайся». Внутри него боролись два чувства: всепоглощающая гордость и нежность, от которой щемило ребра, и легкий укол вины. Он ведь клялся её беречь. А вчера... вчера он позволил себе потерять контроль. Он осторожно, стараясь не разбудить её, приподнялся на локте. Рассматривая её в утреннем свете, он заметил, как дрожат её ресницы во сне. На тумбочке валялись её заколки, на полу — его разбросанная одежда. Его стерильная, идеальная жизнь была официально разрушена. И, глядя на спящую Нинюль, Чанён понял, что ни за какие деньги мира не захотел бы вернуть ту «идеальную» пустоту обратно. Он протянул руку и самым кончиком пальца коснулся её щеки. — Моя... — едва слышно прошептал он. В этот момент Нинюль зашевелилась. Она медленно приоткрыла свои изумрудные глаза, щурясь от слабого света. Увидев Чанёна, который смотрел на неё с такой смесью любви и смятения, она не испугалась. Напротив, она лениво потянулась, как кошка, и, не убирая руки с его груди, придвинулась ближе, вжимаясь в его теплый бок. — Доброе утро, — прохрипела она спросонья, и её голос подействовал на него как электрический разряд. — О чем думаешь так серьезно? Опять код не сходится? Чанён усмехнулся, прижимая её к себе и целуя в макушку. — Думаю о том, что я влип, Нинюль. Окончательно и бесповоротно. — Поздно передумывать, Пак Чанён, — она приподнялась и посмотрела ему прямо в глаза, а затем её взгляд опустился на его губы. — Ты сам сказал... что никогда меня не отпустишь. Она потянулась за утренним поцелуем, и Чанён, забыв про все свои сомнения и ранний час, с готовностью ответил ей, понимая, что это утро — только начало их настоящей истории. Как тебе такое завершение главы? Теперь они официально пара, и скрывать это будет всё сложнее.