бог

Запах в гримёрке был густым и знакомым: сигаретный дым, дорогой парфюм, пот и поднимающаяся пыль от только что закончившегося концерта. Воздух вибрировал от затихающего гула толпы за дверью. Ген-су стоял, прислонившись к стене с краю, держа в руках сумку с запасной одеждой и бутылкой воды — не для себя, для него. Он был не гостем, не другом. Он был чем-то вроде тени с пропуском за кулисы. Привилегированным фанатом, чьи привилегии имели очень конкретную, физическую цену. Танос — нет, здесь, в этих четырёх стенах, он был только Таносом, Су-бон умирал вместе с последним аккордом — сбросил микрофон на диван. Он был на взводе. Адреналин после шоу ещё пылал в жилах, смешиваясь с усталостью и вечной, неутолимой жаждой больше. Больше эмоций, больше подтверждений, больше власти. Его взгляд упал на Ген-су. Не как на человека. Как на объект. Удобный, знакомый, всегда доступный объект. — Чего уставился? — его голос был хриплым от крика, резким. — Воды дай. Ген-су молча шагнул вперёд, протянул бутылку. Его движения были отработаны до автоматизма: открутить крышку, но не до конца, чтобы тому было легче. Танос выхватил бутылку, отпил большими глотками, часть воды пролилась на его майку, обтягивающую торс. Он смахнул капли с подбородка тыльной стороной ладони и бросил бутылку обратно в сумку, не глядя. — Концерт был дерьмовый, — проворчал он, больше себе, отворачиваясь к зеркалу, смазывая тушь под глазами. — Эти уёбки на первых рядах даже слова не знали. Ген-су знал, что это неправда. Зал сходил с ума. Но это не имело значения. Имело значение только то, что Танос был недоволен. А недовольный Танос был опасен. Чаще всего — для него. — Ты был великолепен, — тихо сказал Ген-су, глядя на его спину. Это была не лесть, а молитва. Попытка умилостивить божество. Танос обернулся. В его глазах, под слоем косметики, вспыхнула знакомая, холодная искра. Он подошёл, медленно, как хищник. Остановился так близко, что Ген-су почувствовал его жаркое дыхание и запах сцены. — «Великолепен»? — он передразнил его, его губы искривились в недоброй усмешке. — Это всё, что у тебя есть? Слова из фан-клубов? Его рука взметнулась — не для удара, но Ген-су всё равно инстинктивно отпрянул, ударившись затылком о стену. Танос только фыркнул и схватил его за подбородок, грубо приподняв его лицо. — Ты здесь не для слов, малыш. Ты здесь для другого. Или забыл? Ген-су не сопротивлялся. Его тело обмякло в этой хватке. Не от страха боли — к боли он привык. От страха, что эта хватка отпустит. Что его вытолкнут обратно в ту толпу, за дверь, лишат этого пекла, которое он, как ни парадоксально, научился называть близостью. — Нет, — прошептал он. — Не забыл. Танос изучающе смотрел на него, на его покорно запрокинутое лицо, на тень страдания в глазах, которую тот даже не пытался скрыть. Это, казалось, успокаивало его. Утверждало его власть. Его пальцы разжались, сменив грубость на что-то ещё более унизительное — на снисходительное поглаживание по щеке. — Умный мальчик. Тогда что ты делаешь одетый? — Его голос стал тише, но не мягче. В нём была команда. Ген-су замер. Потом, с трясущимися от адреналина и чего-то более тёмного руками, начал расстёгивать свою простую кофту. Он делал это медленно, под его пристальным взглядом, чувствуя, как каждый сантиметр обнажённой кожи становится территорией, которую нужно будет отвоёвывать. Или просто сдавать без боя. Танос наблюдал, скрестив руки. Когда кофта упала на пол, он кивнул к дивану. — Туда. Это не было любовью. Это не было даже сексом в привычном понимании. Это был ритуал подтверждения. Танос сбрасывал на него остатки своего шоу-адреналина, свою злость на мир, своё презрение ко всем, включая, возможно, самого себя. Его прикосновения были резкими, требовательными, лишёнными какой-либо нежности. Он кусал, оставляя синяки на местах, которые не будут видны под одеждой, хватал так, что наутро оставались красные полосы. Он использовал его тело, как используют тренажёр для снятия стресса — безжалостно, эффективно, не задумываясь о состоянии инструмента. Ген-су лежал, стиснув зубы, глядя в потолок гримёрки, по которому ползли тени от единственной лампы. Боль была острой, унизительной, знакомой. Но сквозь неё пробивалось странное, извращённое удовлетворение. Он был нужен. В этот момент, в этой уродливой, болезненной форме, он был необходим своему кумиру. Он был тем единственным, кому позволено видеть этого монстра без прикрас, кому позволено принимать на себя весь его яд. Это была его привилегия. Его проклятие. Его определение любви. Когда всё закончилось, Танос откатился от него, сел на край дивана, достал сигарету. Закурил, не глядя на него. Ген-су лежал неподвижно, чувствуя, как по его бокам стекает холодный пот и что-то ещё, липкое и солоноватое. Он слышал, как бьётся его собственное сердце. И ждал. Всегда ждал. — Ладно, — наконец бросил Танос через плечо, выпуская кольцо дыма. — Убирайся. Мне нужно ехать. Не «уходи». «Убирайся». Как мусор. Как использованный материал. Ген-су медленно поднялся. Его тело болело в десятке новых мест. Он подобрал с пола свою кофту, надел её. Материал прилип к сырой коже. Он не сказал ни слова. Просто взял свою сумку, всё ещё стоявшую у стены, и направился к двери. — Завтра, — услышал он голос за спиной. Не вопрос. Констатацию. Приказ. Ген-су остановился, не оборачиваясь. Кивнул. И вышел в пустой, теперь уже тёмный коридор за кулисами, оставив за собой дверь, за которой остался его бог, его палач и единственный смысл его искалеченного, добровольного рабства.