Aurorae's Rhythm

Ничего не знать, ни о чём не догадываться, не быть в курсе всех событий — это ли не оказываемое к кому-либо двойственное отношение? Что может как убить в одном случае, так и спасти в другом… меньше знаний, и оттого сон крепче? Вот только цена этому порой неопределима, что сию минуту, что спустя время. А потому можно ли назвать отсутствие введения в курс дела также определенным жестоким обращением к личности, не говоря уже о висящем на волоске вопросе доверия? Кто как воспринимает его в словесном исполнении, но опять же высок риск прекращения общения или любого взаимодействия с тем, кто утаивает важное, и даже то, что только кажется пустяком. Но одно дело друзья или родные, порою любимые, ну а что насчёт тех, кто сразу, даже заранее продемонстрировал себя личным и очевидным врагом тому, кто жаждет ответов на свои вопросы? Особенно касающиеся его дальнейшей судьбы и целостности тела с психикой, раз доходило до прямых угроз. Будучи не зверем, а всего лишь зверьком, он не переживал о будущем… и опять же немногие бы позавидовали его примеру жизни одним днём, потому что завтра умрёт. Накапливание на будущее входило в привычку — но кому будет нужда догадываться, как он умудрялся просвистывать свои запасы на будущее за одно мгновение? Не кажется, а так и есть, что это ни что иное, как постоянная занятость с озабоченностью, постоянные приключения, постоянное занятие одним и тем же. Когда можно с этим покончить… не будь постоянным и упущение из рук самого важного, что вообще может иметь ценность для примитивного материального существа. Беготня за тем, что могло быть и остаться в лапах довольно давно, как следствие недостатка ума и полное отсутствие пощады к своим конечностям? Если кто может посмеяться над этим с постоянным напоминанием о том, что его жизнь пуста, то явно не друзья и родные. Любимые для него были средством пробы на вкус, когда могли оставаться целью где-то сравнительно короткое первое время. Так как он не то чтобы в счастье вовек свой жизненный фундамент, и они сами не особо держали самих себя в его обществе, продолжая искать множество глотков свежего воздуха с кем-то другим. Но они… он для него оказались и остались всем тем, о чём он категорично заявил сам себе в своей голове про то, чего они стоят. Не цена важна, а имеют смысл мотивы поступков, где ответы могут дать склонности и планы. Враги будут пояснять и рассказывать об этом врагу только во время своего высшего триумфа. Или кто вообще взял за обязательное правило допускать это, потому нет нужды в просвещении о будущих, неизвестных схваченному формах зла… над телом, душой, или всем вместе. Трое смотрели в одну точку, или если быть точнее, оставались на своих местах, продолжая вести наблюдения. Кто документировал зрительно в своей памяти, кто озвучивал и кто печатал — важны действия над тем, кто получал больно щедрые на эмоции впечатления от тестов. Пребывал ли во сне — давно бы проснулся из кошмара, в котором оказался, пусть даже от страха обмочивши всё ниже паха. Может, оказался влюблён в иллюзию, которая поглотила его, пусть основной целью было вовсе не нечто подобное — чтобы ложные сны оказались грёзами, из которых не захочется выныривать в реальность. Но нет, он знал про самого себя, что мучается и страдает… мирясь с тем, что теперь таково его настоящее, раз он не выходит? Пожалуй, его враги захотят делать отсрочку как можно дольше — пусть «чёртов ублюдок» не «просыпается» и дальше! Был ли он уверен, когда рубил себе голову во своё спасение, что сделал как-то неестественно на удивление легко… что за этим ничего дальше не последует, кроме забвения? Выход из сложившейся кровавой ситуации виделся ему совершенно неоднозначным — и в одном, и в другом случае он применил бы к себе несовместимое с жизнью насилие. С чего ради выбрал то, что представляется гораздо больнее… ведь самостоятельно отрубленная голова явно не то, с чем можно свыкнуться, в отличие от отрубленной руки, раз уж выбор одного из двух оказался настолько роковым. Знал ли последствия одного и второго, что мог получить нечто вроде избавления или ключа к тайнам, отрезав себе башку? Ведь смертники не просто так уносят за собой других, кто попадает под их огонь от прикрепленных и вживленных в их тело бомб… они убеждают уничтожить себя за идею, что, например, чаще всего касается вопросов о рае или аде. Или вовсе делал на эмоциях то, что первым взбрело в голову, что в сложившейся картине просто смешно вперемешку с плачем… но от тупости того, кто вначале делает, и никак иначе, а потому жалость к несчастному с отпиленной головой бессмысленна. Так или иначе, без нужды в воспоминаниях о том, сколько могло пройти времени вроде нескольких секунд… он снова оказался на море чёрного цвета с линейными «звуковыми» волнами, где ещё недавно ходил на свет с полупрозрачных. И видел в этом выход… откуда и куда, неясно. Ведь это может быть новый уровень, более сложный, а не избавление, а то есть завершение миссии или конец игры. Что ж, оказавшись в некотором смысле знакомом месте, открыл глаза не сразу, чтобы оценить нечто любопытное — окутываемое несуществующими погружениями нереальных волн крысобеличье тело валялось почти на берегу, тогда как голова с саблезубой пастью тоже оказалась не особо далеко. Стоило пройти ещё некоторому времени, как откуда ни возьмись глаза на собственноручно отпиленной башке открылись, без нужды издавать из пасти кричащие визгливые звуки. Может, со временем, пусть и логичнее сделать это сейчас после такого пробуждения… когда дело даже не в эмоциональном шоке или поражённости до глубины нутра в валяющемся рядом теле. Недалеко оказался знакомый песок, можно назвать его хоть пляжным, хоть островным из-за местности, где он рассыпан возле иллюзорной воды, где оно видно только хлещущими тело белыми волнами. Награда ли за «верное» решение, если шествующий так хотел добраться сюда… чтобы что? Что бы последовало за этим, кроме передышки где-нибудь на этом же самом песочке серого цвета? Как оказалось, вместе с пробудившейся головой через секунды пробовало двигаться с целью встать и само тело! Без особого труда, как почуяв качающуюся от волн голову, подходило к ней… и, подойдя, взяло её ладонью за зубы-сабли, как если бы существу собрались вырвать этот зуб из мести или насилия, которое может быть ничем не объяснено, даже логически. Он взял её и стал притягивать к себе, как ни в чём не бывало… невозможно, нереально, невообразимо, без магии или сверхспособностей! Беличья голова доисторического животного еле глядела повсюду мутными большими глазами… как она дышала через рот без лёгких, останется загадкой только в этом месте! Ему было важно поднять и прислонить свою важную часть тела к не менее важной другой, чтобы было можно двигаться, действовать или хотя бы полноценно вновь заниматься сексом, как и ссать стоя… делая это при голове на плечах. Вот только она отделена… но стоило ему поднести её к раскуроченной шее, как такой же головной обрубок ниже подбородка стал притягиваться к другому, как магнит. Кто бы объяснил, не без злорадства, если этот слишком реальный художественный сон оказался сотворён врагами, что за невыносимая в своей невозможности дичь продолжает происходить исключительно с ним одним? Итак, голова «примагнитилась», и не особо много времени было уделено автоматическому восстановлению шейных позвонков, пока вокруг существа волны начали являть более яркий свет, создавая вокруг него ореол белого круга. Оттого, заметив, но устав обращать внимание на происходящее, как действительность, абсолютное сумасшествие наяву, он почувствовал, как голова оказалась присоединена на место тем путем, что невозможно объяснить словами. Вдох, выдох, нужда потрогать своё тело, включая член для осознания, что он может вставать при эрекции по задумке носителя… всё это убедило обратить на себя внимание, что он в итоге не заметил очередное явление. Ведь теперь, словно разбуженной ореолом среди волной, будто из самого большого полу-круга, который держали подобные шипам горы, начала вылезать женщина. Это было понятно далеко не сразу, когда он, став сильно жмуриться от света сверху, мог обратить внимание и ужаснуться только с того, что она, вылезая, выглядела в размерах очень огромной! Свет с мало заметными языками пламени такого же белого цвета, будто она святой демон, покрывал всё её на четверть от ста процентов призрачное тело… контуры силуэта оказались различимы, естественно, не закрывая свечением как грудь с сосками, так и клитор с половыми губами. Это нечто чудовищное, когда было бы логично назвать такое прекрасным… но устрашение перед размером сродни великану очень пугало его, что восхищение красотой отходило на план, близкий к последнему. Наконец-то вместо всю жизнь привычного крысобелу жёлудя была добыта его потерянная голова! И тут теперь ему обращать пристальное внимание на величественный, всеобъемлющий гигантский секс через один только образ, явивший себя перед его глазами! Вот только если он был предельно впечатлён этим, испытав необходимость отвлечься от восстановленной на место головы, собираясь пускать слюни… увидел знакомую мордашку и сразу пожелал про себя рассвирепеть. Он определенного вида, и ведь она точно такая же, как он, пусть сходство было одно единственное — их морды были одинаковы, саблезубые, с вытянутым носом и большими глазами. Всё остальное — чуждая для него дьявольская чернь, если он вообще, будучи примитивным существом, мог думать о ком-то или о чем-то в таком ключе! Особенно, когда она, экспериментируя прежде много, увлеченно и со всей страстью, так омерзительно в своём крайне привлекательном распутстве совмещала секс и насилие над ним… Особенно, когда она, опустившись и продемонстрировав заживившему себя необъяснимыми свойствами свою огромную круглую левую грудь, принялась принимать его целиком в свою пасть, чтобы съесть? Нет иного предположения… она, готовясь сожрать его и проглотить, сделала всё это, не заметив ни единого отчаянного сопротивления с его стороны. И даже если бы оно было… как он мог ответить ей, пока она перед приёмом его, как пищи, обнажила зубы, что превратились в длинные острия зубчатых игл! Мог ли… если не тем же, то хоть каким-нибудь отпором, оставаясь мелким грызуном, который в сравнение с песком рядом даже не его песчинка при великанском размере предполагаемой богини этого мира, который не что иное как бред зашкаливающей фантазии! Останки сожжены дотла. С враждой покончено теперь. Осталась в прошлом боль потерь. Навеки заперли ту дверь за ним. Исходит ослабевший дух. Кто вспомнит то, что он сказал в последние секунды. Если бы у него было, на чём писать, он мигом бы задокументировал на какой-нибудь бумажке всё с ним произошедшее, будто ведя личный дневник, где чаще всего не описано ни единой невозможной, нереальной выдумки… пусть бывает и совершенно обратное, что личное дело каждого. Если бы он умел писать, или знал, как это делать, в том числе складывая буквы в слова, где для животного уж не до хорошего вроде составления предложений — то мог бы объяснить другим, что думает о сложившемся, и складывающемся, что касается и речи. Если бы он мог вообще изъясняться словами, то больше помог бы сам себе в составлении явившейся ему картины в настоящем времени, но в несовместимом с привычностью исполнением. Но нет, пусть некоторое время назад оказался насильно эволюционируем, что превратило его в злобного кровожадного монстра и чуть не погубило не только его… ему, как доисторическому крысобелу, оставалось впитывать в голове и составлять выводы самому себе только через видимые глазами образы, которые были напрямую были показаны ему через его органы зрения. Записал бы, пусть даже через кнопки, которых видел целую кучу на время адски страшного насильного пребывания в этом грёбаном желудевидном космическом корабле… Сложил бы в уме и на клавишах цифры, сколько раз проваливался в «бездны» всех этих странных иллюзий и сколько раз возвращался в сознание уже в другом месте. И то если мог помнить точную цифру, ведь в состоянии шока от проводов вниз из одной слишком реальной местности наверх или куда-то в другую обычно такое может абсолютно не запоминаться… покуда есть одно здравое желание немедленного поиска выхода из осязаемых им площадей-ловушек. Что же теперь, что же снова… ах да, на этот раз не его личные действия привели к новому мимолётному провалу в памяти среди черноты и некоторых клубов серого дыма. Ведь его съели… и он, столкнувшись морда к морде с пожирателем, вспомнил, кто собрался съесть его, опять воспользовавшись своей изначальной горячей сексуальностью, чтобы он, как «жертва» отвлекся на ноги, груди и промежность. Больше не дождется эта мразь того, что он, подопытная крыса, снова начнет надрачивать свой член перед её длинным носом! Впрочем, не столь важно, был ли тот момент на самом деле. И могло ли происходить всё именно так, ведь, вообще-то, она однажды, подойдя к нему, будучи связанным, как раз и начала фрикции вокруг беличьего члена, чтобы оттуда излилось ей в пасть прямым потоком. Возможно, и он сам тоже допустил кормление чёртовой дамы, и не одной из их жестокой компании своей спермой, требуя извинения за то, что было с ним совершено… будто это не продолжается и сейчас! Могло быть так, что он, требуя возмездия, мог делать то, что побудило бы его выбросить семя им на щеки и губы… чтобы эти космические суки размазывали по себе и глотали, как пищу! Вот, наступает или уже наступило время для нового чокнутого конченого путешествия? Теперь темнота абсолютна, но ему самому она не могла быть знакома, когда тьма среди помещения уже окутывала его в пыточной, или главном лабораторном отсеке по предназначению прямых исследовательских действий на живом испытуемом. Не вспоминалось им и то, что он, к примеру, водил стояком по милым грудям каждой из космических амазонок, вставляя им за щёки… всё ещё не мог знать, что то были его клоны, а не он настоящий. Да и среди нереальной реальности мог ли бы он сам лично, а не очередная его копия, с которой можно делать всё, что вздумается, хоть проверять острые предметы с целью их пользования в роли секс-игрушек! Кстати, об этом… о том, что в том числе и по внешнему виду совсем не предназначено для сексуального адреналина в мозг и по всей крови в теле, но активно используется. Несчастному саблезубому пришлось обратить внимание одновременно на две вещи, стоило свету со знакомым цветом понемногу являть себя его взору. Он до конца так и не понял, что находился в огромной эктоплазменной ванной, устойчивой к плотности тела настолько, что любой мог стоять на «воде» ровно и почти недвижимо. Свет исходил ровно полминуты, однако ему было куда важнее то, что он был, и ему на те секунды стало возможно оглядеться по сторонам. Опять он, сука, исчез, чтоб его… от разочарования и вынужденного настроя на необходимость вновь ждать неясно чего и сколько, им был не замечен преспокойным шагом зашедший внутрь «комнаты из пустоты» силуэт. Кажется, зашедший был доволен тем, что пленный, судя по всему, не думал выбираться или рыпаться в новый адский мир чьего-то больного воображения, чтобы снова испытать там боль и страдания… В любом случае, ему, или всё-таки ей, судя по сладким едва слышимым напевам по пути от предвкушения новых впечатляющих картин с эмоциями ни в чём не повинного в главной роли, было достаточно знать о том, что он, растерявшийся, не догадывается об окружившем его шею ошейнике с приставленными к горлу остриями железных пик. И как этот «придурок», по её скромному мнению, не додумался дёргаться, чтобы ему сразу от дерганий не отрезало башку… гораздо быстрее, чем он сделал это сам с собой! М-да, и если дернется сейчас… то будет обидно, и очередной эксперимент, с какой-то радости вновь совмещающий страсть и, скорее всего, кровь, окажется провален. Видимость эктоплазмы всё сильнее распространялась по низу, и он заорал с этого, не беспокоясь об осторожности о пиках, которых он всё ещё не чувствовал вокруг своей шеи. Чёрт, сколько же может произойти ещё всего нереального, невозможного, без определенности в однозначном отношении к этому! Были ли эти миры произведениями искусства, рукотворными или созданными силой фантазий… или всё же, например, адом уровнем еще ниже, чем преисподняя? Эктоплазменное озеро стало пугать его образом движущегося мерцающего серебряным цветом песка и вязкой жидкостью всё меньше… не это ли самое время отдышаться перед новой смертью, когда это нужно было сделать уже давно? Пока отвлекся на изображение очередной неведомой ему «водицы», чувствовал внутри и среди себя жжение и головокружительное воздействие на голову, что должно было быть знакомо одному из его клонов, когда через препарат и рукоять можно было увеличить до нужного любой предмет или живую материю. Предположительно, он увеличивался в размерах сам, весь… по её велению через переносную машину! Прошло немного времени, когда за эти мгновения боль в голове могла на нет… сменяясь внезапным, слишком неожиданным удовольствием от обволакивания его детородного органа чьим-то внутренним теплом. Наконец он повернул глаза впереди себя, увидев пресс, плечи, крысобеличью морду, груди, и даже антенны на голове той, кто сейчас удерживал его своим телом методом совращения! Опять оскалил зубы, опять возжелал причинить серьезный вред «старой» знакомой, которая была такой для него от силы земную неделю, и всё! Она, пока с её глаз исходили языки белого пламени, а всё её тело было чернее ночи при линейных контурах по всему телу, поднималась ввысь и опускалась обратно к паху, обволакивая собой член и намеренно упираясь об яйца ягодицами. О, снова эта похотливая тварь увеличила его, ожидаемо вместе с членом, намеренно добавив ему ещё больше длины и ширины! Действуя всё быстрее на его члене, она глазами будто приказывала ему самому входить в неё в такт её нарастающему бешеному темпу соития. Не дождавшись реакции, кроме опостылевшей злобы от него к ней, как к злобной суке, которая однажды ответит за всё, не сбавляя темпа фрикций, схватила его лоб. И начала надавливать на него когтями, с чего стала немного капать кровь, дабы силой убедить его, чтобы он её слушался, а иначе, как обычно, будет хуже! Трахаясь и настойчиво, без ослушания, заставляя его подчиниться ей и её космически животной страсти, надавливала ему на лоб всё сильнее, пока он, вначале безуспешно отряхивая с головы режущую его её ладонь, не начал дёргаться… И тут-то стало начинаться то, что лучше бы он терпел её когти, чем то, что скоро вновь лишится не только шеи, но и сохранности своей беличьей морды… ведь эти ебаные пики в ошейнике могли порвать ему все части «лица», такие как щеки, виски, нос и уши, проколов глаза насквозь! Она, всё трахаясь в сидячем положении на нём сверху, продолжала демонстрировать на нём убеждение в необходимости повиновения ей… хотя бы как к той, кто знает выход. Выход оттуда, куда, в первую очередь, привела его именно она с её подопечными — и не за ручку, а наглыми дерганьями, будто запирая за собой двери. Секс как ключ, и растерзание самого себя как путь добиться того, чтобы приспособление к «замку» было только у него… чтобы он имел на это право? Неважно, кто придумал, кто одобрил и как эти страшные иллюзии оказались воплощены настолько реальными даже по атмосфере и высоте несуществующих небес… Пусть эта шлюха получает секс, пока может, когда он даст ей крови, желательно её лично! Да, пока она всё трахалась на нём, открывая длинную пасть с высунутым языком от наслаждения и испуская иные языки пламени из зрачков… пока она всё держала его лоб своими когтями, утончающимися и удлиняющимися, и так, чтобы они протыкали его верхнюю плоть прямо к иллюзорной стене… пленный из последних сил вырвался, несмотря ни на что! Могло показаться, будто он забыл, что порвет себе всю морду этим ошейником… но он перестал думать, будто ему есть что терять. А посему пусть вместе с ним останется хотя бы его жизнь, даже если эти копья вмиг умертвят его, и он не успеет осуществить первое задуманное, что пришло ему в голову… самому жестоко трахнуть эту пошлую, маньячную, сучью блядь! Острие зацепилось за что-то… он двигал свою беличью морду всё дальше к её. Начало рвать щеки и нос… он всё больше верил в том, что теперь оказывается неостановим болевыми порогами, пока они поражали его жуткими порезами вглубь плоти, заставляя кричать в её сторону всё больше. Пусть слышит, пусть меняет своё выражение глаз и губ с того, что он может… и пусть готовит пищевод и желудок, ведь он вновь заставил себя поверить в то, что эта сука вот-вот проглотит не один поток спермы и мочи прямо ей через горло! Разрывая морду вплоть до глаз, что глазницы понемногу оказывались бессильны перед тем, чтобы удерживать хотя бы один глаз на его месте… протягивал сам руку к ней, перед этим резким движением сломав локоть её руки с когтями-лезвиями прижиманием об него обеих своих рук с резким хлопком по нему. Разве от такого самоназванного действия самообороны могло быть то увечье до сломанных суставов, что она от него получила, заорав от боли со слюнями ему на его разораванный лик? Как бы то ни было, ему удалось хоть что-то сломать из её органов тела, на что он не рассчитывал ещё какие-то несколько секунд назад… А теперь, пусть и с почти ослабившим хватку, но оставшимся на месте ошейником, грубо подмял эту сексапильную тварь под себя на «вязкую песочную воду», начиная сам трахать её, как одержимый её любовью к ней! Как к той, которая думала, что её сети неразрушимы… и которая видела, как легко они могли разрушаться одна за одной. Но разве не может быть так, что ей только это и было нужно… что она предвидела и сообразила насчёт того, как его превосходство над ней можно в итоге всё равно обратить в свой триумф! Не била его по истерзанной на шерстяные и кожаные лоскуты роже… не ломала ему руки также, как он разнёс ей ту, что пронзала его насквозь. Вместо этого всего лишь взяв его яйца в ладонь для их массирования, пока вовсю гладила себе клитор другой ладонью. Выдыхая бирюзовый огненный пар из своего рта от наслаждения с полового акта, что он «дарил»… смерть как желая бесконечно растаптывать её тем, чтобы эта стерва и убийца продолжала знать, кто она есть. И что в этом было того, что её необходимо уничтожить без прав на воскрешение. Невозможно и невообразимо… никто бы не стал добровольно или даже при частичном отсутствии выбора стоять на перепутье между поцелуями уста в уста. Множество прочих вещей, бесполезных, рутинных, важных и привлекающих взор — пожалуйста. Но как вообще можно выбирать в отношении поцелуев, когда и с самим половым актом выбор выглядит и чувствуется несколько проще — есть желание ебать вовсю или атмосфера располагает только к светлой романтике при несходящих ярлыках грязности секса как действия. Ведь, как обычно и происходит, стоит женщине начать первой, тем более требовательный, насильственный поцелуй тут же без права выбора у того, к кому она оказывает своё внимание таким путём… ну какой мужчина, мужик или самец, пусть даже его внешнее подобие, сможет устоять или начинать думать перед волшебной влагой слюнок на губах и её поточного выделения внутри ротовой полости! При условии, что не гей, ведь и такой кадр, когда-то до принятия пробовавший со всеми до окончательного итога, может попробовать с девушкой при давнем убеждении в своей ориентации, выставляя между ними двумя это как дружеский жест, а не полное милых мгновений свершение. В то время как наоборот, стоит мужчине засосать женщину в губы, давая тем самым не романтику, но утвердительный ответ, что ей будет некуда и «не выгодно» сбежать от него… он может больно получить по лицу или, к примеру, каблуком по яйцам, тем более если внезапный первый встречный, даже не готовящийся к изнасилованию. Между этими двумя — кто изорвал своё лицо пиками ошейника, но практически вырвался и завалил не только телом, но и членом ту, которая заставляла его жестоко страдать ради результатов своих опытов, иначе всё это назвать затруднительно — прошло не особо много, но достаточно времени для знакомства перед поцелуем. Вот только это знакомство было совсем не в пользу известной, старой как сотворение или эволюция мира, романтике между теми, кто хотел бы оказаться влюблённым друг в друга. Он запомнил её, как извращённое чудовище, пусть однажды, до роковых минут и часов очень желал её любовного внимания… тогда как другого объяснения, как такое, что она разглядела в нём ту самую «золотую жилу», которую так жаждала найти все эти годы, попросту не составляется. Она первая начала целовать его среди этой иллюзии, не только неистово насаживаясь сама, но и также насаживая его тело на свои не поддающиеся трезвой логике ловушки. Это она начала всё случившееся безумие… нет бы не увидеть в нём того самого, позволяя ему своим безразличием и дальше бестолково бродить по землям, занимаясь одним и тем же! Но не он, так другой бедняжка при рабочем члене и сколь угодно готовности набирать одноразовых любовниц пачками за всё время своего существования, разве не так? Вот только это были бы уже не проблемы того, кто сейчас еле дышит сейчас, потому что на него было обращено внимание тех, из обители которых сгинуть, сверкая пятками, не предоставляется возможным. Ещё дышит, хоть и безумно тяжело стоять, и нервы на пределе от того, что с морды продолжала капать кровь, окропляя их обоих и площадь вокруг них… пока взял на себя роль трахающего свою живую игрушку, в то время как от их непомерно хаотичных движений тазом и ногами краснота вовсю размазывалась, окрашивая эту устойчивую эктоплазменную «воду». Как же так получается, что он, засасывая её губы и сильно кусая их, в прямом смысле ебёт до упора, удерживая её руки, чтобы она больше ничего не вытворяла… тогда как эта сексуальная прямоходящая беличья сука действовала только в одном — в углублении этих жестоких, но запредельно страстных поцелуев с его стороны! Чтобы ей нравилось полное смертельного яда в ум и тело насилие над собой, стоит его щедро приправить горячим развратом… Похоже, следует признать предположения, почему эти инопланетянки всё бороздят космос, а не землю среди цивилизации, без учёта того, что это приказ, поручение или равноценный обмен за свободу. При его разорванной морде и её шоковом, но приносящем при наличии нешуточной опаски за свою жизнь нужный экстаз состоянии… они не прекращали целоваться, и при их движениях их паховые области всё продолжали биться друг о друга, как вот-вот готовящиеся разбиться яйца в скорлупе. Без единого странного ощущения, что не только слюни, но и кровь наполняла их уста и полости… всё дошло до ручки, и неужели она будто не предвидела, что насилие над ним повернется и в её сторону? За время пленения он не особо видел эмоции злорадства от неё по отношению к нему… они были словесными и напыщенными в действиях и выражениях по отношению к нему, но не длились каждый раз между обществами их обоих. Но не плевать ли на слова и демонстрации эмоций на мордах, когда дела показывали всё, что не могли передать слова, стоит только начинать недоговаривать или полностью перевирать всё, за что мог бы требоваться спрос без увиливания… Из её длинной пасти исходило пламя восторга от разврата, какой только мог явиться среди прямой жестокости над личностями и телами… пока на её нос и щёки всё лилась струйками кровь с его морды, пока правый глаз едва не вышел из глазницы. Не было похотливой нужды зализывать и грубо мять её обнаженные груди, жадно облизывать бедра у промежности и остервенело гладить пальцами клитор так, чтобы она кончила обильно и много прямо ему на то место, что когда-то сразу давало понять, что он — мелкий саблезубый крысобел с пепельно-серого цвета шубкой. Не то же самое она вытворила с ним при его недвижимости из-за связывания? Или так ли неважно то, что было, ведь важнее настоящее, особенно при грани между жизнью и смертью, что стало очередным случаем за такими же другими и после него… а не тем, чего бы никогда не захотелось испытать, и где после конца не может быть ничего, кроме смерти несчастного. Он стал замедляться, будто еле просовывая член в вагину, будто она вдруг оказалась слишком узка для искусственной смачной толщины. Допустил это, ещё не обретая понимания в том, почему так происходит, ведь он буквально изливался желанием, как семенем из члена, что уже точно могло произойти, не прекращать трахать ту, что уничтожила в нём всё «человеческое» и адекватное. Прервал поцелуй, больно шлепая по рукам этой инопланетной распутной бляди, и кто бы знал заранее, что параллельно убийце душ тоже! Хлестал её своими ладонями по её, стоило ей всё продолжать пытаться оставаться в «исходном» положении, пока бы он дальше её держал, целовал и трахал. Пусть осознает, что иногда смена роли хозяина положения и господства над рабами имеет свойство меняться на полностью противоположное… ведь кто был никем, может стать всем. Остановился, пригляделся вокруг, видел то, что не лечило его умственные внутренности, а несло только холод и озноб. Вследствие чего больно сжал её шею, продолжая ударять её по рукам и ногам, чтобы она никак не смогла предпринять попытки высвободиться из его насилия над ней самой. Близко подведя окровавленную беличью рожу, ещё и заметив, что левая сабля была отломана… заорал на неё, на сколько ещё хватало сил, почти затопляя её глаза и пасть смешением крови и слюней. Она же не воротила мордой, чтобы отряхивать от себя этот чертовски отвратительный коктейль жизнедеятельности, где острые, как те же самые копья, зубы сменились на привычные, беличьи… вновь, сука, придвигая губы для поцелуев! И пытаясь самой, при лежачем положении, насаживаться на не вышедший из неё полностью хер. Но, ударив ладонью по ним, как закончил орать и не ошибся с тем, что видел оставшиеся на месте колья вместо её пальцев, отломил один, указательный, при его большой длине. Не обращая внимания теперь уже на её вопли от сломанного пальца, как какой-то палки, как только отломив, с большими усилиями вдохнул и выдохнул, с чего образовался пар. После чего выколол себе оставшийся целым и на месте рабочий большой беличий глаз… чтобы больше не видеть «любезно устроенную» ему слишком осязаемую чужую реальность. Колол, на удивление успешно пытаясь не обращать внимание на очевидную адскую боль, с которой бы любой уже, как логично чувствительный к тому, стоит глазу оказаться ослеплённым инородным предметом, держал бы его, как что-то в руке, не отпуская до тех пор, пока боль не утихнет. Услышав некоторый хлопок, продолжал вонзать остриё среди глазницы, будто трахая самого себя тем, что бы никак не привнесло сексуального удовлетворения. Или пытаясь попасть ключом в замок, если бы примитивным умом знал, что значат эти две вещи. Это действие обрело символический смысл, пока он не сразу составил такой вывод, больше не желая терпеть мучения теперь ещё и от кучи параллельных миров в одной цепочке… когда и она вдруг начинала пытаться остановить его. Приложив немного усилий для рассеивания своей дымки в уме, что частично побуждала её к вытворению всех совершенных ею над ним сексуальных вещей, не на пустом месте обязательно идущих об руку с насилием. Но нет, спустя пять ударов подручным «ножом» в глаз… он при последних надрывных вздохах, пока плевался кровью и частички кожи с шубкой всё ещё падали вниз, осознал, что так он больше не будет видеть ничего того, что дарит в его сторону только боль. А раз ослеп, то как мог будто видеть предполагаемые касания её рук с намерениями убедить его завязать протыкать уже практически пустое место вместе обоих больших глаз, чтобы хлестать её ладони, не желая чувствовать ни единого её прикосновения не только как страстной женщины. Уже точно не помнил, и уж теперь точно не мог наблюдать, но легко чувствовать, находился ли внутри этой синтетической, сейчас чем только не измазанной от его «милости» к ней горячей мрази его член. Его он тоже не собирался оставлять в ней, как и ту самую первую симпатию, стоило ему первый раз увидеть её, что побуждало сердце гореть и убедить её потрахаться с ним по любви при пребывании в сладких грёзах, даже если они ложны и не имеют за собой основания, кроме взаимной животной страсти. В знак мести ей, и своего освобождения, полностью отрезал вместе с яйцами и его тоже, сильно надувая щеки и продолжая сильнее харкать на «водный» пол. Не кричал, хотя с отрезания члена самому себе, без наркоза и прямыми действиями, точно бы завопил так, что заложило бы уши у любого, кто бы находился рядом! Пусть с этого момента он целенаправленно лишил себя и её двух вещей, которые были важны для него, чтобы больше не испытывать страданий, которым бы не было конца… Ну с какой стати сексуальная инопланетянка невесть каким образом не создала мир, где только ласковый свет и приятные виды? Или на крайний случай, где тоже много хорошего — полное возбуждения разврата и похоти место, в их неограниченном свершении между двумя сердцами либо постоянно пополняющейся новыми лицами совершающейся оргии. И этот мир со своей атмосферой, пусть вызывает и побуждает лишь к одному, но тоже максимально чудесен с его побуждением остаться здесь навечно… а не те образы и не та вынужденность, что всё больше развивало желание не просто умереть, но покончить с собой самым жестоким образом! Итог стал понятен, и оказался закономерен — он отнял у себя возможность вынужденно разглядывать всё то, что делало ему больно, сделав лишение видимости и чувства боли самым важным его желанием за последнее время. Так теперь и она пусть перетерпит то же, что и он, больше не получая внутрь себя его висевший источник замечательного удовольствия, ставший куском мяса… Он бы вынул его перед тем, как резать до основания, но предположил, что она с ужасом оценит конец возбуждения с полового акта, даже если отрезанный орган останется в ней внутри… наполовину висеть среди стенок, но с отрезанной части продолжит капать кровь. Да, он сделал дело, отняв у себя и у неё то, что освободило его и заставит мучиться уже теперь её… но не заметив, как она положила ладонь ему на плечо, судя по всему, не намереваясь каким-то образом скрутить его, он задышал в её сторону, стоило ему почувствовать это. Покуда вслед за этим пошло качание головой, что он уже не мог видеть от того, что хотел этого… как и разочарование в голосе, а также цоканье, где только ей одной известно то, что за эмоцию оно означает. Ох и видел бы он сейчас переполненную сожаления о бесконечной грубой ебле, даже если в ней не было места той любви, по которой всегда охота испытывать жажду… окончательно разочарованную, но всё ещё надменную рожу! Но разве и не от этого он тоже захотел избавиться, чтобы больше не видеть гордыни за то, что и ему, как думающему существу, ни за что не понять? «Ты не справился… Ай-яй-яй, ты поддался тому, что тебя обожают только за твою прочность». Я буду чувствовать только одно, дорогая моя вырожденка… Что моя кровь во мне, которую ты ещё не успела испустить, Будет течь дальше, но с целью стереть окатившую ненависть. Моя плоть обуяна болью из-за тебя, красивая тварь… Есть ли повод простить тебя… ведаешь ли, что творишь?