И мы сгорим в этом свете

Бомгю ненавидел тишину. Она была слишком громкой. В ней начинали звенеть чужие голоса: отца, читающего проповедь за воскресным ужином, матери, вздыхающей над фотографиями его старшего брата — «правильного» сына, и свой собственный, шепчущий в три часа ночи: «Ты неправильный. Ты сломанный. Ты — грех». Поэтому по ночам Бомгю включал музыку. Он надевал наушники и выходил на балкон своей квартиры на двадцать первом этаже. Внизу город светился тысячами окон, и Бомгю всегда казалось, что за каждым из них — чужая, правильная жизнь. А его жизнь начиналась только тогда, когда он снимал наушники и выходил в этот город. Туда, где горели неоновые вывески клубов, где можно было раствориться в дыме и басах и на несколько часов перестать быть «сыном пастора». В тот вечер он шел по знакомому маршруту. Район клубов, где запах дешевого алкоголя смешивался с дорогим парфюмом. Бомгю толкнул тяжелую дверь «Abyss» — места, куда его брат постеснялся бы даже зайти, и сразу же попал в другой мир. Музыка била по вискам. Люди двигались в такт, тела сплетались в причудливом танце. Бомгю заказал виски, просто чтобы держать что-то в руке. Он не любил напиваться — пьяный он становился слишком честным. — Ты здесь новенький. Голос раздался прямо над ухом. Бомгю вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стоял парень. Высокий, с острыми чертами лица и тяжелым, пронизывающим взглядом. В его глазах плясали отблески красных софитов, из-за чего казалось, что они горят. — Я… — Бомгю запнулся. — Я здесь был. — Я бы запомнил, — усмехнулся парень, и в этой усмешке было что-то хищное. — Чхве Енджун. Он протянул руку. Бомгю, сам не зная почему, пожал её. Ладонь у Енджуна была горячей. — Бомгю, — выдохнул он, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это было похоже на страх. Или на предвкушение. Енджун не отпускал его руку. — Бомгю, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Ты похож на того, кто ищет свет, но почему-то всегда оказывается в темноте. Сердце Бомгю пропустило удар. Эти слова были слишком точными. Слишком правильными. Он попытался выдернуть руку, но Енджун держал крепко. — Пойдем, — сказал он. Это не было вопросом. И Бомгю пошел. Енджун привел его не в клуб и не в бар. Он привел его на крышу. Старую, заброшенную крышу многоэтажки, с которой открывался вид на весь город. Здесь было тихо, и Бомгю вдруг понял, что эта тишина не пугает его. — Я часто сюда прихожу, — сказал Енджун, усаживаясь на бетонный бортик. Свесив ноги вниз, он похлопал по месту рядом с собой. — Садись. Не бойся. — Я не боюсь высоты, — буркнул Бомгю, но сел. Ближе, чем следовало бы. — А чего ты боишься? Вопрос прозвучал неожиданно. Бомгю повернул голову и встретился с этим взглядом. Енджун смотрел на него не мигая, и казалось, видел насквозь. — Себя, — честно ответил Бомгю. С этим незнакомцем почему-то не хотелось врать. Енджун улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Это самый страшный страх. Я тоже его боюсь. Они сидели молча, глядя на огни города. Потом Енджун закурил. Бомгю не курил, но когда Енджун протянул ему сигарету, взял. Затянулся, закашлялся. Енджун засмеялся — легко, искренне. — Привыкнешь. Ко всему привыкаешь. — Даже к боли? — спросил Бомгю. Енджун перестал смеяться. Он внимательно посмотрел на Бомгю, а потом сделал то, чего Бомгю совсем не ожидал. Он потянулся и провел большим пальцем по его нижней губе, стирая несуществующую пыльцу. — К боли не привыкают, — тихо сказал Енджун. — К ней прикипают. Начинают её искать. Потому что когда больно — чувствуешь, что жив. Его рука замерла на щеке Бомгю. Теплая, шершавая ладонь. Бомгю замер. Он знал, что должен отстраниться. Что это неправильно. Что отец сказал бы… Но отца здесь не было. — Можно? — спросил Енджун, и в этом вопросе не было хищной насмешки. Только просьба. Бомгю кивнул. Поцелуй был легким. Почти невесомым. Просто касание губ. Но когда Енджун отстранился, Бомгю почувствовал, как внутри что-то обрывается. И тут же — как загорается. — Я… — начал он. — Не надо, — перебил Енджун. — Не говори ничего. Просто будь здесь. Со мной. Они просидели на крыше до рассвета. Когда небо на востоке начало светлеть, Енджун поднялся. — Мне пора. Увидимся? Бомгю хотел сказать «нет». Хотел убежать, забыть, стереть этот вечер из памяти. Вместо этого он спросил: — Когда? Енджун усмехнулся той самой хищной усмешкой. — Завтра. В «Abyss». Я буду ждать. Он ушел, а Бомгю остался сидеть на крыше. Взошло солнце. Теплые лучи коснулись его лица, но Бомгю почему-то стало холодно. Он вспомнил строчку из старого псалма: «Если я скажу: „пусть тьма скроет меня“, но и тьма не затменится от Тебя, и ночь светла, как день». «Господи, — подумал Бомгю, глядя на восход, — я люблю этот свет. Но сейчас мне нужна ночь. Потому что только в темноте я могу быть собой». Их встречи стали ритуалом. Каждую ночь Бомгю сбегал из своей стерильно-чистой квартиры, похожей на музей правильной жизни, и нырял в объятия Енджуна. Они встречались в клубе, поднимались на крышу, гуляли по пустым ночным улицам, пока город спал. А иногда Енджун просто приезжал к нему и они сидели в машине, слушая музыку и почти не разговаривая. Бомгю не знал, где живет Енджун, чем он занимается днем, есть ли у него кто-то еще. Он не спрашивал. Ему казалось, что если он начнет задавать вопросы, хрупкая реальность их ночного мира рассыплется. Енджун был активен в их зарождающихся отношениях. Он всегда делал первый шаг: первым касался, первым целовал, первым переплетал их пальцы. Бомгю только отвечал. Робко, неумело, но так отчаянно, что у Енджуна каждый раз перехватывало дыхание. Однажды ночью Енджун привез его к себе. Это была небольшая студия в старом районе. Минималистичная, почти пустая, но в ней чувствовался он — запах табака, деревянные четки на стене, разбросанные листы с набросками. — Ты рисуешь? — удивился Бомгю, рассматривая эскизы. Там были лица, искаженные болью или экстазом, переплетенные тела, города, охваченные пламенем. — Пытаюсь, — Енджун подошел сзади и обнял его за талию, уткнувшись носом в макушку. — Ты пахнешь… как рассвет. — Рассвет не пахнет, — выдохнул Бомгю. — Пахнет. Тобой. Бомгю развернулся в его руках. Енджун смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько нежности, что у Бомгю защипало в глазах. — Я боюсь, — прошептал он. — Знаю. — Я боюсь, что это грех. Что Бог видит. Что я не смогу остановиться. — А ты хочешь останавливаться? Бомгю покачал головой. Слезы потекли по щекам. Енджун стер их большими пальцами. — Тогда не надо, — сказал он. — Не надо думать о Боге. Думай обо мне. Думай о нас. Думай о том, как сильно я хочу тебя. Это было первое утро, которое Бомгю провел не дома. Он проснулся в чужой постели, в чужих руках, и впервые за долгое время не почувствовал привычного укола вины. Енджун спал, разметавшись на простынях, и Бомгю смотрел на него, запоминая каждую черточку. Шрам над бровью. Родинку на шее. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы. — Ты пялишься, — хриплым со сна голосом пробормотал Енджун, не открывая глаз. — Ты красивый. Енджун улыбнулся, приоткрыл один глаз. — Ты тоже. Иди сюда. Он притянул Бомгю обратно в объятия. За окном шумел город, начинался новый день, а они лежали, переплетясь ногами, и Бомгю чувствовал, как тяжесть, которую он тащил всю жизнь, потихоньку отпускает. — Оставайся, — прошептал Енджун. — Всегда. Бомгю прижался щекой к его груди, слушая ровный стук сердца. — Я не могу. У меня семья. Работа. Отец… — К черту отца. Оставайся со мной. И Бомгю остался. На день. На два. На неделю. Месяц пролетел как один миг. Бомгю почти не появлялся в своей квартире. Он брал сменную одежду у Енджуна, носил его футболки, спал на его подушке. Они стали единым целым. Енджун был терпелив и нежен, но в постели — властен и страстен. Он брал Бомгю так, словно тот был самым дорогим сокровищем в мире, и Бомгю отдавался этому чувству без остатка. Но идиллия не могла длиться вечно. Все рухнуло в одно воскресное утро. Бомгю приехал домой, чтобы забрать кое-какие вещи. Он думал, что родителей нет — они всегда были в церкви по воскресеньям. Но отец стоял на пороге его комнаты. Бомгю замер с футболкой Енджуна в руках. На вороте, если присмотреться, можно было заметить следы его помады — Бомгю пользовался гигиеничкой, но Енджун любил оставлять метки. — Где ты был? — голос отца был тихим. Слишком тихим. Это было хуже крика. — Я… у друзей. — У каких друзей? Ты не брал трубку неделю. Твоя мать с ума сходит. А ты приходишь с… — отец брезгливо поморщился, глядя на футболку, — с чужой вещью. — Пап, я… — Не смей! Отец шагнул вперед, и Бомгю невольно отшатнулся. Он не бил его никогда. Но сейчас в глазах отца горел такой гнев, что Бомгю стало страшно. — Ты думаешь, я не знаю? — прошипел отец. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на парней? Как шарахаешься от девушек? Я молился за тебя. Годами молился! А ты… ты продал душу дьяволу! — Я никому не продавал душу! — выкрикнул Бомгю, и этот крик прозвучал как гром среди ясного неба. — Я просто… я люблю его! Повисла тишина. Отец побелел так, что Бомгю испугался, не хватит ли его удар. — Убирайся, — выдохнул отец. — Ты мне больше не сын. Убирайся из моего дома и не смей приближаться к матери. Ты опозорил нашу семью. Ты — грех, который я не намерен терпеть под своей крышей. Бомгю вылетел из дома, сжимая в руках футболку Енджуна. Слезы застилали глаза, он ничего не видел, просто бежал, пока не оказался у дверей студии. Енджун открыл не сразу. Он был бледен и взъерошен. — Бомгю? Что случилось? — Он выгнал меня, — выдохнул Бомгю. — Отец. Он сказал, что я больше не его сын. Что я грех. Что я… Он не договорил. Енджун втащил его в комнату и прижал к себе так крепко, что затрещали кости. — Тш-ш-ш, — шептал он, гладя Бомгю по спине. — Я здесь. Я с тобой. Ты не один. — Но он прав, — всхлипывал Бомгю. — Я грех. Я неправильный. Я… — Замолчи, — Енджун отстранился и взял его лицо в ладони. — Слушай меня. Ты не грех. Ты самый прекрасный человек, которого я встречал. Ты — мой свет в этой чертовой темноте. И я не отдам тебя никому, слышишь? Даже твоему Богу. Бомгю смотрел в его горящие глаза и тонул. Тонул в этой одержимости, в этой безумной любви, которая горела ярче любого света. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я так сильно тебя люблю, что это причиняет боль. Енджун улыбнулся. Странно. Обреченно. — Тогда мы сгорим вместе, — сказал он. — Потому что эта любовь — наше проклятие. И наше спасение. Недели после разрыва с семьей были самыми тяжелыми в жизни Бомгю. Он не спал. Ему снились кошмары: отец с горящими глазами, мать, отворачивающаяся от него, пустая церковь, где вместо алтаря — черная пустота. Он просыпался с криком, и Енджун каждый раз был рядом. Успокаивал, баюкал, целовал мокрые от слез глаза. — Это пройдет, — говорил он. — Боль притупится. — А если нет? — спрашивал Бомгю. — Значит, я буду носить её с тобой. Но Енджун тоже менялся. Он становился мрачнее, замкнутее. Часто уходил куда-то по ночам, возвращался под утро с запахом чужого парфюма. Бомгю замечал, но молчал. Боялся спросить. Боялся разрушить то хрупкое, что у них было. Однажды ночью он проснулся от того, что Енджуна не было рядом. В комнате горел свет. Бомгю встал и нашел его на кухне. Енджун сидел за столом с бутылкой виски и смотрел в одну точку. — Что случилось? — тихо спросил Бомгю, садясь напротив. Енджун поднял на него глаза. Они были пустыми. Мертвыми. — Я не говорил тебе, — начал он. Голос хриплый, сломанный. — Я не говорил, почему я один. Почему у меня никого нет. Бомгю молчал, давая ему выговориться. — У меня был парень. До тебя. Мы жили вместе. Я любил его. Думал, что навсегда. Он сделал большой глоток виски. — А потом его не стало. Автомобильная авария. По пьяни. Он был за рулем. Я сидел рядом. Я выжил. А он — нет. Тишина повисла в комнате, густая, как смола. — Я виню себя, — продолжал Енджун. — Каждый день. Каждую ночь. Я думаю, если бы я не дал ему ключи, если бы остановил, если бы… — Енджун, — Бомгю протянул руку и накрыл его ладонь своей. — Это не твоя вина. — Моя, — Енджун выдернул руку. — И я боюсь, Бомгю. Я боюсь, что это проклятие. Что все, кого я люблю, уходят. Что и ты уйдешь. Бомгю встал, обошел стол и сел Енджуну на колени, обвивая его шею руками. — Я никуда не уйду, — твердо сказал он. — Слышишь? Я здесь. Я с тобой. И я не боюсь твоего проклятия. Енджун обхватил его за талию и уткнулся лицом в грудь. Плечи его затряслись. Бомгю гладил его по голове, чувствуя, как чужая боль смешивается с его собственной. — Мы справимся, — шептал он. — Вместе. Только вместе. В ту ночь они не спали. Они говорили. Впервые говорили по-настоящему, без масок и недомолвок. О страхах, о прошлом, о будущем, которого они оба боялись, но хотели построить. А под утро, когда за окном занялся рассвет, Енджун посмотрел на Бомгю и сказал: — Я люблю тебя. Так, как не любил никого. И это меня пугает. Потому что если я тебя потеряю, я не выживу. — Не потеряешь, — ответил Бомгю. — Обещаю. --- Глава 5. Испытание светом Прошло еще два месяца. Бомгю нашел работу — в небольшом кафе недалеко от студии Енджуна. Хозяин, пожилой кореец, не задавал лишних вопросов, просто платил за смены. Денег хватало на еду и иногда на то, чтобы купить Енджуну новые краски, когда те заканчивались. Енджун рисовал много. Теперь на его полотнах не было боли — только свет. Только Бомгю. Спящий, смеющийся, читающий книгу, задумчиво глядящий в окно. Каждый штрих дышал любовью. — Ты сделал из меня музу, — смеялся Бомгю, рассматривая очередной портрет. — Ты и есть муза, — серьезно отвечал Енджун. — Моя единственная муза. Но призраки прошлого не отпускали. Однажды вечером в кафе, где работал Бомгю, вошла женщина. Бомгю узнал её не сразу. А когда узнал — сердце ухнуло в пятки. Мама. Она постарела. Сильно. Под глазами залегли тени, волосы тронула седина. — Сынок, — выдохнула она, глядя на него с порога. — Мама… — Бомгю вышел из-за стойки, не зная, что делать. Обнять? Упасть на колени? — Я искала тебя, — сказала она. — Твой отец… он не знает. Я не сказала ему. Но я не могла больше. Ты мой сын. Всегда им был. И всегда будешь. Бомгю шагнул к ней, и они обнялись. Плакали оба. Посетители кафе смотрели на них с недоумением, но Бомгю было все равно. — Я люблю его, мама, — прошептал он. — Очень сильно. — Я знаю, — ответила она. — Я видела вас однажды. Издали. Ты так смотрел на него… так смотрела я на твоего отца когда-то. Я поняла тогда, что это не грех. Это любовь. Они проговорили весь вечер. Мама рассказала, что отец смягчился, что скучает, но гордость не позволяет ему сделать первый шаг. Что она молится за них обоих — за Бомгю и за "того высокого мальчика". — Приведи его, — попросила она на прощание. — Когда будете готовы. Я хочу познакомиться с человеком, который сделал моего сына счастливым. Бомгю вернулся домой на крыльях. Енджун ждал его с ужином. — У меня сегодня был разговор с мамой, — выдохнул Бомгю, падая на диван. Енджун напрягся. — И как? — Она хочет познакомиться с тобой. Сказала, что если я счастлив, то она — за нас. Повисла пауза. А потом Енджун улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Бомгю подкашивались колени — искренней, теплой, полной света. — Значит, пора, — сказал он. — Познакомить парня с родителями. Кто бы мог подумать. Они рассмеялись, обнялись, и Бомгю почувствовал, как тяжесть, терзавшая его всю жизнь, наконец-то отпускает. Они стояли на той самой крыше, где все началось полгода назад. Город внизу сиял огнями. Небо было чистым, звездным. Бомгю облокотился на перила, Енджун стоял сзади, обнимая его за талию и положив подбородок на плечо. — Помнишь, ты спросил меня, чего я боюсь? — тихо сказал Бомгю. — Помню. Ты ответил: себя. — Я больше не боюсь. Потому что рядом с тобой я стал собой. Тем, кем всегда должен был быть. Енджун поцеловал его в висок. — Я тоже перестал бояться, — признался он. — Раньше мне казалось, что если я полюблю, то потеряю. Что проклятие снова сработает. Но ты остался. Ты прошел через все это и остался. Бомгю развернулся в его руках лицом к лицу. В глазах Енджуна отражались огни города, и Бомгю вдруг понял, что смотрит в них, как в зеркало. — Знаешь, о чем эта песня? — спросил он. — "Daylight", которую я постоянно слушал тогда. Енджун покачал головой. — О том, как любить то, что тебя разрушает. О борьбе между светом и тьмой. Я думал, что моя тьма — это ты. Что наши отношения — это грех, за который меня накажут. — А теперь? — А теперь я знаю, — Бомгю улыбнулся и прикоснулся губами к его губам. Легко, почти невесомо. — Ты — не моя тьма. Ты — мой свет. Единственный, кто смог разогнать тени. Енджун обхватил его лицо ладонями и поцеловал уже по-настоящему. Долго, глубоко, отдавая всю нежность, на которую был способен. — Я люблю тебя, Чхве Бомгю, — прошептал он в перерыве между поцелуями. — И я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Всегда.