Эхо бездонной урны

На величественных храмовых стенах, возвышаясь над медленно пробуждающимся Уруком, застыла болезненная фигура старца. Энмер Калду, первый после погибшего царя и последней после него, стоял, опираясь на посох, слабыми глазами пытаясь различить поднятые над темнеющей линией горизонта штандарты. Приближаясь, они обрастали тёмными пятнами неумолимо бредущей к городу толпы. Когда предрассветные лучи окрасили улицы ярко-алыми румянами, штандарты проникли через массивные врата, украшенные исполинскими рельефами Ану. Тот же час артериальные улочки заполнились народом, и как кровь, прилившая к усталому лицу Энмера, направились в самое сердце Урука — Белый храм. На паперти, ведомая людьми в бронзовых шлемах и заплатанных туниках, толпа остановилась. Энмер поднял ладонь в величественном жесте, и столько силы ощущалось в этом движение, столько власти, что волнения разом стихли. Повисла тишина. Тогда Энмер спросил: — Я Энмер Калду, энси Урука спрашиваю: кто вы, явившиеся на рассвете нового дня? Из толпы вышел широкоплечий мужчина, — его обнажённый торс испещряли свежие рубцы, едва прикрытые кожаной перевязью, — и отвечал, повышая голос: — Я Шу-Антар, тень богов на земле, несущий их непреклонную волю, — он поклонился в сторону рельефа Ану, и продолжил, чётко выговаривая каждое слово: — вернулся в Урук, чтобы заявить: Лагаш пал! Толпа за его спиной взорвалась громким ликованием, а сам он бросился по ступеням в храм, и через несколько мгновений оказался на стене, рядом с Энмером. Они тепло обнялись. Уже после ритуальных приношений, когда захваченные в Лагаше рабы прошли процедуру подсчёта, после раздачи награбленного золота и женщин доблестным воителям Урука — вечером уходящего дня, Антар и Энмер встретились в кабинете энси. Косые лучи тлеющего солнца, проникали сквозь занавешенную материю балкона, окрашивая кабинет янтарным светом. В воздух висел привычный запах благовоний. Антар сменил воинское облачение на повседневную тунику, и застыл перед покровителем с деревянным ларцом. Его уродливое лицо — слепок богини войны, написанное шрамами сотни столкновений — светилось довольствием, и собачьи глаза с глубокой преданностью смотрели на Энмера. — Что ты принёс мне, дорогой Антар? — Ласково спросил Энмер, наиграно всплеснув руками. — Символ нашей победы, и доказательство падения Лагаша. Вот это, — Антар поставил ларец на стол перед Энмером, — мы нашли в царских покоях. — Покоях Намтара?.. — Да, покоях Намтара. И Антар рассказал, как покончил с царём Лагаша, застигнув того в покоях. Они схватились как два разъярённых льва. После чего открыл ларец. Внутри находилась маленькая урна. Выполненная из чёрного блестящего обсидиана, покрытого по бокам гравировкой переплетённых змей, она переливалась притягательным свечением. На узком горле замечалась неразборчивая клинопись. Улыбка растаяла на лице Энмера. Растерявшись, Антар поспешил закрыть ларец. — Это не голова Намтара. — Холодно констатировал Энмер. — От его головы мало что осталось, дорогой энси. — Поник Антар. — Клянусь стенами Белого храма я убил его! Убил этими руками! — Ты не первый, кто говорит эти слова, Антар. — Но я последний от кого ты их услышишь, Энмер. До поздней ночи, Антар рассказывал о своей расправе над царём Лагаша, упоминая каждую мелочь их поединка. Энмера интересовало всё, и обо всём он переспрашивал дважды, а когда верный воин заканчивал рассказ, уточнял детали. Сколько раз, он слышал истории о гибели Намтара, одна другой краше, и столько же раз, богопротивный царь восставал из мёртвых, бесчинствуя на руслах Еврата. Но в этот раз, всё иначе: его застигли в личных покоях, а весть о победе, принёс избранник богов — единственный человек во всём Уруке, чьё слово было прочнее железа, и никогда не ставилось под сомнения. — Не пойми меня неправильно, друг мой, — устало выдохнул Энмер; насыщенный событиями день, утомил старца, — голова Намтара лишь формальность. Мы хотели отправить её вавилонскому царю, вместе с подношением, как знак того, что во всём Междуречье у него, не осталось больше союзников. Ему придётся заключить союз с Уруком, а значит, и поделится землями. — Клянусь энси: в Лагаше не осталось никого, кто мог бы препятствовать твоим планам. Мы забрали выживших жителей, а остальные разделили судьбу своего богопротивного царя. Наконец Энмер позволил себя убедить в гибели Намтара. Всё, — от способа убийства, до ропота в рядах врагов, — указывало на безвозвратную гибель царя Лагаша. История Антара подняла ему настроения. Отпустив верного воина на заслуженный отдых, он принялся за подданный им подарок, представляя, как представлял множество раз прежде, что сжимает голову Намтара, а не холодный обсидиан. Взвешивая урну в руке, Энмер неожиданно для себя осознал, что она потяжелела, а горлышко покрыла заметная влага. Изнутри повеяло сладким запахом разложения, быстро сменившимся кладбищенским смрадом — вонью раскопанной могилы. От отвращения, Энмер не смог сдержать стона. Он уже было решил закупорить горлышко, когда изнутри заструился сизый дымок, стекая по краям урны, и пробуждая своим эфемерным прикосновением оставленных клинописью змей. В слабом лунном свете, змейки зашевелись тельцами, складываясь в новый символ. Зашелестел шёпот, неразборчивыми словами облекая кабинет и самого энси, заполоняя своим существом пространство вокруг. Охваченный благоговейным любопытством, Энмер вновь коснулся урны, осторожно приник глазом к горлышку, и увидел то, что не должен был видеть ни один смертный. Урук тем временем праздновал победу. Дни сменялись чередой бесконечных празднеств. По случаю триумфа, жрецы кормили нищих мясом, а первым жителям, отправляли священные шкуры. Во всём городе приносились жертвы великим богам, укрепивших руку Антара в сражении против Намтара, — истории о гибели Лагашского царя пересказывались из питейной в питейную, — а самому Антару, ставшего вестником их воли, предрекали титул кишы всего Двуречья. Вино смешивалось с кровью заколотых быков, беспрерывно струясь по ступеням Белого храма. Величественная статуя Ану, обращённая на своего рельефного двойника, скалилась в улыбке, и стоя перед зиккуратом, можно было представить, будто это сам бог изливает нектар из своих чресл, орошая благоговейную толпу священным нектаром. Вопреки обыкновению, обрядом закалывания руководил лично Энмер. Каждого приведённого быка, он клеймил именем заклятого врага, и стоило жертвенному кинжалу вонзится в разгорячённую плоть животного, громко восклицал: «Намтар мёртв! ». «Намтар мёртв! » — вторила толпа. Ужасный вид обретал энси в минуты ритуалов. Обагренный кровью с макушки до пят, он возвышался над толпой в горячем возбуждении. Что-то безумное появлялось в его глазах. Что-то угрожающее пролегало на горбинке, каждый раз, когда лезвие очерчивало над мёртвым животным таинственный знак. Что он означает? Чему служит? Однажды Антар осторожно спросил об этом. Энмер отмахнулся. После триумфа, он совсем изменился, стал скрытным и раздражённым. Те немногие, кто вступал в близкие сношения с энси, оправдывали это поведения возрастом. «Старику много лет — говорили они — проявите к нему снисхождение». В холодных коридорах Белого храма, только об этом и говорили. Это стало первой темой после Лагаша. Каждый жрец осознавал значения этих слов, но никто не решался развивать мысль. Не столько из-за уважения к Энмеру, — уважение близких людей, обозначалось в молчании, — сколько из-за страха попасть в немилость, ведь пока он занимает пост энси, и отдаёт приказания, становилось опасно перечить ему. Тем более, Энмер никого не слушал. Часто его замечали бродящим по засаженным пальмами террасам, безмолвно бормочущим себе под нос, или сидящим на скамье в отупелом созерцании городской жизни. Он перестал принимать друзей, стал реже появляться дома, но обязанности главного жреца продолжал выполнять с беспрекословной дотошностью. Когда выделенные для жертвенных приношений быки закончились, Энмер отдал приказания подготовить захваченных рабов. Это становилось против привычного положения, но ему не посмели возразить под страхом разгневать богов, и ритуалы возобновились, с тем лишь отличием, что проводились они в глубоком подземелье под Белым храмом, лично Энмером и двумя доверенными слугами, такими же загадочными, как и дело, что они выполняли. Не единожды, проходя мимо спуска в подземелья, жрецы слышали два слова, произнесённых громким, нечеловеческим криком: «Намтар мёртв! ». И слова эти, разносились по всему Уруку шёпотом тысячи безмолвных черепков, висящих в городских домах, завывали на площади вместе с холодным ночным ветром — слова эти, сам голос энси, чертились крючковатыми пальцами демонов на плоти неповинных, стенающих в крытых загонах для рабов, на подступе каменоломни. Урук засыпал и просыпался, сеял и пожинал, а Энмер, изменившись до неузнаваемости, стал проводить ночи в своём кабинете. Так происходило уже несколько оборотов луны, так произошло и сегодня. Убедившись, что ему никто не помешает, Энмер занял рабочий стол энси. Прежде чем возвращаться в кабинет, он намеренно отослал слуг из Белого храма, и проверил, чтобы ни один жрец не оставался в его стенах после наступления темноты. После чего, водрузил на стол урну. Принести её сюда, стоило немалых трудов — она стала невероятно тяжёлой, а привычно холодящий пальцы обсидиан, отныне приятно покалывал подушечки, и вибрируя, проносил тепло по всему телу. Сделав глубокий вдох, Энмер прислонил глаз к горлышку. Медленно, темнота оживала перед взором энси, заманивая его сознание на булькающую глубину, где чьи-то пальцы, лепили из податливого мрака бесконечно длинный спуск вниз. Словно в длительном падении, взор Энмера соскальзывал всё глубже, замечая на периферии бледные отголоски чужих лиц, женских и мужских — лиц, покрытых пылью забвения, разложенных прикосновением веков и ещё совсем свежих, взирающих на чужака с сардоническими ухмылками... В лёгких начало покалывать, — густой сизый дымок, поваливший через горлышко, щипал глаза, и забивался в ноздри, — но Энмер заставил себя продолжить наблюдение.... Там, на дне, его взору открылись две фигуры: женщина, чьи волосы струились самим мраком, как бы устилая внутренности урны, а глаза напоминали расколотый алый плод, восседающая на мужчине, и стенающий под ней мужчина, отчаянно желающий избавиться от душащей страсти кровожадной пленительницы. Слеза Энмера соскользнула на его лицо, и омывая от чернильной сажи, струясь по жестокому перекошенному в боли профилю, открыла свой лик. Одна его сторона принадлежала царю Лагаша — Намтару, другая — ему, первому после погибшего царя и последнему после него — Энмеру. Безмолвный крик энси, застывший на его широко распахнутых устах, пронесся по улицам Урука, забиваясь в тёмные подворотни, и сжимая леденящим ужасом сердца каждого, кому довелось услышать — крик этот, разбил незримым прикосновением освящённые черепа быков в домах знати, и глазницы маленьких черепков, висящие над дверьми простых горожан, покрылись тёмным налётом, словно сажей. Наутро Энмер пропал. Напрасно рыскали жрецы в поисках уважаемого энси, без толку бегал Антар по всему городу, выезжал за пределы в поисках дорого друга. Он исчез, оставив вещи. Пропала лишь урна, которую старец неустанно таскал с собой в наплечной сумме. Одни утверждали, что Энмер совсем тронулся рассудком, и сбежал, повинуясь неизвестным душевным порывам. Другие говорили, что сам Ану, отправил его в паломничество. Но как далеко сумел бы уйти старец, пешком, без припасов и воды? Это казалось немыслимым, и Антар отмёл эти предположения. Убедившись, что Энмера нет в городе, обыскав каждый дом и опросив каждую семью, Антар вспомнил про подземелье. Снаряжённый отряд, состоящий не только из воинов, но и из жрецов, предводительствуемый первым воином Урука, спустился в глубины Белого храма, и ещё глубже, туда, где хоронили первых царей, но обнаружили лишь покрытые пылью каменные ложа и распятые на них искалеченные тела, на каждом из которых замечались неровные надписи, выведенные на плоти ножом: Намтар мёртв, или Намтар пал. Одно из тел, лежащее несколько обособлено от остальных, особенно привлекло внимание Антара. Оно казалось совсем свежим, — ледяные объятья смерти, обернулись вокруг него совсем недавно, — и принадлежало старику в богатых одеждах. Когда свет лампы развеял мрак, удалось разглядеть его лицо, будто сшитое из двух лоскутов: одна часть, — сомнений не оставалось, — принадлежала богопротивному правителю Лагаша, а вторая, первому после погибшего царя, и последнему после него, — Энмеру. Погибший лежал навзничь, сжимая в окоченевших объятьях, обсидиановую урну; сошедшая с горлышка клинопись, обернулась узорами на пузатом основании, складываясь в единый таинственный символ, формой напоминающий врата с распахнутыми створками — подобный ему, вспомнил Антар, чертил Энмер, когда закалывал быков. Что он означает? Чему служит? В порыве злобы и отвращения, Антар поднял меч на урну, но понял, ощутил самим существом, что неспособен разрушить величественные силы, хранимые в ней, — силы Подземного мира, и той сущности, что обитает там. Опустив клин ок, он велел отряду забрать все тела, ставшие жертвой несчастного безумца, а позже, когда выдалось время, собственноручно закончил то, что начал Энмер — замуровал вход в подземелья Белого храма, похоронив тайну проклятой урны, и своего друга, вместе с ней.