Краски жизни

Без прошлого не построить будущего.

Без настоящего не будет прошлого.

А без будущего настоящее не имеет значения.

А для него не имело значение ни будущее, ни настоящее, ни прошлое. До одного момента все было как один белый, словно кожа мертвеца, лист. Лист, который все никак не заканчивался. Сперва он терпел издевательства, потом появился Эллиот, и казалось, что все налаживается и жизнь наконец обретет краски, но появился только черный цвет – эксперименты. Жестокие, зверские и бесчеловечные. Ему говорили потерпеть, говорили, что это для высшей цели, говорили, что скоро все это закончится. Ну вернее, так говорил только Людвиг, врачи просто безжалостно резали его и уродовали юное тело, совсем не заботясь о его чувствах. Казалось, что этому не будет конца. И это было правдиво, ведь конца так и не последовало. Да, с экспериментами покончили. Да, он мог жить дальше. Но был ли теперь в этом хоть какой-то смысл, если сейчас он просто отголосок прошлого себя? Но смысл пришел к нему самым неожиданным способом. Ему рассказали зачем были все эти эксперименты. Оказывается, никакой высшей цели никогда и не было. Он стал просто расходным материалом, пробной версией, прототипом… для какой-то умирающей девчушки. Именно тогда в листе его жизни появилось рыжее пятно, которое продолжало растекаться по сей день, правда сейчас оно было смешанно с чем-то ярко-красным, словно артериальная кровь, наполненная кислородом, который заставлял это чувство гореть. Ненависть. Это абсолютно точно была ненависть. Ничего другого он не мог испытывать к этой вечной нытичке. По крайней мере, Прототип старался в это верить. Ведь если говорить прямо, то это была не совсем ненависть, а скорее ненависть, граничащая с нездоровой привязанностью. Но обо всем по порядку. *** Стояла глубокая ночь. На фабрике остались только дежурные врачи и охранники. В остальном, здание полностью погрузилось в блаженный сон. Периодически где-то стонали недавно превращенные игрушки, но до них никому не было никакого дела. До рассвета оставалось пару часов. Пару часов, и здание снова наполнится радостным лепетом посетителей, гулом работающих машин, шепотом рабочих и… где-то в глубине опять будут слышны крики детской агонии. Но пока у них было время. Он слышал ее дыхание через рацию. Кажется, она готовилась выдать очередную истерику, но он этого и добивался. — Знаешь, что пугает меня больше всего на свете, Олли? Меня пугает то, что каждый раз, когда они это делают… Каждый раз, когда они вскрывают меня… Я чувствую это все меньше и меньше! Но зато с каждым разом я все больше и больше чувствую себя ничтожной, ведь позволяю им забрать часть меня! … … … Тишина. На противоположном конце провода тишина, изредка прерываемая только дыханием. А Поппи со своей стороны продолжает всхлипывать, слышно как ее руки судорожно сжимают рацию. Нытичка. — Послушай, Поппи… — наконец начинает «Олли» и его голос, как ни странно, звучит спокойно, едва слышно и практически не нарушает тишины. – Все будет хорошо… Еще один тихий всхлип рыжеволосой. — Несмотря на все эти эксперименты и операции, я чувствую, что часть меня все еще со мной, когда разговариваю с тобой… Я чувствую эту часть какой бы она маленькой ни была… Ложь. Он с самого начала ничего не чувствует. Никакого Олли тут нет, а эта наивная дура ведется. …И все же она единственная, кто называет его этим именем. — И ты не ничтожество. Не пустое место. Ты многое значишь для меня, Поппи. Это правда. Она всегда была центром чего-то. Даже когда не догадывалась об этом. Центром внимания Людвига, центром компании, центром экспериментов и… центром его собственной жизни. — Олли… — снова тихо хнычет она. — Слышишь, все будет хорошо. Они за все ответят. Я клянусь тебе, только перестань плакать, — его голос никогда не звучал настолько нежно, что самому Прототипу стало не по себе. Но тут тоже правда. Его план был практически готов. Все было практически готово. Осталось лишь совсем немного выждать и «Час Радости» свершится. Все кардинально поменяется. Ученые умрут, прошлые устои падут, эксперименты закончатся. Но это не свобода и не конец. Не для них. Не для нее. — Я тебе верю… — шепчет она и «Олли» может слышать, как она теребит край своего платья. Всегда так делает, когда говорит что-то волнующее. Он это запомнил. *** — Помнишь это, Поппи? – подает голос Прототип откуда-то из тени, сжимая в руках кассету, которая только что выпала из проигрывателя. – Ты ведь тогда даже не догадывалась, что Олли - это я… Но смотри, я свое слово сдержал. Эксперименты кончились, ученые умерли. Скажи мне, ты счастлива? Его голос растекается по комнате, как машинное масло и Поппи кажется, что еще чуть-чуть и она повязнет в этой трясине навсегда. — Нет. Я не счастлива, — отвечает рыжеволосая, стараясь не показывать свой страх и говорить уверенно. Но это было напрасно. Он знал, что она боится. Он практически ощущал ее страх, даже находясь на расстоянии пары метров. — Ну, конечно, дорогая моя, легче спросить когда была счастлива? – снова гремит его механическое многоголосие. Она выводит его. Опять. Прототип просто не может сдерживать себя и его голос совсем не скрывает гнева и насмешки. – Наверно, ты была счастлива, когда твой отец замучил сиротку в этих подвалах, чтобы его ненаглядная дочурка смогла выжить? Я правильно говорю, Поппи? - Нет, Олли, ты не понимаешь! Я не хотела этих экспериментов над тобой! – ее голос практически сразу срывается в плач. Ее защитная реакция. Он знает, куда давить, и делает это с точностью хирурга, снимая скальп этой наигранной уверенности. Прототип давно привык к этому, но соврал бы, если бы сказал, что ничего не екает, когда он слышит ее всхлип. — Да? Неужели? Так ты у нас, оказывается, добродетельница? – опять не скрывая насмешки отвечает он, даже не оставляя ей попытки закончить фразу. Несмотря на то, что его давно мертвое сердце болезненно отзывалось на ее плач, появлялось и некое извращенное чувство. И оно было сильнее, заставляло довести ее до слез окончательно. – Так, что ты ничего не сказала своему папаше? Попросила бы остановится. — Ты же знаешь! Знаешь… Я просила… Он меня не слушал... – Поппи уже начинает хныкать, оттого ее слова звучат прерывчато, а пальцы сами по себе сжимают голубое платье. — Значит, плохо просила, — отрезает Прототип, даже не дав ей закончить. И эта фраза действует, как спусковой крючок. Поппи уже не может остановить слез, которые обжигают щеки, словно на морозе, а по пустым коридорам фабрики эхом разносится ее плач. Его личная музыка. Любимая мелодия ее страданий. Он наслаждается этим. — Прости! Правда, прости… Я же не хотела… Ты же знаешь! – сквозь слезы лепечет рыжеволосая. – Я сделаю что угодно, только закончи уже это! Я не знаю… отец мертв, ученые тоже… Что тебе нужно? Моя смерть? Так убей меня… Прототип лишь тихо усмехается. Слишком взрослые слова для такой, как она. Значит, он все-таки помог ей хоть немного повзрослеть. Он, словно хищник, уверенный, что раненная жертва не убежит, медленно выходит из тени. Эту кассету он бросает перед ней. На кассете неровным почерком выцарапаны четыре буквы. Олли. Но это уже не имеет значения. Поппи поднимает на него взгляд и замирает, даже переставая заливаться слезами. Он выглядит одновременно величественно и ужасающе. — Убить, дорогая? Нет, это слишком просто… К тому же… — отвечает он до боли спокойным голосом и также медленно останавливается перед ней. Рука с тонким пальцем касается ее подбородка, заставляя поднять взгляд. — …я уже умер за тебя. А ты должна жить, хотя бы ради того, кто пожертвовал своей жизнью ради тебя. Я верно говорю? Она не отвечает. Она дрожит. Едва сдерживая желание соскочить с места и побежать куда глаза глядят. Но она знает. Он догонит ее и тогда будет еще хуже. — Молчишь? Правильно, — выдыхает Прототип и практически по-отечески гладит ее по голове. Несмотря на разницу в размерах он касается ее с особой нежностью. И оно понятно, ведь она теперь действительно смысл его существования. Навечно его и ничья больше. Теперь он для нее единственный источник радости, печали, истерик. А лист тем временем полностью окрасился в рыжий.