О спасении героев

      Всё, почти всё, в жизни Роберта шло через задницу, по его жизни можно даже было бы писать целые тома о психических расстройствах и травмах детства: вечное желание всех спасти, быть героем, при этом считая себя недостойным, недостаточным, неидеальным и виноватым во всем? Обычные выходные. Быть практически зажаренным в собственном костюме, переломанным с головы до пят, скинутым с высоты птичьего полета, практически утопленным? Каждый день, строго с понедельника по пятницу! Своеобразный селфхарм, проблемы с едой, с родителями, ужасающий подростковый возраст и не менее напряженное будущее? Дайте два! В общем, да, проще сказать, что Робертсон не пережил, чем перечислить все то, что с ним уже произошло.       И вот сейчас, сидя на жёстком металлическом стуле около кабинета лазарета, Роберт ловил себя на куче странных, тревожных мыслей, не замечая, как ходит ходуном его нога, а руки предательски начинают дрожать. Сегодняшняя смена — очередной удар по его нервам: с начала дня куча звонков, будто бандиты разом решили активизироваться перед выходными, затем атака на само здание SDN, которая чуть не отобрала у бывшего Мехамена слух, от столь оглушительного, но, к счастью, не нанесшего существенного ущерба взрыва; его ребята даже не успевали отдыхать: стоило им завершить один вызов, как поступал другой на другом конце города. Короче, работали сегодня на износ. И вот, под конец смены, судьба подкинула еще один повод для нарастающей паники — мистер «то что мы встречаемся, сучка, не значит, что мне нужен отдельный присмотр, я знаю, что делаю» подставился под пулю и Роберт не мог винить его, зато мог себя. Засранец (не Чед, хотя тот тоже тот еще идиот) был вне видимости камер, но Роберт знал, был уверен, что обязан был как диспетчер проверить и камеры в коридоре здания, а не только в помещении, и тогда бы точно вовремя оповестил Фламбе о незванном госте. Это его вина, Роберта, целиком и полностью. Конечно, Фламбе ничего не угрожало, тот в пару секунд расплавил в своем предплечье пулю и прижег рану, при этом задержав грабителя, уверяя в наушник, что, «да, Робо, ну ты и лошара… Эй, хватит тараторить, я твои нахмуренные брови даже через наушник чувствую, я же в норме. Да-да, я помню, что должен был сначала все осмотреть, прежде чем лезть, но, хэй, я же в порядке, расслабь булки, сучка».       Но Роберт не мог расслабиться. Он подпустил Чеда, да и всю команду, слишком близко к себе, чтобы теперь не переживать о них. На себя Робертсону уже давно плевать, наверное, это очень даже очевидно по его действиям, но Фламбе… Да и все ребята, это другое, это была его зона ответственности и он провалился и теперь слушает нарастающее биение сердца, ожидая под дверью лазарета своего мужчину, которого буквально насильно отправил на осмотр, чтобы убедиться, что все точно нормально.       Роберт сжал руку в кулак, хмурясь, пытаясь оттолкнуть ненужные мысли, медленно постукивая пальцами по собственному колену, сглатывая от невозможности нормально координировать мелкую моторику. Мысли путались, метались от одной к другой, от того, что сегодня он чуть не взорвался, до того, что чуть не потерял Чеда. Тот мог кичиться сколько угодно, говорить, что это ерунда, но мужчина ощущал боль вне всяких сомнений, да и что было бы, если бы злодей решил стрельнуть в голову? Если бы Фламбе не отреагировал вовремя? Язык прошелся по пересохшим губам, а рука непроизвольно легла на грудь, сжимая в кулак фирменную рубашку. Вечно можно ратовать о работе героя, о спасении людей и жизней, но прославленные спасатели всегда молчат об ужасах, о трупах, о выстрелах и последующем ПТСР, о том, сколько трагедий видят. Роберт повидал немало: видел как родители срывают голос над трупами детей, видел как горят здания, как человека разрывает бомбой, видел всё и даже больше и почему-то мозг начал подкидывать эти картинки именно сейчас, представляя, что это Роберта могло разорвать сегодня, это Роберт мог стоять над телом своего Чеда в холодном здании морга, наблюдая за неестественно бледным лицом мужчины, это Роберт мог… Мысль оборвалась так же резко, как и появилась, отдавая комом в горле и удушающей тошнотой. У Робертсона было мало людей, кем он действительно дорожил, так что даже мысль о потере кого-то из них вызывала ужас. Да, ничего страшного не произошло, но могло бы.       Подскочив со своего места, Мехамен направился по уже почти опустевшим коридорам SDN, в котором остались только ночные диспетчеры да и только, в туалет, впечатался ладонями в раковину и тут же загреб щедрую порцию ледяной воды, устремляя ее в собственное лицо, пытаясь проморгаться или хотя бы полноценно вздохнуть, не понимая, что с ним происходит.       Это началось с привычной обескураженности, противоречивой обыденности. Сначала — ничто и тут же все разом, будто дубиной по голове, тяжелое головокружение и неприятная тяжесть, кричащая о начале чего-то давно забытого. Голова стала до нелепого тяжелой, полной нарастающей тревоги, словно в тишине перед взрывом, когда воздух густеет до железа. Потом будто удар в грудину, отрывистый и неестественный ритм, в котором сердце — это бешеная птица в тисках столь тесных отчего-то сейчас ребер: оно бьется, мечется, рвется наружу, и с каждым ударом разливается ледяная волна, вызывая холодный пот и такой жаркий приток крови. Роберт ещё пытается дышать, но воздух стал другим, словно жидким, тягучим, им нельзя надышаться или хотя бы полноценно вдохнуть, ведь каждый вдох короткий, судорожный, как у рыбы на берегу, заставляет черпать ртом воздух, без удачных попыток задышать. В ушах гул, нарастающий, подобно шуму прибоя, перед штормом, и в нем тонет голос рассудка, еще пытающийся подать сигнал, что происходит и что с этим можно справиться, что это уже случалось, но паника охватывает новым прибоем, заставляя все разумные отголоски утонуть вместе с остатками самообладания.       Мир искривляется. Свет от лампы становится резким, ядовитым, края предметов — неестественно четкими, будто всё вокруг вот-вот рассыплется на острые осколки. Поле зрения сужается до туннеля, темные виетки которого то и дело ограничивают возможность зацепиться за что-то. Зрачки бегают, как у сумашедшего, ловят каждую тень, каждый мигающий огонек опасности, которой нет, а мозг все равно твердит: опасность есть, она здесь, у тебя за спиной, или прямо перед тобой, или сбоку, или вокруг, или прямо внутри тебя и ничего ты с этим не сделаешь. Почва уходит из-под мужчины в прямом смысле. Ноги ватные, предательски подкашиваются, заставляя с особой силой вцепиться в края раковины, что, кажется, шатается, как и все предметы вокруг. На ладонях ледяной пот, пальцы немеют, покалывают, будто по ним бегают мурашки изо льда. Челюсть сжата так, что сводит скулы, а в животе холодный, тяжелый ком, свинцовый шар страха, то поднимающийся в горло, почти доводящий до рвоты, то вновь опускающийся, позволяющий сглотнуть вязкую слюну. И главное — это мысли, вернее, их отсутствие, ведь есть только один всепоглощающий, животный импульс, выжженный в сознании красным мигающим светом: «Я УМИРАЮ. СЕЙЧАС. ПРЯМО ЗДЕСЬ». Это не мысль, это знание, прошитое в каждый нерв: сердце остановится, не выдержит, легкие откажут, сознание исчезнет. Это конец, хочется бежать, куда угодно, выпрыгнуть из собственной кожи, из этого помещения, из этой реальности, но ноги не слушаются или слушаются слишком хорошо — и тогда это дикое, неконтролируемое движение, метание по комнате, как у зверя в клетке. Да вот только сколько бы внутренний голос не кричал о побеге, движения происходили лишь в голове Роберта, пока тело оторопело, предательски отпуская опору и, дрожа, оседая на пол, позволяя даже сильнее дрожащим ледяным конечностям охватить голову в попытке закрыть уши, словно это могло помочь не слышать животно-дикого сердцебиения. Роберт один на один с этой всесокрушающей волной, и никто в целом мире не может спасти, потому что катастрофа происходит не снаружи, это не рана, которую можно обработать или стянуть швами, не ушиб или порез, это проблемы недоступные глазу, катастрофа внутри самих мыслей, хотя сейчас правильнее сказать, что Роб и есть катастрофа. Время расползается, как смола.       Эта жалкая пара минут, по ощущениям, длится целую вечность.       Руки начали потихоньку согреваться, как и все тело, а привычная дрожь упиралась в приятную хватку. Роберт не слышал, не видел, не мог сконцентрироваться ни на чем, пока не ощутил спиной чужое присутствие и то, как настырно его руки отнимали от головы, скрещивая и заключая в сильные объятия, что не давали вырваться, укутывая и согревая, обволакивая так, что теряться в пространстве уже не приходилось.       — Дыхание слушай, — будто сквозь толщу воды услышал Роберт, стараясь уловить что-то и сжимая ладони, когда тепло вокруг него стало еще ощутимее. Мехамен прикрыл глаза, пытаясь осознать сказанное, и после вдруг чувствуя горячие губы на своей щеке и шее, что резко контрастировало с леденящим ужасом. Роберт попытался думать только об этом, после наконец слыша размеренный долгий вдох, задержка, протяжный выдох. Повтор. Мехамен попытался скопировать, тут же ловя крах и судорожно захлёбываясь собственным воздухом.       — Еще раз, — невероятно спокойный, глубокий голос у уха дал четкую команду и Робертсон не мог не послушать, пробуя в очередной раз, только спустя пару-тройку попыток сумев сделать нечто похожее.       Одна из рук, крепко прижимавших тело диспетчера к себе, оторвалась, чтобы коснуться сомкнутых в кулак пальцев Роба, прижатых к груди. Чужая ладонь скользнула, обвила сжатую руку, разжала, взяла в плен, сначала надавливая пальцами на одну подушечку, затем на вторую, третью, четвертую, пятую и снова с начала, давая больше тактильных якорей, стараясь закрепить сознание мужчины в этом моменте, в этом месте.       — Что чувствуешь? — очередной поданый голос.       Роберт хотел ответить, но тут же упирался в собственные мысли, не замечая, что замолк, хватая ртом воздух и получая особо сильное надавливание на палец с повторным вопросом:       — Роберт, перечисляй. Что чувствуешь, пять пунктов, давай.       Диспетчер прикрыл глаза, даже сквозь веки ощущая дрожание всего вокруг, но уже чувствуя, что сидит на полу:       — Твердо, — вырвалось отрывистое, когда в голове всплыл образ кафеля. — Тепло, — жар чужих касаний. — Мокро, — капля воды с кончика волос потекла по щеке, но была быстро убрана чужой рукой, мягко отпускающей Роберта и затем разворачивающей его. — Пальцы немеют. Колено болит. — неожиданно для самого себя понял Роб, видимо даже не заметив как ударился.       — Что слышишь?       Диспетчер все ещё жмурился, не в силах совладать со зрением, сглатывая, когда чужие руки начали прикасаться к его предплечьям, шее и лицу.       — Вода капает. — Роберт так до конца и не выключил кран, тот противно раз в пару секунд подтекал. — В коридоре шаги, — неожиданно донеслись до уха, когда звук уже уходил. — Ветер, — на улице завывал, предвещая ливень. — Дыхание, — а вот свое или нет, Роб не понимал.       Дрожь мягко отпускала тело, челюсть наконец разжалась и только сейчас диспетчер понял, как все это время был натянут, подобно струне.       — Что видишь? — голос начал узнаваться… Роберт открыл глаза, сначала хватаясь за отдельные предметы:       — Кафель. Штаны, — чужие руки медленно начали поднимать голову, позволяя взгляду скользить выше. — Оранжевый узор. Волосы. — Диспетчер наконец осознанно посмотрел перед собой. — Чед.       — Молодец, — спокойно сорвалось с чужих губ, и мужчина, совершенно не беспокоясь сейчас о чистоте, удобнее сел на полу, притягивая к себе Роба. — Иди сюда, — плавное, но настойчивое движение заставило мужчину придвинуться, сжимаясь как ребенок, утыкаясь носом в чужое плечо. — Я здесь, все хорошо, — успокаивал баритон, а руки на спине расслабляюще поглаживали сквозь рубашку, не оставляя между ними и миллиметра пространства.       Тревога отпускала медленным вихрем, утекая с потоками выдохнутого воздуха, оставляя после себя только пустоту и сильную усталость, как от целого марафона, усыпляя как морально, так и физически.

***

      Проснулся диспетчер уже на заднем сидении машины, наблюдая за несущимся городом и приподнимаясь, поддерживая рукой чужую куртку на себе:       — Когда я уснул? — сорвалось с губ, тут отдавая болью от хрипоты в голосе.       — Где-то спустя пять минут после того, как закончилась паника. Держи воду, — проговорил Фламбе, одной рукой протягивая назад бутылку, после, будто невзначай, настраивая зеркало, чтобы лучше видеть Роберта, периодически поглядывая на него, но больше внимания все же уделяя дороге, покрывающейся водой из-за ливня, — Как себя чувствуешь?       Робертсон сделал щедрый глоток воды, садясь и выдыхая:       — Нормально.       — Робо.       — Хуево. Устал. А ты?              — Всяко лучше, — расслабленно протянул Чед, пожимая плечами.       — Ты пулю словил.       — Я их до «Феникс» каждый день ловил и ничего. Считай, рутина уже.       Роберт перевернулся так, чтобы вновь лечь и при этом видеть водительское сидение, наблюдая, как Фламбе постукивает пальцем по рулю.       — Прости, — на выдохе прошептал диспетчер, на самом деле не особо понимая, за что конкретно просит простить, как, впрочем, и Чед.       — За что?       — За всё? И за то, что пулю получил и, ну, за то, что возиться со мной пришлось.       — Роберт… — мужчина нахмурился, будто собираясь сорваться, выдать что-то привычно саркастично-надменное, отшутиться и поставить точку коронным «сучка», но после сделал глубокий вдох и выдох. — Слушай, во-первых, ты все еще сука, но ты моя сука, так что просить прощения, за то, что ты человек и о тебе следует заботиться — тупость. Во-вторых, это не истерия, а паническая атака, у меня такое было, это не то, что можно проконтролировать, за такое не должно быть стыдно, ты же понимаешь?       — Да, но…       — Хуем по лбу не дало? — в рифму оборвал его Чед. — Блядь, а если бы меня так прижало, ты бы хотел, чтобы я извинялся?       — Нет.       — Злился бы?       — Нет.       — Так с чего ты решил, что я буду? Утихомирь свою депрессивную жопу и принимай мою любовь и заботу, засранец.       — Чед…       — Чего?! — отозвался мужчина, готовый к очередным глупостям.       — Спасибо.       Фламбе замолчал, украдкой ловя в зеркале улыбку диспетчера и тут же сбрасывая со своих плеч подозрение на тяжесть, приятно греясь от чужих слов, понимая, что да, теперь Роберт в порядке.       — В бардачок залезь, — мягко сказал Фламбе, на что Мехамен только улыбнулся, от осознания, что уже довольно часто слышит эту нежность в свою сторону… Приятно.       Приподнявшись, потянувшись вперед, Роберт открыл бардачок удивлённо смотря на целую кучу ментоловых конфет.       — Могу взять?       — Нет, блядь, похвастаться решил. Бери, конечно. Всегда с собой парочку носи, — буквально ощущая непонимание в чужом лице, Чед цокнул, закатывая глаза. — При стрессе помогает. Паничка — это же что-то, что в голове, ты когда только-только начинаешь тревогу ощущать, сразу конфету в рот клади. Во-первых, отвлекает, а, во-вторых, потом, когда вдыхаешь, холодно во рту — тоже дополнительные ощущения. Мозг отвлекается. Приучишь себя так стресс снимать, тело запомнит, будет на конфеты как на успокоительное реагировать… Ну если, конечно, не прям задница какая-то случится.       Чед говорил что-то ещё, но, если честно, Роберт не особо слушал, занимаясь исключительно тем, что любовался спокойным Фламбе. Тот действительно был как его стихия: горячий, своенравный и порой неуправляемый, однако согревал лучше любой печки и Роберт, честно, был польщен, что тот открывался с другой стороны. Фламбе был заботливым, на удивление домашним, у него была чудесная сестра и не менее чудесная племяшка, с которой Роберт был рад познакомиться, а та, к слову, Робертсону была рада не меньше. Если бы год назад кто-то сказал Робу, что этот качок будет будить его с утра поцелуями и спасать от панических атак — парень не поверил бы. А ведь так оно и было.

***

      Уже дома, без слов поужинав и приняв душ, мужчина утянул Робертсона на кровать, прижимая к себе, даже и мысли не допуская, чтобы парень ночевал сегодня вне его объятий:       — Расскажешь? — ощутив непонимающий взгляд, Чед уточнил: — Почему такую панику словил.       — Не знаю. Много причин. — Роберт провел носом по чужой шее, удобнее укладываясь на плече партнера, концентрируя внимание на ладони, поглаживающей его спину. — Вспоминал свой опыт работы героем, отца. Тебя. Боялся, что потеряю тебя.       — Ты же понимаешь, что пули мне не страшны?       — Но они страшны мне. Я знаю… Слушай, я понимаю, окей, ты крутой герой и я признаю это. — Роберт приподнялся на локтях, сначала смотря на Чеда, а после отвёл взгляд, формулируя мысль. — Ты сильный, стойкий и переживёшь почти любое оружие, но я от этого меньше не волнуюсь, особенно учитывая твою тягу к безрассудным поступкам и замалчиванием повреждений. Я просто… Я волнуюсь. Я не хочу потерять тебя, а это, к сожалению, сделать очень легко учитывая нашу профессию.       — Ну, отрубить два пальца ты мне не побоялся… — Начал шутить Фламбе, но Роберт иронии не оценил, закатывая глаза и минимизируя контакт, тут же ощущая чужие руки на своих предплечьях, уверенно тянущие диспетчера вновь ближе. — Ладно-ладно, всё, нормис, не злись. — Ладони плавно скользили по рукам Роберта, притягивая обратно в лежачее положение так, чтобы отчётливо видеть веснушчатое лицо. — Поверь, я за такого хрупкого нормиса как ты переживаю на порядок чаще. Робо, чтобы меня убить, реально, типа, РЕАЛЬНО, надо постараться. Мой организм спокойно плавит внутри свинец, я не болею, так как любая болячка под жаром погибает, да и когда я в состоянии полного покрытия огнем, до меня предметы часто даже не долетают. А вот тебя поранить — проще, чем плюнуть. — Рука легла на каштановую макушку, перебирая непослушную копну волос, следя за тем, как плечи диспетчера постепенно расслабляются, под продолжающимися прикосновениями. — А учитывая твой послужной список геройств, врагов у твоей задницы не мало. Так что это мне следует печься о твоей безопасности, а не наоборот.       — Ну, ты, технически, и есть единственный, кто может мне серьёзно навредить, так что…       — Тот случай с почти сожжением не в счет! Я был зол, что ты сразу не сказал, что ты — Мехамен!       — Ну, были причины, ты так не думаешь?       Чед неопределенно пожал плечами, не желая признавать собственную неправоту, но после сдался, пару секунд настойчиво хмурясь, о чем-то размышляя, а затем возвращая внимание умиротворенному Робертсону, который в уже излюбленной манере накручивал на палец длинный локон Чеда, отчего-то всегда находя это действие успокаивающим.       — Я часто делаю то, что ты бы назвал глупостью, но это не глупость, потому что я всегда все делаю правильно, — в привычной манере самопревознесения тараторил Чед, будто прикрывая этим напускным выступлением последующие откровенные слова, — но я не самоубийца. Я всегда следил и буду следить за собственной безопасностью, Робо. Я не буду сейчас херню говорить, что типа ты такой особенный, и я выживу ради тебя, этот сопливый бред… Бред.       — Пф, — с улыбкой фыркнул Роберт, понимая, что он явно не стоит в приоритете у Фламбе.       — Но я хочу, чтобы ты это знал, — неожиданно продолжил Чед, и диспетчер оторвался от накручивания чужих локонов на палец, смотря вперед, пытаясь осознать, правильно ли он все понял, на что тут же получил легкое касание чужой руки к шее, затем проводящей пальцами меж лопаток к пояснице, а после размеренно почесывая, просто наслаждаясь этими незатейливыми касаниями. — Ты относишься к тому типу для меня… Ну, знаешь, сложно такое вслух говорить, я не думал, что у нас все зайдет настолько далеко, но в моей иерархии ты — уже семья. Или типа того. Я к тому, что у меня много поводов жить и ты являешься одним из них. Причиной, почему я хочу быть лучше, чем был. В общем, я хотел сказать, что ради тебя, семьи, моей сестры, родителей, племянницы, Бекона… Я правда пытаюсь быть осмотрительней. Тебе бы тоже не помешало.       Роберт не спешил отвечать, может ответ был и не нужен. В конце концов, сближаясь с Фламбе, Робертсон открывал много новых его сторон, разных, неожиданных, а самой такой любимой для диспетчера наверное была нечастая, обескураживающая честность. Чед умел быть искренним и говорить важные вещи в правильный момент. Не строить поэм, не сочинять, тот определенно мог дурковать, делать и говорить глупости, однако всегда можно было проследить, когда слова мужчина говорил важные, те, что действительно имел в виду и в которые вкладывал особый смысл. Этот случай не был исключением. Роберт заглянул в уже знакомые глаза, самые мелкие детальки которых мог назвать в подробностях, помня их наизусть, и оторопел, каждый раз будучи сбитым с толку при виде спокойного, но серьезного лица Фламбе: брови не нахмурены, глаза без издевки, смотрят прямо, открыто. Роберт точно знал, что для Чеда такое доверие явлением было нечастым, он бы не стал так заботиться о ком-то, к кому не испытывал сильных, а главное настоящих, принятых, чувств, поэтому Робертсон безоговорочно ценил эти моменты, с неким внутренним удовлетворением осознавая, что с каждым разом это происходит все чаще. Было что-то приятное в том, чтобы быть для кого-то особенным, учитывая, что этот кто-то уже особенный для тебя.       — Пообещай, Боберт, — продолжая коверкать имя диспетчера, почти прошептал Чед, пытаясь придать этим простым неформальным обращением неважный тон, словно скрывая истинную ценность своей просьбы. — Я могу постоять за себя, а ты…       — Ты же помнишь, что я Мехамен, да?       Фламбе вновь провел рукой по чужой пояснице, усиленно надавливая обрубками срезанных когда-то давно пальцев:       — Сложно забыть, гений.       Не удержавшись, Роберт все же усмехнулся, после смотря тем самым выразительным взглядом. О, глаза Роба часто говорили громче слов:       — Я могу себя защитить.       — Но ты человек. Без сил. Без обид, но ты даже будучи в железном костюме был переломан вдоль и поперек, а без него…       — Без него меня ломать и некому, — спокойно уверил Робертсон, протягиваясь вперед, чтобы провести кончиком носа по чужой щетине, поражаясь тому, насколько тактильным его сделали чужая забота и хорошее отношение. Кончик носа прошелся выше по скуле и к уху, после оставляя губами череду коротких поцелуев, без пошлости или намека, не отказывая себе в вольности на большее, прекрасно зная, что Чед, пусть и не озвучивает, но всегда рад, когда инициатором легких прикосновений является Роберт, хотя обычно именно Фламбе берет все пакеты в одну руку, чтобы держать парня за руку другой, приобнимает за талию или бегло целует, просто чтобы иметь контакт, чтобы быть рядом, это даже вошло в обыденность и не вызывало смущения, даже когда было совершенно неуместно или невовремя. Фламбе было важно постоянно прикасаться к Роберту, а тот и рад стараться, совершенно не заботясь о чужом мнении. Чед был чрезмерно тактильным, но Робертсон совершенно точно не жаловался. — Ты правильно сказал, у Мехамена куча врагов, но я уже не герой. Теперь я просто Роберт под опекой которого детский сад из взрослых детей, которые устраивают мне проблемы ежесекундно.       — Не завидуй. И мы не проблемные.       — Ты поджигал здания, чтобы подняться в рейтинге.       — Это было давно и неправда, ты ничего не докажешь.       — О, да? А как насчет случая…       И Роберт продолжил преувеличенно важно зачитывать список всех проколов Я-Команды, а Чед, столь же преувеличенно старательно и самодовольно, искать в каждой ошибке причину, по которой «мы вообще-то жертвы и все вокруг идиоты, одни мы хорошие».       Вся тяжести дня улетучивались постепенно, стекая с плеч и растворяясь, давая двум героям наконец побыть вдвоем, вдали от взрывов, страхов и ужасов переживаемых ими ежедневно. Однажды происшествия станут делом редким, однажды они все же смогут окончательно уничтожить последние дожитки Красного Кольца, но это будет однажды, а пока они просто живут, от отпуска до отпуска, от выходных до выходных, от каждой такой ночи до следующей, когда можно перестать быть бывшим героем с грузом чужих ожиданий и попытках сделать невозможное и бывшим преступником, который теперь влезает в каждое задание, быстро набирая себе популярность и постепенно осознавая, что быть «хорошим» парнем ничуть не хуже чем «плохим». Людьми, которые принимают друг друга со всеми недостатками и преимуществами и просто живут, ведь, в конце-то концов, даже герои порой нуждаются в спасении и надежном месте, которое спокойно можно назвать домом.