MJ 23

Когда среди бесконечного потока фанатских видео, эдитов, залипательных повторов и всего этого шума, что днём и ночью вращается вокруг их группы, Мартин вдруг натыкается на нарезку моментов с Джеймсом, тех самых, где их взгляды задерживаются на секунду дольше положенного, где плечи соприкасаются случайно, но так естественно. Он проводит ладонью по своим светлым волосам, стоящим мягким ёжиком, будто пытаясь привести в порядок не столько их, сколько мысли, что разбегаются от одной только строчки под видео: «кажется они не так близки». Не так близки. Он тихо усмехается, пряча кончик этой усмешки в уголке губ. Если бы они только знали. --- За окнами здания лейбла, где днём кипели тренировки, а сейчас гуляло лишь эхо собственных шагов, уже зажглись первые фонари. Их свет тянулся внутрь длинными жёлтыми полосами, ложился на кафель, на стены, на уставшие плечи. Мартин медленно брёл по коридору, и белые проводные наушники болтались у него на шее, спутываясь в тугой узел где-то на уровне ключиц. Они давили. Чувство было такое, будто он несёт на себе не тонкий провод, а невидимую петлю, которая то ослабевает, то сжимается, когда дыхание становится слишком глубоким. Он запутался. Не в музыке. Музыка это было единственное, что оставалось прозрачным. Он любил её до дрожи в кончиках пальцев: то как инструменты послушно складываются в новые оттенки звучания, как мелодии переливаются одна в другую, как строчки для песен ложатся на лист так легко, будто у него действительно выросла третья рука, чтобы успевать за ритмом. Но в этом многообразии, в этом шумном, ярком, бесконечном мире, куда он скоро должен был шагнуть ему стало страшно. Одно дело, создавать музыку в тени, когда никто не знает, что за именем «Мартин Эдвард Пак» стоит живой человек с неловкой улыбкой и привычкой теребить наушники, когда волнуется. Но быть у всех на виду… Стоять на сцене, где каждый взгляд, как прожектор, выжигающий всё личное, всё, что хочется спрятать… Он тяжело выдохнул, будто из лёгких пытался выйти не просто воздух, а вся тяжесть последних недель, все сомнения, вся эта липкая, холодная паника, что поселилась где-то под рёбрами. И ударил себя ладонями по лицу. Словно пытался стереть с себя невидимую маску страха, содрать её вместе с кожей, вместе с этим дурацким выражением растерянности. Это не помогло. Страх никуда не делся. Он просто притих, затаился, свернулся где-то в позвоночнике холодком и ждал своего часа. Мартин уже собрался двинуться дальше, уйти в свою тишину, спрятаться в студии, где можно просто быть музыкой, а не человеком, но сквозь приглушённые биты из репетиционного зала, сквозь ритмичный топот танцоров и приглушённые хлопки, сквозь весь этот привычный шум лейбла, прорезался голос. — Трудный день? Голос звучал мягко, почти по-дружески, но в нём сочилась та самая хрипотца едва уловимая, низкая, дерзкая. Та, что была неотъемлемой частью Джеймса, въелась в его манеру говорить так же естественно, как его привычка чуть прищуриваться, когда он улыбался. Мартин замер. Широкий подоконник старого здания, выкрашенный белой краской, которая уже начала облупливаться по краям. Окно было приоткрыто, и прохладный вечерний воздух тянул лёгкий сквозняк, играя с краями его свободной майки. Сам Джеймс сидел расслабленно даже слишком расслабленно для того, кто мог бы ненавидеть весь мир после того, что с ним случилось. Спортивные штаны, простая майка, одна нога согнута в колене, другая свободно касается пола. Мартин узнал его сразу. Они пересекались сотни раз. На танцевальных классах, где Джеймс всегда оказывался на полтакта впереди, но при этом умудрялся выглядеть так, будто просто идёт по течению музыки, а не выкладывается на полную. На уроках вокала, где его голос пробирал до мурашек даже на разминке. В коридорах, в столовой, на общих собраниях. Близко знакомы они не были. Но для Мартина случайно, не специально, он бы никогда в этом не признался даже себе Джеймс стал чем-то большим, чем просто знакомый. Человеком, на которого можно ровняться, даже если тот об этом не знает. Когда становилось совсем невыносимо, когда казалось, что всё идёт крахом, что сил нет, что он не создан для этой жизни, для этой сцены, для этих глаз, что будут смотреть на него, Мартин вспоминал о Джеймсе. Просто вспоминал, что где-то в этом же здании есть кто-то, кто уже прошёл через ад и не сломался. Джеймс, который был готов дебютировать. Чьё лицо уже показали в тизерах, чьё имя уже начали скандировать на фанатских встречах. Кто сработался с участниками, кто нашёл своё место, кто уже чувствовал этот сладкий, почти осязаемый вкус успеха. А потом — ничего. В один момент всё превратилось в пыль. Группа распалась, даже не начавшись. Лица убрали из промо, имена стёрли, будто их никогда и не было. Мартин не мог представить, что бы он чувствовал на месте Джеймса. Даже думать об этом было страшно. Он знал себя: скорее всего, он бы просто исчез. Растворился бы где-то в тени, остался бы только именем в кредитах чужих песен, где-то в конце длинных списков тех, кто помогал, но не стал главным. Но Джеймс остался. Не сбежал. Он просто стряхнул с себя пыль рухнувшей мечты, сжал зубы и продолжил. Ходил на те же тренировки, учился, работал, ждал. — Было бы круто, если бы это был просто тяжёлый день, — выдохнул Мартин, и голос его дрогнул. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Коридор под ногами казался бесконечным, хотя до подоконника было всего несколько метров.Мартин остановился прямо напротив Джеймса. Рост у него был под стать его неловкости, высокий, чуть нескладный, будто тело всё ещё не привыкло к тому, как быстро оно вытянулось. Но сейчас, стоя вплотную к подоконнику, он оказался ровно на одном уровне с лицом Джеймса. Их глаза встретились. В жёлтом свете фонарей, пробивающемся сквозь стекло, зрачки Джеймса казались тёмными, глубокими, почти бездонными. Мартин замер. Слова застряли где-то в горле, цепляясь за остатки самообладания. — Как ты… — начал он и тут же осёкся, понимая, что вопрос может прозвучать глупо, неуместно, слишком лично. Поймёт ли Джеймс, о чём он вообще говорит? Имеет ли он право спрашивать? Они ведь даже не друзья. Просто два лица, мелькающие в одних и тех же коридорах. Но Джеймс смотрел на него спокойно, выжидающе, не отводя взгляда. И Мартин решился. — Я боюсь, — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, почти осязаемое. — Быть на виду. Вдруг моя музыка не будет олицетворять меня? Вдруг люди увидят что-то другое? Вдруг я просто… не справлюсь? Голос его сорвался на последнем слове, и Мартин почувствовал, как щёки начинает заливать краской. Он ненавидел это, свою дурацкую привычку краснеть, когда внутри всё кипит. Джеймс задумался. Всего на секунду, но в этой секунде поместилась целая вечность опыта, выстраданного и выплавленного в тишине ночных коридоров, в пустых репетиционных залах, в моменты, когда кажется, что всё потеряно. — Слушай, — Джеймс вдруг потянулся к Мартину, мягко, но уверенно выдергивая белый провод наушников из его телефона. Мартин даже не успел ничего сказать, просто замер, наблюдая, как длинные пальцы Джеймса подключают тот же провод к его собственному экрану. — Музыка не должна олицетворять тебя, — сказал Джеймс, не глядя на Мартина, сосредоточенно листая треки. — И ты не должен олицетворять свою музыку. Он нажал play. Из наушников полилась мелодия и Мартин узнал её с первых же нот. Этот бит он создал несколько недель назад на одном из продюсерских классов, когда остался в студии допоздна, когда никто не мешал, когда можно было просто быть. Он никому его не показывал. Просто сохранил в облако и забыл. — Ты вырос с музыкой, — голос Джеймса вырвал его из ступора. — Это не просто хобби или работа. Ты дышал ею всё это время. Значит, вы уже одно целое. Одно единое. Мартин смотрел на него, не в силах отвести взгляд. — Не думай о том, какая музыка должна тебе подходить, или какому жанру подходишь ты. Это ловушка, — Джеймс слегка улыбнулся, поправляя второй провод наушника и аккуратно вставляя его в ухо Мартина. Тот вздрогнул от случайного прикосновения тёплых пальцев к холодной коже. — Будь собой. Мартин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Джеймс мягко перебил его, продолжая улыбаться той самой лёгкой, чуть хрипловатой улыбкой: — Продолжай выкрикивать свои дурацкие крики, когда записываешь треки. Я слышал тебя через стены, — он тихо усмехнулся. — Придумывай новое, даже если это кажется странным. Бесись, когда не получается выучить хореографию, но не переставай пытаться. Смейся так же громко. Мартин замер. В груди что-то перевернулось, ёкнуло, ухнуло вниз, а потом взлетело куда-то к самому горлу. Они никогда не были близки. Никогда не разговаривали дольше минуты. Никогда не делились ничем личным. Но Джеймс говорил так, будто знал его сто лет. Будто все эти месяцы, пока Мартин думал, что он просто незаметная тень в углу репетиционных залов, кто-то на самом деле смотрел. Музыка стихла так же внезапно, как и началась последние ноты растаяли в воздухе, оставив после себя только тишину и тихое гудение фонарей за окном. Джеймс потянулся к карману своих серых спортивных штанов, и Мартин услышал шуршащий звук. Из кармана появились леденцы. Яркие, почти кричащие упаковки с непривычными глазу буквами те, что не купишь в обычном магазине на углу, те, что привозят откуда-то издалека. — Держи, — Джеймс протянул одну конфету, и Мартин принял её, чувствуя кончиками пальцев шероховатость упаковки и оставшееся на ней тепло. Он развернул леденец медленно, почти заворожённо наблюдая, как кислотно-розовая обёртка распадается в руках, открывая прозрачную, чуть мутноватую конфету. На секунду замер, разглядывая её на ладони, а потом отправил в рот. И мир взорвался. Кислота ударила первой: резкая, едкая, будто под язык положили дольку незрелого лимона, сжатую в кулаке. Но следом, накрывая волной, пришла острота. Мартин зажмурился. Лицо его непроизвольно сморщилось, брови сошлись к переносице, а уголки губ поползли вниз в совершенно детской, беспомощной гримасе. Вкус был… странным. Резким. Даже немного противным, если честно. Язык защипало, и на секунду мелькнула предательская мысль: выплюнуть, найти салфетку, избавиться от этого вторжения. Но он не выплюнул. Потому что Джеймс смотрел на него. Стоял напротив, тоже взяв в рот такой же леденец, и наблюдал. Щёки Мартина горели. То ли от конфеты, то ли от этого взгляда. А потом — прошло. Кислота отступила, острота растаяла, и из-под них, как солнце из-за туч, проступил новый вкус. Сладкий. Мягкий. Клубнично-сливочный, нежный, обволакивающий язык так, будто извинялся за всю ту резкость, что была до этого. Мартин выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. — Видишь? — голос Джеймса прозвучал тихо, почти доверительно. Он спрыгнул с подоконника, приземлившись на пол легко, беззвучно, как кошка. — Жизнь не всегда может быть сладкой, — продолжил Джеймс, и в голосе его проскользнула та самая хрипотца, что делала каждое слово чуть более значимым, чуть более настоящим. — Иногда мы чувствуем остроту. Иногда — горечь. Иногда хочется всё выплюнуть и сказать: «Это не моё, я не буду это пробовать». Он перекатывал леденец во рту, и щека его чуть заметно двигалась в такт движению. — Но если потерпеть. Если дать себе время, дать этому моменту раскрыться… — он улыбнулся, и улыбка эта была мягче, чем всё, что Мартин видел сегодня. — Ты почувствуешь этот сладкий клубничный вкус. Собственного успеха. Того, ради чего всё это было. *** После того вечера в коридоре всё изменилось. Не сразу, не было волшебного щелчка, после которого мир перевернулся. Сначала просто кивки в коридоре стали чуть дольше, чуть теплее. Потом Джеймс сам подошёл к нему в столовой, сел напротив с подносом, даже не спросив, свободно ли место. Просто сел, будто так и надо. Мартин тогда чуть не поперхнулся рисом, но ничего не сказал только улыбнулся в тарелку, пряча эту дурацкую радость, что разлилась в груди. Они стали держаться друг за друга. Среди бесконечного хаоса репетиций, среди чужих амбиций, среди усталости, что въедалась в кости так глубоко, что по утрам хотелось просто не вставать. И это было странно. Потому что здесь, в этом мире, пока ты ещё не дебютировал, каждый вокруг, твой соперник. Каждый трейни — потенциальная угроза. Каждый талантливый парень из соседнего зала — тот, кто может занять твоё место в финальном составе. Здесь не принято было помогать. Здесь выживали поодиночке, потому что дружба могла стоить тебе места. Но между ними этой мысли не было никогда. Мартин ловил себя на том, что искренне радуется, когда у Джеймса получается особенно сложное движение. Он улыбался, когда слышал, как Джеймс берёт новые ноты на вокале, как его голос становится глубже, богаче, увереннее. И в ответ видел то же самое, Джеймс светлел лицом, когда Мартин приносил очередной бит, и слушал так, будто это лучшее, что звучало в его жизни. Они не были соперниками. Они были… чем-то другим. Чем-то, для чего ещё не придумали названия. Мартин помнит, как они оставались вдвоём в танцевальном зале далеко за полночь. Джеймс был безжалостен в своей заботе. — Ещё раз, — говорил он спокойно, стоя у зеркала и скрестив руки на груди. Голос его звучал ровно, но в глазах горел тот самый огонь перфекциониста. И Мартин злился. Честно, до скрежета зубов, до желания швырнуть в это невозмутимое лицо бутылку с водой, до слёз обиды, что застилали глаза, когда мышцы начинали гореть огнём, а ноги подкашивались после сорокового повтора. — Я больше не могу, — выдыхал он, падая на пол и раскинув руки. — Можешь, — отвечал Джеймс, садясь рядом и кладя руку ему на плечо. И Мартин вставал. Потому что знал — Джеймс не требует невозможного. Он просто видит в нём то, чего сам Мартин пока разглядеть не может. А потом, когда тренировка заканчивалась окончательно, когда Мартин лежал на холодном полу, глядя в потолок и чувствуя, как каждая мышца благодарно отпускает напряжение, Джеймс приносил воду. Две бутылки. Одну ставил рядом с Мартином, вторую открывал сам и пил медленно, маленькими глотками, глядя в огромное зеркало, где отражались они двое, один на полу, второй рядом на корточках. — Ты сегодня был хорош, — говорил Джеймс, не оборачиваясь. — В третьем повороте руку чуть выше держи. И будет идеально. Мартин улыбался, прикрыв глаза. Они создавали биты вместе. Мартин приносил в студию что-то новое каждый раз, странное, непохожее ни на что, выбивающееся из всех мыслимых жанров. Иногда это были экспериментальные звуки, записанные на диктофон посреди ночи. Иногда случайные мелодии, родившиеся из шума вентилятора и стука дождя по подоконнику. Иногда мрачные, тяжёлые биты, в которых чувствовалась вся его тоска по дому, по семье, по нормальной жизни, которой у него больше не будет. Он боялся, что это сочтут слишком смелым. Слишком неформатным. Слишком неправильным для айдола. Но Джеймс всегда слушал. Он закрывал глаза, откидывался на спинку стула и позволял музыке течь сквозь себя. Пальцы его иногда отбивали ритм по колену, иногда замирали, когда в бите случался особенно удачный переход. А потом он открывал глаза и Мартин задерживал дыхание в ожидании вердикта. — Это круто, — говорил Джеймс, и улыбка его была шире, чем обычно. — Давай добавим сюда бас поглубже. Вот здесь, слушай… И они начинали работать над сведением, забывая о времени, забывая о том, что завтра в семь утра хореография, забывая о том, что они вообще должны есть и спать. Мартин расцветал. Потому что его слышали. *** Они думали о хореографиях вместе, лёжа на полу в перерывах между тренировками. Холодный ламинат приятно холодил разгорячённые спины. Мартин чертил пальцем воображаемые траектории, показывая, как, по его мнению, должны двигаться руки в припеве. Джеймс смотрел, вносил коррективы, иногда качал головой и рисовал свою версию. — Здесь ты должен оказаться слева от меня, — говорил он, двигая воображаемую фигурку Мартина по полу. — Тогда следующий переход будет смотреться выигрышнее. — А если я сделаю вот так? — Мартин приподнимался на локте и показывал другое движение, более резкое, более дерзкое. — Рискованно, — наконец говорил он. — Но красиво. Давай попробуем. И они вставали, забывая об усталости, и начинали танцевать прямо посреди пустого зала, без музыки, просто считая вслух, пока движения не начинали сливаться в единое целое. Иногда они спорили до хрипоты. До того, что Мартин вскакивал и уходил в угол, обиженно надувшись, а Джеймс оставался стоять у зеркала, сжав челюсти так, что желваки ходили под кожей. Но проходило пять минут, и Мартин чувствовал, как кто-то садится рядом. Джеймс протягивал ему батончик или бутылку воды, молча, не глядя в глаза. — Я просто хочу, чтобы у тебя всё получилось, — говорил он тихо. — Я знаю, — отвечал Мартин так же тихо. — Я тоже. И они шли мириться к кофейному автомату. Они были разными. Такими разными, что со стороны казалось удивительным, как они вообще нашли друг друга. Джеймс, спокойный, уверенный, с этой своей лёгкой улыбкой человека, который уже видел жизнь во всей её красе и перестал удивляться. Он двигался плавно, говорил размеренно, и даже когда злился, его гнев был холодным, расчётливым, почти пугающим. Мартин, эмоциональный, порывистый, вечно сомневающийся. Он мог смеяться так громко, что на них оборачивались в коридорах, а через минуту уткнуться лицом в ладони и молчать, потому что внутри всё кипело и не находило выхода. Он вечно искал подтверждение тому, что он достаточно хорош, что он на своём месте, что он не зря здесь. Но когда наступали особенно тяжёлые дни, когда казалось, что сил больше нет, что всё зря, что ничего не получится, они становились спинами друг к другу. Буквально. Мартин помнит это ощущение до сих пор: тёплая, надёжная спина Джеймса, прижатая к его собственной. Они садились на пол в углу зала, закрывали глаза и просто сидели так. Это было странное чувство: полной защищённости. Потому что спина, это самое уязвимое место. Ты не видишь, что сзади, ты не можешь защититься от удара из-за спины. Но когда за ней стоит Джеймс, Мартин знал: никто не подойдёт. ** Мартин помнит, как стоял перед экраном, всё ещё не веря, всё ещё перечитывая своё имя снова и снова, будто боялся, что оно исчезнет, стоит только моргнуть. В ушах гудела кровь, заглушая все звуки вокруг. Кто-то плакал рядом, кто-то кричал, кто-то просто замер, как статуя, не в силах пошевелиться. А Мартин стоял и смотрел. А потом он услышал шаги. Громкие, быстрые, стремительные, такой звук бывает только у человека, который бежит со всех ног, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг, кроме одной единственной цели. Мартин даже повернуться не успел. Его толкнули в плечи, сильно, с разбега, так что он чуть не полетел на пол. Но вместо падения его подхватили, схватили, прижали, закружили в каком-то диком, безумном танце посреди коридора, заполненного людьми. Джеймс. Он улыбался так, как Мартин не видел никогда за всё время их знакомства. Широко, открыто, до дурацких ямочек на щеках, до смеющихся морщинок у глаз, до счастливого, почти детского визга, который вырвался из его груди, когда он наконец остановился и просто сжал лицо Мартина в ладонях. — Мы сделали! — закричал Джеймс прямо ему в лицо, не заботясь о том, что вокруг люди, что менеджеры смотрят, что это вообще-то неприлично для будущего айдола так орать, так беситься, быть живым. Мартин смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное все те оковы страха, все те цепи сомнений, все те канаты, что держали его в напряжении все эти годы. Они лопнули, рассыпались, исчезли. И он засмеялся. Громко, в голос, закинув голову назад, так что эхо заметалось по коридору, отражаясь от стен и возвращаясь обратно удвоенным. Он смеялся и не мог остановиться, потому что если остановится, разрыдается, а плакать сейчас, когда Джеймс смотрит на него с этим безумным счастьем в глазах, было невозможно. *** Не так близки. Мартин перевёл взгляд на стол. Здесь царило их общее безумие. Бумажный шторм, застывший в момент наивысшей силы: листы нотной бумаги, исписанные торопливым почерком Джеймса и каракулями Мартина, перемежались, накладывались друг на друга, спорили и мирились на пожелтевших страницах. Пустые банки из-под энергетиков. А среди этого всего, придавленная чьей-то кружкой с давно остывшим кофе, лежала та самая страница. Текст песни. «JOY RIDE». Мартин протянул руку и осторожно, стараясь не шуметь, вытянул лист из-под тяжёлой керамики. Пальцы его скользнули по бумаге, и он среди одного из куплетов чётко вывел строчку «MJ EVER SINCE 2023».