Лжец

Драко рухнул на колени в глубокий, рыхлый снег — руки тут же утонули в нём по локоть. В глазах потемнело, а горло сжалось таким резким, болезненным спазмом, что его едва не вырвало прямо здесь, среди призрачной тишины заснеженного леса. Мир поплыл и закружился, словно после литра огневиски, выпитого на спор. Он зажмурился, пытаясь прогнать накатившую слабость, дышал коротко и прерывисто, словно каждый вдох давался с боем. Когда у него наконец хватило сил открыть глаза, Малфой увидел, как безупречная белизна под ним медленно, но неумолимо пропитывается алым. Из носа тонкой струйкой текла кровь. Он знал — нельзя аппарировать так часто и на такие чудовищные расстояния. Организм просто не выдержит. Но Малфою было плевать. На все правила. На все предосторожности. На собственное измождение. Он больше не мог. Не мог сидеть в душной, прокуренной комнате оперативного штаба и слушать, как Поттер в сотый раз за день монотонно повторяет одно и то же: «Малфой, все авроры и сотрудники магического правопорядка прочёсывают все магические и немагические зоны Британии. Мы найдём её. Мы делаем для этого всё возможное». Всё возможное. Эта фраза начинала звучать как насмешка. Как пощёчина. В голове стрельнуло с новой, ослепляющей силой. Драко зашипел сквозь стиснутые зубы и прижал ладонь к виску, словно мог этим движением удержать череп от раскалывания. Он попытался сесть ровнее — и тёплая, солоноватая кровь тут же потекла по губам, собралась в уголке рта, заскользила по подбородку и упала на снег. Тело заметно покачивалось даже в этой неподвижной позе. Драко с трудом наклонился, зачерпнул пригоршню снега и провёл ею по лицу. Капли мгновенно таяли на пылающей коже, смешиваясь с кровью, принося слабое мимолётное облегчение. Всё лицо горело, будто его подожгли изнутри. Плюнув на всё — на благоразумие, на боль, на эту проклятую слабость, — он просто откинулся назад и рухнул на спину, глубоко утопая в сугробе. Драко уставился в низкое, стремительно темнеющее небо, с которого валили крупные, тяжёлые хлопья. Они медленно падали на лоб, на веки, на приоткрытые губы, приятно холодили обожжённую кожу. «Пять минут» — договорился он сам с собой, ощущая, как холод медленно пробирается под мантию. Всего пять минут передышки, а потом — снова в путь. Он оказался на самой окраине какого-то богом забытого леса в Уэльсе. Место было холодным, пустынным и безнадёжным. Он и сам не понимал, зачем слепой инстинкт привёл его именно сюда. Вряд ли она была здесь. Шансов — ноль. Драко тяжело сглотнул. Пустота в груди — та самая, что грызла его со вчерашнего дня, не просто росла. Она разрывалась, превращаясь в чёрную, невыносимо болезненную дыру. Он закрыл глаза. Стиснул челюсти так, что заныли зубы. Горячие слёзы скопились под веками, жгли кожу, но он держался. Пока держался. Пролежав не пять, а от силы две минуты, он уже собрался подниматься, как вдруг в кармане мантии зазвонил телефон. Громкий, вибрирующий, абсолютно чужеродный звук, разорвавший мёртвую лесную тишину, был настолько неожиданным, что Драко вздрогнул всем телом. Это был телефон Гермионы. Тот самый, который она сунула ему в руку утром — перед тем как… Перед тем как бесследно исчезнуть. Драко резко сел, и мир снова кувырнулся, поплыл и распался на цветные пятна. Он болезненно поморщился от новой волны головокружения и тошноты. Дрожащими, плохо слушающимися пальцами вытащил телефон из кармана и несколько долгих, мучительных секунд пытался сфокусировать взгляд на ярко светящемся экране. Буквы прыгали и плясали, словно издеваясь. Когда они наконец сложились в читаемое слово, внутри у него всё похолодело. На экране светилось одно-единственное слово: «Мама». Драко замер. Онемевшие пальцы с силой сжали холодный корпус телефона, будто он мог выскользнуть или взорваться прямо в руке. В голове вихрем пронеслись десятки мыслей — от того, что лучше вообще не отвечать, до осознания, что молчание сейчас будет слишком жестоким. Её мать точно не заслуживала на пустые гудки. В конце концов холодный, почти нечувствительный палец сам, помимо воли, потянулся к зелёной иконке. Драко поднёс телефон к уху, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — Да. — А… это Драко? — в трубке раздался приятный женский голос, знакомый по единственной встрече. — Да, это я, — сдавленно ответил он, ощущая, как пульс резко ускоряется. На том конце повисла короткая, неловкая пауза, а затем её голос зазвучал снова — тёплый, немного взволнованный: — Здравствуйте, рада вас слышать, Драко. А где Гермиона? Она мне так и не перезвонила… Мы ведь сегодня ждём вас. Вы не забыли? Драко застыл. Глаза расширились от ужаса. Только сейчас до него вдруг дошло, какой сегодня день. Рождество. Именно сегодня они с Гермионой должны были прийти к её родителям. Впервые. Официально. В памяти невольно всплыло болезненное воспоминание, как она волновалась — выбирала платье, репетировала слова, тихо проговаривая их вслух, думая, что он не слышит… Грудь болезненно сжалась, и он едва не закашлялся. Кровь загудела в висках, отдаваясь глухим, нарастающим шумом. Чтобы хоть как-то прийти в себя, он снова машинально зачерпнул пригоршню снега и с силой провёл ею по лицу. Ледяная крошка больно впивалась в кожу, смешиваясь с липкой кровью. Холод обжигал, но не мог погасить внутренний пожар. В трубке снова послышался приветливый, оживлённый голос: — Ну что так что, Драко, где Гермиона? Собирается, наверное? — в нём звенела лёгкая, добрая насмешка. — У меня уже всё готово: индейка в духовке, стол накрыт… Повисла тяжёлая тишина. Её заполнял лишь свист ветра и его собственное хриплое дыхание. Драко открыл рот, чтобы ответить — и не смог. Слова встали в горле плотным, удушающим комом. Он попытался ещё раз. Сухие, потрескавшиеся губы шевельнулись, но звука не последовало. Он физически не мог произнести это вслух. Такое не говорят по телефону. Такое вообще нельзя говорить. Всего на мгновение он представил реакцию миссис Грейнджер, если сейчас скажет правду: что её дочь исчезла. Что никто не знает, где она и кто её похитил. Что её, возможно, пытают. Что он сам сейчас сидит в сугробе, измазанный собственной кровью, и понятия не имеет, куда идти дальше. — Вы здесь? Алло? — послышался лёгкий шум, будто она перекладывала телефон из руки в руку. — Чёрт, наверное связь плохая… — затем её голос прозвучал снова, уже с первой, едва уловимой ноткой тревоги. — Драко? Алло, вы меня слышите? — Я здесь, — выдавил он наконец и сам не узнал свой голос — настолько хриплым, ломким и чужим он прозвучал. Словно говорил не он, а какой-то измученный, пьяный человек. — Ну так что? — осторожно спросила она. — Когда вас ждать? Уже темнеет. Драко на секунду закрыл глаза и глубоко вдохнул холодный, обжигающий лёгкие воздух. Он принял решение. Единственное, на какое сейчас был способен. — Миссис Грейнджер… — начал он и тут же запнулся. — Гермиона… она… — голос предательски дрогнул, но он с силой стиснул челюсти и заставил себя продолжить. — Вы только, пожалуйста, не волнуйтесь… — О господи! — сразу раздался испуганный возглас. — Когда так говорят, пугаешься ещё сильнее! Что случилось?! Слова сорвались с его губ почти в панике — слишком быстро, будто он боялся, что если замолчит хоть на секунду, правда вырвется из него сама: — Нет-нет, я не хотел вас напугать, честное слово! С ней всё… в порядке. Просто сейчас она… она в больнице. Да. — Что?! — её голос взметнулся вверх, полный материнского ужаса. — Что с ней? Её кто-то обидел? Она ранена?! Лицо Драко исказилось такой невыносимой мукой, что он снова схватился за голову, прижимая ладонь к виску. В ушах, глухо и отчаянно, стучало одно и то же: «Я не знаю. Я, чёрт возьми, и сам не знаю». Но вслух он сказал совсем другое, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Нет, что вы! Ничего такого. С ней всё хорошо. Ну… почти. — Драко, ради всего святого, скажите же наконец, что случилось с моей дочерью! — в её голосе уже звенела неприкрытая мольба. — Она попала в аварию?! Малфой сглотнул, чувствуя, как сухое горло царапает изнутри, и продолжил — ровно, механически, словно зачитывал заранее заученный текст: — Нет, никакой аварии. Просто, понимаете… Гермиона подхватила вирусную инфекцию. Вчера днём. Её срочно госпитализировали в Мунго и сейчас она на карантине. Всё под контролем, это просто стандартная предосторожность. Всего на несколько дней. Он и сам не понял, как сумел всё это выдумать на ходу — да ещё и связно произнести. Но механизм защиты сработал сам: солгать, уберечь, отсрочить боль. Лишь бы не разрушить её мир прямо сейчас. На том конце неожиданно всё стихло. Драко слышал лишь собственное частое дыхание, пока смысл его слов медленно, капля за каплей, просачивался в её сознание, вытесняя крик и оставляя после себя лишь выжженную пустоту. — Карантин? — наконец ответила она, голос сорвался, превращаясь в свистящий шёпот. — Но… какая именно это инфекция? Господи, как же так… Драко зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Он почти кожей чувствовал её шок и растерянность через сотни миль разделяющего их пространства. А затем в трубке раздался тихий, едва уловимый всхлип. Сердце Драко на мгновение остановилось. Услышав этот звук, он понял, что не может просто сидеть и слушать, как она плачет. Из-за него. Из-за его лжи. Из-за того, что он только что сделал. Он поспешил заговорить, пытаясь перекрыть её плач своим голосом, который казался ему чужим и надтреснутым: — Миссис Грейнджер, пожалуйста, не плачьте… Я же говорю, всё не так страшно, правда. Я уверяю вас! Но она будто не слышала его. Голос женщины дрожал, срываясь на каждом слове: — Какой ужас… моя бедная девочка… — она тяжело вздохнула, а потом резко, с новой силой воскликнула: — Как же я скажу отцу об этом?! Он так ждал её! Послышался тихий шорох — видимо, она вытерла слёзы рукавом или ладонью. В следующую секунду её голос зазвучал твёрже, с прорезающейся решимостью: — Драко, я сейчас же хочу увидеть свою дочь! Где находится эта ваша больница? Мунго, кажется, да? Я там ни разу не была… Это где-то на Косом переулке, рядом с вашим волшебным банком? Малфой едва не застонал вслух. Он вцепился свободной рукой в волосы — пальцы запутались в мокрых от снега прядях, больно оттягивая кожу на затылке, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у него внутри. «Нет. Нет-нет-нет, только не это». Он принялся сбивчиво говорить, почти захлёбываясь словами, которые сейчас ощущались на языке раскалёнными углями: — Нет, миссис Грейнджер, больница находится не совсем там… Это сложно объяснить. Но, умоляю вас, не волнуйтесь так сильно, я… Но она не дала ему договорить. Голос стал настойчивее, с резкой ноткой отчаяния, от которого у Драко по спине пробежал холодный озноб: — Драко, ну как я могу не волноваться? Моя дочь сейчас одна, в больнице, в Рождество… — она снова сдавленно всхлипнула. — Я должна немедленно её увидеть. Просто убедиться, что с ней всё в порядке. Драко возвёл глаза к тёмному небу и тяжело вздохнул, подставляя лицо падающим снежинкам, словно надеялся, что холод поможет ему не сойти с ума. Голова нещадно болела. Мозг, воспалённый от паники, недосыпа и самого тяжёлого телефонного разговора в его жизни, казалось, вот-вот взорвётся. Но он упрямо заставил себя говорить дальше. — Миссис Грейнджер, я ведь говорил, что Гермиона на строгом карантине. — выпалил он, и голос сорвался в хрип. — Меня к ней тоже не пустили. Я только что оттуда вернулся. Это инфекционное отделение, понимаете, там свои правила… — Но ведь я её мать. — её голос заметно задрожал. — Как же это… меня не пустят? Это же бесчеловечно. Да ещё и в такой день. — Послушайте… — он запнулся, и в следующую секунду его осенило. Мысль в сознании вспыхнула так неожиданно и ярко, что он ухватился за неё, как за спасательный круг. — У меня есть… выписка из больницы! — ляпнул он, сам не до конца веря, что говорит это всерьёз. — Там всё подробно изложено — её состояние, назначенное лечение. Я могу принести её вам хоть сейчас. И вы сами сможете убедиться, что всё не так страшно, как кажется! Он говорил уверенно, упрямо цепляясь за каждое лживое слово, выстраивая из них баррикаду между родителями Гермионы и жестокой правдой: — Это… Это как грипп в магловском мире. У нас, у волшебников, тоже бывают такие инфекции — особенно в холодное время года. — он очень старался, чтобы голос звучал ровно, почти буднично. — Всех точно так же изолируют на несколько дней, чтобы избежать осложнений и эпидемий. Она под присмотром лучших целителей. Всё будет хорошо. Пара дней и она будет… дома. — он сглотнул вязкую слюну и замолчал. В трубке повисла неуверенная пауза, а затем раздался тяжёлый вздох — звук окончательной капитуляции перед обстоятельствами. — Ну… хорошо, — наконец произнесла она тихо. В голосе прозвучала робкая надежда. — Значит, вы придёте? — Да, конечно, — тут же отозвался он, ощущая, как лёгкие наконец наполняются воздухом. — Я обещаю, что уже через десять минут буду у вас. Только… не плачьте больше. Пожалуйста. — Вы так добры, Драко… — она слегка помедлила и тяжело вздохнула. — Ну что ж, пойду пока скажу отцу. Ох, я уже представляю, как сильно он расстроится. Она снова замолчала, а потом растерянно спросила: — Ой, подождите, а как же вы найдёте наш дом? Вы… знаете адрес? — Да, — едва слышно выдохнул он, закрывая глаза. — Я знаю ваш адрес, миссис Грейнджер. — Ну, тогда ждём вас, — послышался тихий ответ, полный горечи. — Скоро буду, — произнёс он и отвёл телефон от лица, нажимая на красную иконку. Звонок завершился. Лес снова сомкнулся вокруг него, оглушая первозданной тишиной. Драко судорожно выдохнул — воздух вырвался облачком густого пара в морозном лесу. И только сейчас он осознал, насколько сильно его тело было напряжено последние несколько минут: мышцы свело судорогой, плечи ныли, пальцы онемели и побелели от холода. «Что ты, блядь, только что наделал?» — запоздало пронеслось в голове. Ответа не было. Безмолвие чащи давило на уши, терзая сильнее любого крика, но в этой пустоте Драко отчётливо понимал лишь одно: он не мог поступить иначе. Гермиона бы точно не хотела, чтобы её мать и отец сидели этим вечером в слезах и панике, не зная, куда бежать и за что хвататься. У кого просить помощи в мире, который они едва знали и понимали. Плечи Драко бессильно опустились под тяжестью новой, невыносимой ноши, которую он только что добровольно взвалил на себя. Он весь дрожал — мелкой, частой дрожью: от пронизывающего холода, полного истощения и страха. Страха того, что ему сейчас предстояло сделать. Прийти туда, где каждый предмет, каждый запах, каждый звук был пропитан ней — её детством, её историей, её любовью к этим людям. И врать. Тщательно. Убедительно. С вежливым лицом и тёплыми интонациями в голосе. Врать так, будто от этого зависела его жизнь. Хотя, возможно, так оно и было. Лицо Драко исказилось в немой гримасе, в которой смешались боль, ярость на самого себя и абсолютная беспомощность. Не выдержав этого груза, он потерял последние силы держаться прямо — и просто рухнул вперёд, зарывшись лицом в холодный снег. Сдавленный, надрывный стон вырвался из его горла, поглощённый равнодушным снегом. Никто, кроме спящего леса, не услышал, как в нём только что что-то окончательно и бесповоротно сломалось.

***

Видит бог, он старался. Изо всех сил. Очень старался выглядеть спокойным — держать спину ровно, а на лице — едва заметную, вежливую улыбку. Даже время от времени заставлял уголки губ подрагивать в такт шуткам мистера Грейнджера, выдавая короткий, сухой звук, который должен был сойти за смех. Драко сам не понимал, как у него это получается. Не знал, откуда берёт силы, чтобы продолжать сидеть за этим праздничным столом и притворяться, что с их дочерью всё в порядке. Будто она просто «приболела». Будто это слово вообще могло вместить в себя всё происходящее. Разум настойчиво шептал, что лучше было бы встать и уйти. Соврать о чём угодно — срочные дела в Министерстве, внезапный вызов по работе, неотложная встреча. Просто подняться, извиниться и аппарировать прямо с этого места, не оглядываясь. Вернуться в холод, в бесконечность поисков, в ту единственную реальность, которая теперь имела для него значение. Но он не мог. Не мог обидеть этих людей. Не мог допустить, чтобы в их тёплых, добрых глазах хоть на миг мелькнула тень подозрения или страх. Не хотел своим бегством разрушить им Рождество — этот хрупкий, единственный вечер в году, когда по негласному закону всё должно быть правильно, безопасно и светло. Уйти сейчас было бы большим предательством, чем эта мучительная, удушающая ложь. Только поэтому он был ещё здесь. Сидел на месте, титаническим усилием воли поддерживая лёгкую, непринуждённую беседу, и эту выгравированную на лице маску спокойствия. Ни единым взглядом, ни одним лишним движением не выдавая того, что творилось у него внутри. А внутри всё горело. Всё рушилось с оглушительным грохотом, выло от нестерпимой боли и от ощущения дикой, слепой несправедливости. Всё должно было быть совсем иначе. Она должна была сидеть здесь — рядом с ним, тёплая и любимая. Её колено под столом должно было касаться его колена. Её глаза должны были сегодня сиять ярче всех рождественских огней. Она должна была смущённо улыбаться, краснеть, сжимать его руку под столом. Как и мечтала. Как и хотела. Как они хотели вместе. Сегодня они собирались объявить о помолвке. Рассказать, что впереди у них целая жизнь — долгая, счастливая, наполненная обыкновенными, чудесными радостями. Что совсем скоро её родители станут бабушкой и дедушкой… И едва он подумал об этом, как в глазах резко потемнело. Мир на миг растворился и исчез. Драко перестал видеть мерцание свечей, сверкающую посуду, добрые лица за столом. Перестал слышать голоса. Пальцы левой руки, лежавшей на ноге, впились в собственное бедро с такой силой, что даже сквозь ткань брюк должны были остаться пять чётких следов. Правая сжала вилку до боли — костяшки побелели, а металл тихо скрипнул. — Угощайтесь, Драко, — мягко прощебетала миссис Грейнджер, указывая на большую овальную тарелку с запечённым картофелем, щедро политым маслом и усыпанным веточками розмарина. — Вы совсем ничего не едите. Ну же… вы меня обидите. Я так старалась, весь день на кухне провозилась. Он едва заметно — чтобы не выдать спазма в горле, выдохнул и с огромным трудом вернулся в реальность. Выдавил из себя улыбку — кривую, натянутую, больше похожую на гримасу. Но всё же потянулся к тарелке, накладывая себе порцию дрожащей рукой. Жевал механически, медленно — будто пережёвывал влажный песок. Еда вставала комом в горле, не желая проходить дальше. Вкуса не было. Розмарин, который в любой другой день показался бы ароматным, сейчас пах сухой, горькой травой на заброшенном кладбище. Соль жгла язык, напоминая о слезах, которые он не имел ни малейшего права пролить. Как же, блядь, это было тяжело. Драко вдруг подумал, что даже сидя за одним столом с Волдемортом и Пожирателями Смерти — в те времена, когда каждый неверный взгляд мог стать последним, — ему не было так невыносимо тяжело, как сейчас. Тогда на кону стояла всего лишь его собственная, по большому счёту никчёмная и никому не нужная жизнь. А теперь… Теперь прямо здесь, за этим уютным столом, под звуки милой семейной беседы, медленно и неотвратимо умирала его душа. Пока он сидел рядом с этими прекрасными, ничего не подозревающими людьми и врал им в глаза. Делал вид, что всё хорошо. Нихуя не было хорошо. — Драко, а вы любите рыбалку? — раздался сбоку громкий, добродушный голос мистера Грейнджера, полный искреннего интереса. Драко вздрогнул и растерянно повернул к нему голову. — Простите… что люблю? Я не расслышал. Мистер Грейнджер широко улыбнулся и изобразил руками характерное движение — будто что-то далеко забрасывал, а затем резко тянул к себе. — Ну, рыбалка! Любите? — Ах… это. — с небольшим опозданием отозвался Малфой, нервно запуская пальцы в волосы, пытаясь выиграть для себя лишнюю секунду, чтобы собраться. Он принялся лихорадочно рыться в памяти, вспоминая курсы магловедения и всё, что там рассказывали об этом странном магловском увлечении. — Нет, к сожалению, я никогда не ловил рыбу, — он запнулся и добавил уже тише: — По крайней мере, руками. Миссис Грейнджер по-доброму засмеялась, и у Драко болезненно кольнуло в груди. Так сильно, что он на миг задержал дыхание. В этом звуке он узнал знакомые, до боли родные нотки. Иногда Гермиона смеялась точно так же. — Ох уж эти волшебники, — она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Гермиона как-то рассказывала нам, как однажды целый вечер учила мистера Уизли пользоваться обычными спичками. Взрослого мужчину, отца семерых детей! Это до сих пор кажется мне таким удивительным и… милым. Мистер Грейнджер поднял указательный палец с таким глубокомысленным видом, будто собирался выдать великую жизненную истину. — Ну-ну, дорогая, не стоит принижать достоинства волшебников. Вот мы с тобой, например, не умеем поджигать плиту одним взглядом или взмахом палочки, — он с улыбкой повернулся к Драко и посмотрел в его покрасневшие глаза. — У каждого свои таланты: кому спички, а кому палочки. Верно я говорю, сынок? И он по-отечески похлопал Малфоя по спине. Драко судорожно выдохнул, быстро кивнул и собрал все оставшиеся силы, чтобы улыбнуться в ответ. Когда у него это получилось, он с облегчением понял: на этот раз улыбка вышла почти настоящей. Почти. — Но я всё равно приглашаю вас на рыбалку, когда Гермиона поправится. — продолжил мистер Грейнджер, явно довольный его реакцией. — Вы обязательно должны это попробовать! Уверяю вас, лучше занятия в мире не сыскать: тишина, природа, только ты, река — и ни одной тревожной мысли… Драко сглотнул болезненный ком в горле и выпрямился на стуле. — Конечно, с огромным удовольствием. — произнёс он, и голос послушно прозвучал ровно. — Мне нужно что-то купить для этого? — О, не стоит беспокоиться! — весело махнул рукой мистер Грейнджер. — У меня всего навалом. Я с радостью поделюсь с вами. Миссис Грейнджер улыбнулась и, доверительно наклонившись к Драко, добавила: — Видели бы вы, сколько всего мой муж накупил за все эти годы! Половина гаража… да что там! Весь гараж завален удочками, спиннингами, катушками и бог весть чем ещё. Я не раз говорила: там запросто можно было бы открыть лавку «Всё для рыбалки» и торговать лет десять, не боясь, что запасы кончатся. Мистер Грейнджер громко, от души хохотнул, откинувшись на спинку стула. — Отличная мысль, дорогая! — он заговорщически подмигнул Драко. — Может, когда брошу стоматологию, именно этим и займусь. Буду торговать червями и мотылём круглый год! Жена посмотрела на него с притворным ужасом, театрально всплеснув руками: — Ради всего святого, ты невыносим! Никаких червей в моём доме! Я пожалуюсь Гермионе, когда она вернётся из больницы — так и знай, она меня обязательно поддержит! «Блядь». Но миссис Грейнджер не смогла удержать серьёзность на лице слишком долго и рассмеялась — звонко, заразительно, вслед за мужем. Драко, почувствовал, как ещё одна внутренняя стена — та самая, что удерживала его в относительном равновесии, — покрывается глубокими трещинами и опасно кренится. Он на миг прикрыл глаза. А затем изо всех сил постарался, чтобы и его смех прозвучал искренне. Или хотя бы наполовину.

***

Когда ужин завершился, Драко поднялся из-за стола с твёрдым намерением — уйти отсюда как можно скорее. Он физически больше не мог выносить этих дружелюбных, ничего не подозревающих взглядов. Заставлять себя встречаться с ними глазами стало непосильной задачей. Каждый такой взгляд был подобен уколу раскалённой иглой прямо в открытый нерв. Медленная, изощрённая пытка, где палачом выступало его собственное чувство долга, а орудием — простая человеческая доброта. Он, кажется, и вправду был мазохистом, раз согласился прийти в этот тёплый, уютный дом — и мало того, остаться на весь праздничный ужин. Прекрасно зная, что Гермиона сейчас где-то далеко. Одна. В опасности. И он понятия не имеет, что с ней происходит в эту самую секунду. Или она вообще… Он резко оборвал мысль, стиснув челюсти так, что в висках отозвалась тупая, ритмичная боль. «Нет! Даже не смей думать об этом, Малфой! Закрой рот и делай то, что должен». Драко сжал ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, оставляя на ней глубокие, болезненные следы. Он на миг закрыл глаза, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца и выровнять дыхание, застрявшее где-то под рёбрами. Он стоял у окна в небольшой, уютной гостиной Грейнджеров, невидящим взглядом уставившись на тёмную улицу за стеклом. За ним мягко светились уличные фонари, в окнах соседних домов мерцали гирлянды — целый мир, живущий своей нормальной, мирной жизнью. Мысли, страхи и чёрные догадки медленно, но верно тянули его в своё бездонное болото — липкое, вязкое и беззвучное. По заснеженной дороге с тихим шорохом пронеслось жёлтое такси. Фары на миг ярко осветили его лицо, отразившись в стекле бледным призраком. Драко вздрогнул и невольно отшатнулся назад, словно от удара. Он провёл дрожащей рукой по лицу. Глаза нещадно жгло. Веки были тяжёлыми, налитыми свинцом и сухими от того, что он уже больше суток не спал. Не мог. Не смел себе позволить. — Драко, с вами всё в порядке? Он резко обернулся и столкнулся взглядом с миссис Грейнджер. И в который раз за этот вечер у него в груди что-то болезненно сжалось. Насколько же они с Гермионой были похожи: те же тёплые карие глаза, те же мягкие, выразительные черты, тот же едва заметный наклон головы, когда она внимательно смотрела на собеседника, будто пытаясь услышать больше, чем было сказано вслух. Миссис Грейнджер стояла в нескольких шагах от него и пристально рассматривала его бледное, со следами усталости лицо. В руках она держала старую, потрёпанную книгу — кажется, именно её. Драко тут же заставил себя принять невозмутимый вид. Молчание затягивалось, становясь слишком подозрительным. — Со мной всё в порядке. Правда, — голос вышел охрипшим, низким. Он прочистил горло и вынудил себя продолжить: — Просто… задумался о Гермионе. О том, как она там, одна. В больничной палате. «Какой же ты мерзкий ублюдок, Малфой». Он тут же пожалел, что вообще это произнёс. Упомянуть эту ложь вслух — значило вогнать в себя нож ещё глубже и провернуть его. На душе стало только хуже. Хотя, казалось, хуже просто некуда. Миссис Грейнджер подошла ближе и неожиданно положила тёплую ладонь ему на плечо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, — но для Драко её рука словно прожгла ткань пиджака, как раскалённое железо. — Всё будет хорошо, — сказала она тихо, с искренней теплотой заглядывая ему в глаза, будто пыталась передать ему частицу своей уверенности. — Вы ведь сами сказали — ещё пара дней, и наша девочка будет дома. Драко едва не взвыл, с ужасом осознавая всю абсурдность происходящего. Мир, кажется, окончательно сошёл с ума. Мать Гермионы. Стояла здесь. В своём уютном доме. И утешала ЕГО. Его — того самого мудака, который весь вечер цинично врал им в лицо, растягивал губы в фальшивой улыбке, прятал за ней панику и боль. А теперь за эту ложь, за это предательство, его ещё и гладили по плечу. Как родного. Это было невыносимо. Это было за гранью любого возможного страдания, которое он вообще мог себе представить. И именно в этот момент Драко понял — чётко и ясно: ему нужно было уходить. Немедленно. Сейчас же. Иначе он просто не выдержит. Маска, которую он с таким трудом носил весь вечер, разлетится вдребезги, и всё содержимое его измученной души — страх, вина, ярость, бессилие — выплеснется прямо к её ногам. Силы были на исходе. Самоконтроль давал опасные трещины. Пока что снаружи этого не было видно. Маска спокойствия, пусть и потрескавшаяся по краям, всё ещё держалась. Губы заученным движением сложились в подобие той самой светской, вежливой улыбки, которую он годами оттачивал на бесчисленных приёмах в Мэноре. Драко кивнул ей и выдавил голосом, в котором звучала тщательно подделанная, извиняющаяся лёгкость: — Ну, наверное, мне уже пора. Не буду вам мешать… Вы, должно быть, устали после всех хлопот. — он сделал паузу, подбирая нужный тон. — Спасибо за чудесный вечер и ужин. В жизни ничего вкуснее не ел, миссис Грейнджер. Она мягко провела ладонью по его руке и улыбнулась. Улыбка была такой же тёплой и открытой, как у Гермионы в моменты полного доверия. — Ну что вы такое говорите, Драко. Вы никому не мешаете. Мы с мужем безумно рады наконец-то познакомиться с вами лично. Гермиона так много о вас рассказывала. — она посмотрела на него внимательнее, словно подводя внутренний итог. — И теперь я прекрасно понимаю, почему она выбрала именно вас. И она посмотрела на него так, как когда-то, в редкие, почти забытые мгновения детства, смотрела на него Нарцисса. Не оценивая. Не требуя. Просто любя. У Драко предательски, против воли, дрогнул подбородок. Острая слабость накатила горячей волной, угрожая смыть последние остатки самообладания. Он резко кивнул и отвёл глаза в сторону. Он не заслуживал этого взгляда. Он был вором, который украл у неё дочь — не буквально, но своей ложью, он отнял у неё правду. Отнял возможность бояться, надеяться, скорбеть вместе с ним. И всё же — он был единственным человеком, который мог защитить её от этой правды. — Спасибо, миссис Грейнджер. Это… — голос сел, превратившись в хриплый шёпот. Он больше не мог смотреть на неё. — Это очень многое для меня значит. Она, очевидно, приняла его реакцию за смущение влюблённого молодого человека. Её лицо смягчилось ещё больше, и она поспешила перевести разговор в более безопасное, нейтральное русло. — Драко, прошу вас, не уходите так скоро! Я вот специально взяла альбом с детскими фотографиями Гермионы. — она подняла в руках потрёпанный временем альбом повыше. — Может, вы хотите посмотреть? Драко уставился на фиолетовую, местами потёртую обложку — и едва не застонал. Это был запрещённый приём. Нечестный удар ниже пояса. Это было в тысячу раз хуже любого Круциатуса. Потому что он, чёрт возьми, ХОТЕЛ посмотреть. До дрожи в кончиках пальцев, до боли, сжимающей грудную клетку — хотел увидеть её. Живую. Настоящую. Счастливую. Хотя бы вот так — застывшей на бумаге. Подержать в руках кусочек её жизни, её истории, которая теперь была и его историей тоже. Малфой набрал в грудь воздуха, чувствуя, как лёгкие с трудом расширяются, и медленно выдохнул: — Конечно же… хочу. Она просияла, и её лицо озарилось такой искренней радостью, что Драко снова пришлось отвести взгляд. Кивком она указала на мягкий диван. — Тогда присаживайтесь, — сказала она и аккуратно вложила альбом в его ладонь. Обложка была тёплой от её прикосновения. — А я пока пойду вытащу мужа из гаража и заварю нам всем чай, хорошо? С имбирным печеньем, которое Гермиона обожает. — Конечно. Вы очень добры, — ответил Драко на автомате, сжимая в пальцах гладкую обложку так, словно она могла придать ему хоть каплю сил. — Ой, ну что вы, — она шутливо махнула рукой и направилась к двери, оставляя за собой в воздухе лёгкий шлейф — корицу, яблоки и запах домашнего тепла. Когда дверь за ней тихо закрылась, Драко провёл ладонью по лицу, пытаясь унять мелкую дрожь, пробегавшую по всему телу. Убрав руку с глаз, он зарылся пальцами в волосы и с невыносимой мукой уставился на альбом глубокого фиолетового цвета, зажатый в его ладони, как на вещественное доказательство собственного безумия. На обложке блестящими, уже чуть потёртыми от времени золотыми буквами было выведено единственное, самое важное для него сейчас слово: «ГЕРМИОНА». Он сделал несколько шагов на ватных, не слушающихся ногах к дивану и буквально рухнул на него. Помедлил ещё мгновение — пальцы замерли на обложке, не решаясь её открыть. Затем, затаив дыхание, он всё же раскрыл альбом. Сердце провалилось куда-то вниз. На первой странице на него смотрела маленькая девочка. Лет трёх, не больше. В лёгком белом платьице с кружевными манжетами, в таких же белых туфельках и высоких носочках с оборками. Волосы уже тогда были длинными, непослушными, вьющимися — такими знакомыми и такими родными. Она стояла на фоне озера или широкой речки, и летнее солнце мягко золотило её щёки и кудри. В маленькой пухлой ручке она крепко сжимала рожок с мороженым — ванильным, судя по белым потёкам на пальчиках. И широко, беззаботно улыбалась прямо в камеру — той самой улыбкой, которая потом станет его спасением в самые тёмные дни. В груди Драко что-то взорвалось — одновременно острой горечью и бесконечной, всепоглощающей нежностью. Он смотрел, не отрываясь, на обычное магловское фото — неподвижное, но настолько живое, что сам не заметил, как его собственное лицо, искажённое усталостью и болью, озарилось искренней, по-настоящему счастливой улыбкой. Впервые за весь этот бесконечный, адский вечер. Впервые с той самой секунды, когда он понял, что её нет. Не в силах оторваться, Драко поднёс фотографию ближе к глазам, с нежностью разглядывая каждую чёрточку на лице маленькой Гермионы, каждый завиток её непослушных волос. И неожиданно для самого себя, сквозь туман тоски, к нему прорвалась тихая, но отчётливо ясная мысль: «Даже жаль, что у нас не будет девочки. Я бы… я бы очень хотел дочь — похожую на неё как две капли воды».