Лимон

Штирлиц пришел в кафе Элефант и огляделся точно так же, как оглядовался обычно, ища глазами фрау Заурих. Ему нужно было развеяться и подумать, день был долгий и очень глупый, полный коллег, считающих себя умнее других, и приказов Шелленберга, которые бы ли то ли ствершенно идиотскими, то ли гениальными настолько, что Штирлиц их понять не мог. Но сразу бросилось в глаза: фрау Заурих плакала. Этого ему еще не хватало — что у нее случилось такое? Штирлиц тут же почувствовал, как все тело разом напрягается, заостряется в поиске врага и угрозы. Фрау Заурих была не из плаксивых. Он быстро попросил кофе у бармена и быстрым шагом подошел к старушке. Та только подняла глаза, а Штирлиц уже садился рядом с ней, мельком оглядывая столик с чашечкой кофезаменителя и двумя печеньями на блюдце рядом с ним. — Здравствуйте, фрау Заурих. — Ой, герр Штирлиц, здравствуйте. — Старушка взмахнула рукой. — Я сегодня совсем не в кондиции, простите меня, я... Ой... — Она промакнула глаза платком. — Что с вами случилось такое? — Да пустяки, боже мой. Пустяки. — Фрау Заурих уже взяла себя в руки, сразу подобралась, даже улыбнулась натянуто и уставше. Борец. Старая женщина, а настолько смелее каждого из его идиотов-коллег. — В таком деле, как наше, пустяков не бывает. — Он осторожно положил ладонь на ее плечо. — Не валяйте дурака. — В нашем — это в каком? — Женщина засмеялась, в уголках глаз разошлись морщинки — тонкие птичьи лапки. Опять он о работе, всегда о работе. Профдеформация... — Наше дело — жизнь. Самое сложное дело из всех. Но вы меня знаете, фрау Заурих, я от вас не отвяжусь. Пейте кофе и рассказывайте. — Он коснулся пальцем чужой чашечки. — Вон, почти остыл. Фрау Заурих посмотрела на нее и сразу же словно скисла, лицо дрогнуло, на нем вдруг прорисовалась жуткая, полная отчаяния тоска. — Да, кофе... Такая глупость, господин Штирлиц. Такая глупость... — Она сделала глоток, чашечка в руке так же, как обычно, чуть подрагивала от старческого тремора. — Чашечка, да? Две марки. Печенье к нему — еще одна, и вот уже три. Два дня назад картошки купила — шесть марок за килограмм. Капусту, понятное дело, тоже... Я, понимаете... — Фрау Заурих вздрогнула — плакала она беззвучно, только глаза намокли. — Понимаете, я привыкла, конечно, но иногда так бывает... — Ну что же бывает, что? Говорите. — Да деньги! — Фрау Заурих по-куриному дернула шеей вперед. — Неделя до конца месяца осталась, у меня три марки оставалось, я поняла, что ничего на них уже не выйдет, решила хотя бы кофе купить, себя порадовать. А пью, и, ну... Вы же понимаете!... Штирлиц понял. Штирлиц сразу понял все из этих обрывочных фраз и пристыженного глубокого отчаяния в чужом голосе. Быть в отчаянии — стыдно, голодать и умирать нужно тихо, вешаться на одежных крюках, выдерживающих тощие тела — глубокой ночью, пока никто не увидит, и неприменно прибраав перед смертью свой маленький номер самого дешевого отеля, чтобы для горничной не было так много дел. — И, понимаете, я в этом месяце себя решила порадовать в начале, я себе лимон купила — в чай класть, ну помилуйте, один лимон — что он мне сделает, решила, а теперь я сижу, и вот, вот вся эта глупость... — Фрау Заурих закрыла лицо двумя руками, Штирлиц крепко обнял ее. Кивнул принесшему его кофе официанту, тот глянул на фрау Заурих и тихо удалился. Штирлиц свободной рукой незаметно достал бумажник. — Я все понимаю, фрау Заурих. Я очень хорошо понимаю вас... Но почему же не попросите в долг? — Да вы что! Это же стыдно — что, старуха не может с деньгами обращаться, все разбазаривает? — Стыдно!.. А умирать не стыдно? — Да какое умирать? — Умирать, я вам повторюсь! Неделю без еды — это совершенно точно умирать! — У меня еще картофелин несколько осталось там, проживу, ничего... — Да вы в своем уме?! — Штирлиц отстранился, схватил ее за плечи. Ему тут же стало стыдно за то, как он рявкнул на нее: бедная старушка вся сжалась. Чего на нее кричать — кричать здесь нужно совсем на других людей. Хватать за плечи и хлопать по щекам, тыкать мордой, как щенка в лужу, повторять: "Смотри, вот смотри, что ты наьворил, старики плачут из-за тебя, проклятая ты мразь!". А фрау Заурих тут не причем. — Слушайте. — Штилиц достал кошелек. — Давайте... — Даже не думайте! — Помолчите! Я говорю вам. За шахматы, которые мы с вами на прошлой неделе играли, с меня будет пять марок вам. — Да что вы, господи!.. — За то, что мы с вами опять сыграем через несколько дней, будет еще пять, я вам отдаю заранее, потому что мне дали премию, и я ее всю растрачу раньше срока. — Да это же для души! — Правильно! Работа всегда должна быть для души, иначе это не работа, а насилие над человеком. Все нормальные люди за такое деньги берут уже давно. И вы возьмете, и возражений я не приемлю. — Штирлиц! Ну это не разговор! Я не возьму... — Вы правы, ужасно несправедливо. Но, если вы деньги не возьмете, я их отдам клубу скорбящих вдов. Фрау Заурих посмотрела на него с лицом оскорбленной невинности: могла ли она подумать, что он так воспользуется давним и долгим ее конфликтом с мерзкой соседкой, которая в этом клубе была почетным членом уже долгие годы, и о которой фрау Заурих знала, что она берет себе деньги из общих сборов? — Штирлиц! — Вот именно. — Штирлиц, минуя руки, положил десять марок в ее карман. Запихал, не терпя возражений. — Я с вами на эту тему дискутировать не собираюсь. Уходя через час, возмущенная фрау Заурих так и не заметила, что во втором кармане кардигана у нее лежало еще сорок марок с короткой запиской "или все-таки отдать вдовушкам?". Штирлицу было этим вечером мерзко и от всего тошно. Он думал о фрау Заурих, решившей позволить себе лимон один раз за месяц, чтобы добавлять его в чай. Он, не моргая, смотрел на язычки пламени в камине и представлял, как она отрезает тонкую дольку, не вынимая косточек, и, конечно, после чая эту дольку ест — как же еще? И плачет, плачет, потому что выбирать пришлось между этим лимоном и неделей голода. Штирлиц ненавидел сейчас эту страну больше всего на земле. Нужно будет завтра прийти к Шелленбергу, придумать что-то о подозрениях о враге, скрывшимся в социальном фонде. Устроить проверку на коррупцию... И заодно показать пальцем: есть один адрес, очень конкретный, куда ежемесячно должно приходить на пятьдесят марок, которые им будут приходить от него, больше. Пусть решат, что деньги прячет, не важно. Это даже хорошо: идеальные счета всегда вызывают подозрение... На следующую встречу с ней он принесет шоколадных конфет. Фрау Заурих, конечно, коробку не возьмет, но одну или две съест, а больше и не надо, они каждые несколько дней видятся — так все сработает. И нужно будет заказать ей доставку продуктов, попросить водителя за дополнительную плату раз в неделю привозить ей хотя бы немного. Придется, конечно, немного ограничить себя в своих потребностях, но Штирлиц, слава богу, до сих пор имеет возможность по первому своему желанию заказать себе сладостей, а это значит, что о бедствующем положении речи не идет. К тому же, можно будет, как все нормальные люди, заняться теми загадочными тратами его коллег, на которые он обычно закрывал глаза, и потребовать свою долю, если хотят, чтобы он молчал. Потому что он скорее свергнет своими руками это чертово правительство, чем позволит фрау Заурих снова заплакать от голода.