Тюлевые занавески

Теплое солнце конца весны заливало комнату рассеянными, мягкими лучами сквозь белый кружевной тюль. Максим сонно приоткрыл глаза и потянулся, выпрямляясь и чувствуя под собой гладкий шелк простыней. Все же, его супруг был прав: шелк стоил своих денег, совершенно не раздражал даже тонкую кожу на шрамах, и даже в непогоду, когда хлопок отсыревал. Раздалось громкое мяуканье: это Атос, огромный рыжий кот-британец, увидел, войдя в комнату, что его второй папка проснулся. Штирлиц сонно улыбается, протягивая руки навстречу прыгнувшему на кровать коту, тот трется о них, оглушительно громко мурча и выбирая тереться вместо ладоней о чужие плечи. Потом мяукает, говоря что-то наверняка очень умное, и смотрит своими почти человеческими зелеными глазами на папку, на секунду замирая. Медленно моргает и вытягивает шею, касаясь влажным розовым носом кончика носа Макса. Тот довольно посмеивается, почесывая малыша за ухом. Хотя уже не малыш, уже почти взрослый кот двух лет отроду — очень серьезное, очень умное животное. — Тебя надо любить и уважать. Ты знаешь об этом? Любить и уважать... Атос уверенно мяукает в ответ, Максим с зевком полусадится на кровати. Пахнет кофе и свежим хлебом. Обычно он просыпается раньше Вальтера, но сегодня тот, видимо, решил устроить приятное, встав раньше будильника. Максим зевает, поднимаясь с кровати и потягиваясь, раздвигает тюль на окнах и широко открывает их, впуская в дом раннюю летнюю свежесть цветения. Сумасшедшее, быстрое время года — но он не жалуется. Макс полюбил на старости лет теплые сезоны. Старость... Он считает себя старым и чувствует себя стариком, но Вальтер противится, ворча, что пятьдесят пять — это расцвет сил и половина жизни. Может быть и так, спорить с этим никогда не хотелось. А еще летом было не холодно ходить по дому босиком, поэтому, подхватив Атоса на руки, как малыша, и почесывая совершенно счастливое кошачье пузо, Максим медленно шлепает на кухню. — Колдуешь тут? Вальтер оборачивается на него, переливая кофе из новомодной в Америке турки во вторую кружку, первая уже полная. — И тебе утра. — Улыбается, щурясь один в один как Атос. — Умывайся и приходи, у нас сегодня вкусное и нежное, в нашей пекарне буквально сегодня появились новые круассаны. Начинка — малиновый джем и шоколад. Максим промычал нечто одобрительное, спуская Атоса на пол: тот пошел ластиться к своему папке — первому из двух, поскольку выбирал его Вальтер, и первый месяц, пока Штирлиц был в отъезде, растил, как мать-одиночка. — Тосу кормил? — Сейчас покормлю, курочка была недоваренная. — Я сделаю, садись пока завтракать. — Максим взмахнул рукой. — Умоюсь и нарежу ему завтрак. — Атос точно все понимает, потому что тут же переключил свое внимание на него — и не отходил на секунду, пока Максим чистил зубы и причесывал совершенно белую, седую, как лунь, шевелюру. На завтрак у Атоса была чуть вареная курочка с мелко нарезанным огурцом — ребенок обожал огурцы, и к тому же полезно — и после этого творог, размазанный по мисочке и с вечера замороженный в морозилке — вместо мороженного, потому что Вальтер переживал, что бедняге может быть завидно. Завтрак прошел тишине и листании газет — вслух было высказано только одобрение круассана и ворчание по поводу отдельных новостей. — Макс? — Вальтер потягулся и зевнул. — М? — Давай обратно ляжем. У меня, знаешь.. Ужасно болит спина... Максим со смехом в глазах глянул на супруга: спина у того явно не болела, но вернуться в кровать он был не против. Вальтер уже не такой худой, как раньше: спустя год после победы над раком он нарастил себе мышцы и честно наеденную жировую прослойку солидного мужчины средних лет. Однако, это не мешает Максиму поднять его над землей, подхватив, как принцессу. Вальтер громко мявкнул от неожиданности, хватаясь руками за его шею и сплетая нежные пальцы в замок позади нее, прижался всем телом. — Макс! — А? — Спокойно шагая к спальне. — Мне высоко! — Отпустить? — Макс резко и вдруг расставил руки, присев — и тут же поймал вскрикнувшего от неожиданности милого. — Гад! — Тот щасмеялся, прижимаясь крепче прежнего. — Закоренелый маньяк. — Максим довольно кивнул в ответ. — И горжусь. Опустил он его на кровать уже осторожнее, и Вальтер тут же потянулся, вскинув руки над головой и довольно щурясь, халат распахнулся, обнажая голое тело. — Как некультурно. — Максим улыбнулся, садясь рядом и гладя чужую молочно-белую грудь с темными упругими волосками на ней. Кожа нежная, тонкая, Вальтер сам на шелковой постели шелковый, изгибается, ластясь к ладони, расплывшись в расслабленной улыбке. Когда он так поаернут, можно прощупать пальцами ребра: одно, второе, третье. Их не видно, а они есть, Максим чуть сжимает пальцами нижнее к животу. Вальтер дергается. — Щекотно. — А вот так? — Рука угрожающей клешней над животом. Вальтер настороженно и смешливо смотрит снизу вверх, однако не закрываясь. — Не смей. — Как не сметь? Вот... — Клешня резко нападает на беззащитный живот, Вальтер пищит, сжимаясь вокруг нее, и крепко хватает двумя руками. — Вот так не сметь? Тот смотрит снизу вверх, запястье Макса во рту, губы мягкие-мягкие, а зубы совсем не острые. — Укушу. — Кусай. Я готов на эту жертву. Вальтер дурачится, изображая злостное нападение месячного котенка на человека, Штирлиц подыгрывает — пока тот неожиданно не садится резко одним плавным движением по скользкому шелку и не валит его на кровать. — Ага! — Прижав руками запястья Щтирлица к подушкам, задорно улыбаясь. Глаза блестят, но в этом блеске нет болезни, как раньше. Сейчас это обычное человеческое счастье. — Советский разведчик был пойман! — О нет! — Максим издевательски улыбается, проводя языком по губам и закидывая ноги на чужую талию. — Господин бригаденфюрер накажет меня?... Секунда молчания и две, на лице Вальтера порывы самых разнообразных чувств — пока тот все же не отстраняется рещким движением, закрывая лицо ладонями, и не прыскает смехом. — Господи!.. Ты бы еще папочкой назвал!.... Максим смеется, садясь на кровати, и театрально соблазнительно проводит рукой по чужому бедру. — О да... На папочку не тянешь, конечно, но... Мм, сынишка!... Вальтер сгибается пополам от смеха, стыдливо отбрасывая его руку от себя, лицо все красное от хохота. — Фу! Нет-нет-нет, как мне теперь спокойно на тебя смотреть! — Сквозь смех. — После сынишки!... У него в уголках глаз поблескивают выступившие слезинки — наконец-то это не страшно, наконец-то очаровательно. — Не знаю. — Штирлиц трагически вздыхает. — Наверное, теперь придется все с закрытыми глазами... — Ужас. — Вальтер с улыбкой выдыхает. Кладет руки на его плечи — и валит обратно на кровать, теперь просто распахивая его халат и ложась на грудь головой. Максим чуть сдвигает чужой халат, подлезая руками под ткань и прижимаясь к теплому живому телу. Грудью чувствует чужую улыбку. — У тебя сердце бьется. — Вальтер чешет его грудь ноготком. — Действительно бьется. — Макс прикрывает глаза, чувствуя ладонью чужое сердцебиение сквозь ребра. — У тебя тоже. — И это прекрасно. — О да, это прекрасно.