Искусство преследования [The Art of the Chase]

      Встречи проходили по четвергам.       Стайл отмечал каждый четверг в календаре, будто не зная, сколько именно часов осталось до того момента, когда он сможет сесть на тот пластиковый стул за бронированным стеклом и наблюдать, как Фадель смотрит на него. Через две недели, во второй четверг, они снова заняли свои места.       Стайл внимательно присмотрелся к Фаделю. Тот выглядел нормально, как всегда серьёзно. На загорелой коже, обнажённой под рубашкой с короткими рукавами и шортами, не было следов насилия. Стайл читал и слышал много ужасающих историй об альфа-тюрьмах, о территориальной ярости там, где десять альф вынуждены делить одну комнату, чтобы спать и отдыхать, о самодельных ножах, которые втыкают людям в рёбра, когда те ходят в туалет. Стайл больше всего на свете хотел просто вытащить Фаделя оттуда, защитить его от всего этого.       —Как ты? —спросил Стайл, теребя свои кольца. Тишина между ними казалась ему странно напряжённой. Его нос всё время пытался уловить запах, которого не было. Это следовало бы классифицировать как пытку — видеть человека, которого любишь, но не чувствовать его запаха.       —Я в порядке, здесь не так уж и плохо, —сказал Фадель.       —Ты уверен, что говоришь это не просто для того, чтобы я не волновался? —настаивал Стайл, —Я видел несколько интервью с людьми, которые побывали здесь, и они говорили, что это ужасно.       —Всё не так плохо. Я в порядке, —настаивал Фадель, улыбаясь, когда их взгляды встретились. Его голос понизился до интимного шёпота, —Ты выглядишь потрясающе, Стайл.       Стайл почувствовал, как краснеет.       —Да? В смысле, ты и сам неплохо выглядишь, —его сердце замерло, когда Фадель, боже мой, действительно усмехнулся, —Я очень скучаю по тебе. Фадель кивнул.       —Я тоже по тебе скучаю. Как дела в гараже, как твой отец?       Стайл вздохнул.       —Дела идут очень хорошо. К счастью, я всё ещё могу работать. Папа сейчас даже не может думать о выходе на пенсию, но он не слишком расстроен этим. В свободное время он скучает по ребятам. Думаю, нам скоро придётся нанять больше людей, чтобы они взяли на себя мою и папину долю работы.       Фадель немного замер, когда спросил:       —А как насчёт ресторана?       Стайл нахмурился.       —Владелец продал заведение, но это по-прежнему бургерная. Ничего не изменилось, кроме названия.       —Я найду способ выкупить его, когда выйду отсюда, —решительно сказал Фадель.       —Давай об этом подумаем позже. И даже если тебе не удастся его вернуть, я помогу тебе найти другое место.       Они снова улыбнулись друг другу. Кожа Стайла горела от того, как сильно ему хотелось просто прижаться к Фаделю и уткнуться головой в его шею. Его мозг придумывал запах, который его нос не мог уловить: кожа, сушёные чайные листья и едва уловимый оттенок кардамона и стали.       —Есть что-нибудь, что ты хочешь? —спросил тогда Стайл, —Я принесу это в следующий раз.       —Мне ничего не нужно, —заверил Фадель, —Просто видеть твоё лицо — этого мне хватит на целый месяц.       Стайл удивлённо усмехнулся.       —Чем тебя там кормят? Ты такой милый. Мне от этого ещё больше хочется обнять тебя и поцеловать, —он угрожающе хлопнул ладонью по стеклу и стал агрессивно корчить рожицы, имитируя поцелуи.       Фадель улыбнулся и попытался сдержать настоящий смешок. Стайл мог бы съесть его прямо на месте, он был так мил со своими блестящими глазами и широкой улыбкой — и всё это только для Стайла.       —Как ребёнок? Ты уже был у врача?       Стайл немного замер, а потом слегка рассмеялся.       —Малыш, похоже, в порядке. В смысле, прошёл всего месяц. Кант отвезёт меня к врачу на следующей неделе, —Стайл покачал головой, —Он такой тревожный. Сегодня заставил меня два раза позавтракать. Он так убеждён, что только потому, что у меня утренняя тошнота, я не способен сам себя накормить.       Фадель смотрел на него серьёзно своими редко моргающими глазами.              —Ты спишь?       —Как младенец.       —И ты ведёшь себя осторожно, —судя по тону Фаделя, это было скорее утверждением, а может, и угрозой.       Стайл небрежно махнул рукой.       —Я всегда осторожен.       —Стайл.       —Ладно. Я веду себя умеренно осторожно, с редкими вспышками безрассудства, из-за которых я сразу же чувствую вину. Так лучше?       Фадель фыркнул.       —Лучше.       Остаток часа они провели, беседуя ни о чём важном и обо всём на свете — о Байзоне в соседнем исправительном учреждении для омег, о всё более изобретательных переживаниях Канта, о книге, к которой Фаделю разрешили доступ и которую он описал ровно четырьмя предложениями, каждое из которых было настолько точным, что Стайлу показалось, будто он сам её прочитал. Когда охранник дал сигнал об окончании свидания, Фадель ещё долго смотрел на Стайла, даже после того, как тот встал.       —Хэй, —сказал Стайл.       Фадель моргнул, глядя на него.       —Я в порядке. Я люблю тебя.       Глаза Фаделя блуждали по его улыбающемуся лицу, неторопливо, но с острой точностью.       —Это хорошо, —сказал он наконец, —Я тоже тебя люблю.

***

      В хороший день дорога обратно занимала сорок минут. Сегодня с точки зрения дорожного движения день был не из лучших, и они продвигались в такой медленной пробке, что у человека появлялось слишком много времени на размышления, чего Стайл пытался избежать, потому что размышления приводили его к комнате для посещений, а комната для посещений — к стеклу, а стекло — к тому, как Фадель смотрел на него в последние тридцать секунд, прежде чем охранник дал сигнал об окончании визита.       Стайл прижался головой к окну.       —Я больше не выдержу, Кант.       Кант вёл машину. Обе его руки лежали на руле, что было необычно, потому что Кант обычно водил одной рукой и относился к этому спокойно. Но сегодня обе руки лежали на руле, а его челюсть была сжата так, что Стайл понял: это нарастающее раздражение, которое альфа больше не мог сдерживать.       —Я знаю, —сказал Кант.       —Я серьёзно. Я действительно не могу, —Стайл наблюдал, как мотоцикл проскальзывает между рядами впереди них, —Каждую неделю я захожу туда, сажусь в это кресло и думаю: этого будет достаточно, это меня удержит, а потом я выхожу, и это как будто… —он сделал жест, который должен был передать полную неадекватность этого опыта, но в основном просто показал, что его руки слегка дрожат, —Этого недостаточно. Даже близко не достаточно.       —Ну... —Кант выдохнул через нос, —Кто смог бы просто смотреть, как его партнер уходит в тюрьму?       —Хуже всего даже не то, что он уходит, —Стайл отвернулся от окна, —Я вижу его. Я вижу, как он сидит прямо там. Но я не могу до него дотронуться, не могу почувствовать его запах, между нами стекло, и… —слова словно рассыпались перед лицом его горя. Он сжал губы, —Я знаю, какими бывают его руки. Я точно знаю, каково это, когда он кладёт руку мне на шею, а я сижу в полуметре от него и не могу…       —Я понимаю, что ты чувствуешь, —сказал Кант. Тихо. Не притворное сочувствие, а настоящее, исходящее откуда-то, что Кант обычно прятал за несколькими закрытыми дверями, —Мне почти захотелось разбить стекло. Сегодня. Просто… пробить его кулаком.       Стайл уставился на него, широко раскрыв глаза от удивления. Кант не отрывал взгляда от дороги.       —Кант, —медленно произнёс Стайл.       Кант ничего не ответил.       —Ты хотел разбить стекло.       —Да.       —Ты никогда так не говорил до Байзона, —Стайл изучал профиль своего лучшего друга — сжатую челюсть, белые костяшки пальцев на руле, —Раньше ты был самым разумным. Ты славился своим здравомыслием. Люди об этом говорили.       Кант закатил глаза, но это было ласковое закатывание глаз, такое, которое означало, что он перестал спорить с исходной точкой.              —Мне становится плохо, когда я вижу этот взгляд в его глазах, —он сделал паузу, —Он старается не показывать этого. Это делает всё ещё хуже.       —Да. Фадель тоже так делает.       Поток машин продвинулся на три машины и снова остановился. Стайл пошевелился на сиденье, одна рука бессознательно скользнула к животу и остановилась там, как это стало происходить пять недель назад без его ведома. Это прикосновение всегда было странно успокаивающим, а порой даже давало ощущение полноты жизни.       —А есть ли способ, —спросил Стайл, глядя на лобовое стекло, —Чтобы мы могли их действительно обнять? Ну, просто взять за руки.       —Супружеские свидания, —ответил Кант, —Раз в год.       Стайл повернулся к нему с выражением полного возмущения на лице.       —Раз в год.       —Раз в год.       —Раз в год — это просто смешно! —Стайл взмахнул рукой, —Я беременный. Моё тело требует близости, оно требует запахов, звуков и прикосновений, —он замолчал. Сделал вдох, —Раз в год.       —Да, —подтвердил Кант тоном человека, который тоже просчитал всё и счёл это оскорбительным.       В машине воцарилась тишина. Не пустая тишина, а насыщенная, наполненная особым грузом проблемы, у которой не было разумного решения, а значит, требовалось неразумное.       Стайл наблюдал, как город проплывает за окном.       Кант вёл машину. И думал. Стайл всегда мог отличить, когда Кант думал, а когда просто молчал. В этом было что-то особенное, словно наблюдение за тем, как кто-то перебирает документы в шкафу в своём воображении.       —Думаю, —наконец сказал Кант, —У меня есть идея.       Стайл быстро повернулся к нему.       —Это даст нам больше, чем просто объятия.       —Какой у тебя план? —с нетерпением спросил Стайл, но с инстинктивным подозрением человека, знающего, что идеи Канта варьируются от «крайне разумных» до «об этом инциденте мы не говорим».       Уголки рта Канта приподнялись. Не совсем ухмылка, но что-то похожее.       —Я тебе расскажу, —пообещал он, —После того, как позвоню.

***

      Капитан Крис в одиннадцать утра делал перерыв на сигарету. Он был практичным лидером, который обрёл авторитет так же, как другие люди накапливают материальные блага — постепенно, порой даже не осознавая этого, пока авторитет не стал неотъемлемой частью атмосферы любого помещения, в котором он находился. Он прислонился к стене парковки, держа сигарету между двумя пальцами, не глядя ни на что конкретное.       Он заметил их приближение взглядом человека, который за двадцать лет научился предвидеть развитие событий.       Ситуация, которая приближалась, была такова: Кант, с руками в карманах и поднятым подбородком, что означало, что он чего-то хочет и решил хотеть этого уверенно. И Стайл, который был одет — взгляд капитана скользнул вверх, а затем снова вниз — в розовый укороченный топ с гоночными полосками, брюки с высокой талией, солнцезащитные очки, которые не имели никакого смысла в такой пасмурный день, и причёску, которая явно была сделана с определённым замыслом.       Он сделал долгую затяжку.       —Капитан, —поздоровался Кант, приятно и сдержанно.       Капитан посмотрел на них обоих по очереди.       —Кант. Стайл.       —Капитан, —сказал Стайл и снял солнцезащитные очки так, будто собирался их вскоре снова надеть.       Капитан затаил дыхание в ожидании.       —Нам нужно вас кое о чём попросить, —начал Кант.       —Вы хотите попросить меня об одолжении, —догадался капитан.       —Это скорее просьба организационного характера.       —Мм, —капитан сделал ещё одну затяжку, невольно заинтригованный, —Продолжайте.       —Мы хотим попасть в тюрьму, —сказал Кант.       Капитан закашлялся от сигаретного дыма, поднял руку, чтобы справиться с кашлем, а затем посмотрел на них обоих глазами человека, переосмысливающего все свои представления о том, как должен был пойти этот разговор.              —Что вы сказали?       —Мы хотим в тюрьму, —повторил Кант.       —Ты, —Крис направил на него сигарету, —Хочешь, чтобы я отправил вас в тюрьму?       —Да, капитан.              —Обоих.       —Да, капитан.       Крис посмотрел на Стайла, который снова надел солнцезащитные очки. Затем снова на Канта. Потом он издал звук, который начался как недоверие, а закончился смехом. Он жестом указал на них сигаретой.       —Вы идиоты, —сказал он, не без доброжелательности, —Зачем вам туда?       —Чтобы увидеть отца моего ребёнка, —с большим достоинством ответил Стайл.       —А вы не можете просто навестить их как обычно? —спросил капитан.       —Этого недостаточно, —сказал Кант.       —Нам дают шестьдесят минут за стеклом, —сказала Стайл, —Раз в неделю. Я не могу его трогать. Я на шестой неделе беременности, капитан. У вас есть дети?       Пауза.       —Трое, —признался капитан. Он сделал ещё одну затяжку. Почувствовал, что этого недостаточно, и сразу же сделал ещё одну.       Стайл восприняла это как сигнал.       —Капитан, —он шагнул вперёд и снял солнцезащитные очки.       Капитан узнал этот жест откуда-то: когда лицо частично скрыто, а потом полностью открывается, когда собираешься говорить о чём-то серьёзном. Глаза омеги были тёмно-карими, обрамлёнными длинными ресницами, сквозь которые он скромно смотрел — ещё одна классическая тактика.       —У вас трое детей.       Капитан заёрзал.       —...Да.       —Представьте себе… —голос Стайла был медовым и совершенно неумолимым, —Ваша омега беременна первенцем, она одна, и всё, что ей доступно от вас, — это полчаса в неделю за бронированным стеклом? Считаете, этого достаточно?       —Благополучие ребёнка, —добавил Кант, —И будущего папы — это же важно, не так ли? Вы отец. Вы знаете, что значат первые недели. Близость, стабильность…       —Запах, —добавил Стайл мягким голосом, —Тепло. Вы знаете, что значит для малыша близость его отца. Вы знаете, как на омегу в первом триместре влияет лишение… —он замолчал, —Могу я быть откровенным, капитан?       —У меня предчувствие, что ты будешь, —сказал капитан.       —Мне нужно прикоснуться к нему, —сказал Стайл. Просто. Прямо. С полной силой недель лишения, стоящих за этими словами, —Мне нужно коснуться его руками, и мне нужно, чтобы он коснулся меня. Капитан, вы должны понять, каково это — точно знать, как ощущаются его руки, точно знать, как он пахнет и как он звучит, когда он рядом, и чувствовать его тепло, а у меня этого не было уже несколько недель, и у меня есть ребёнок, маленький и едва заметный ребёнок, который состоит из нас обоих, и всё, чего я хочу, — это чтобы Фадель смог…       —Ладно, —попытался перебить капитан, успокаивая его.       —…положить руки мне на живот и почувствовать малыша, быть настолько близко, чтобы и он мог его почувствовать, чтобы он знал, что он в безопасности, что его отец рядом. А вместо этого я сижу на пластиковом стуле и смотрю на него через стекло, а потом иду домой и сплю на полу в шкафу, капитан, я сплю на полу, потому что больше нигде…       —Ладно, — повторил капитан, уже громче.       —…не чувствую себя достаточно в безопасности, и я просто хочу, чтобы он обнял меня, хочу, чтобы он прижался лицом к моей шее, а я — к его, и хочу хотя бы одну ночь поспать в настоящей кровати, и я бы очень хотел также… ну, вы же знаете, как это бывает, капитан, у вас трое детей, так что вы знаете, как появляются дети, и прошло уже столько времени…       —Ладно! —крикнул капитан и в испуге поднял руку с сигаретой, —Я понял! Я всё понял! Ты можешь… —он повернулся к Канту, явно ища кого-нибудь, с кем можно было бы установить зрительный контакт, кто бы в данный момент не описывал свою интимную жизнь в зоне для курения в участке, —Заставить его замолчать.       —Он приводит веские аргументы, —заметил Кант.              Капитан снова посмотрел на Стайла. Стайл ответил ему взглядом, полным искренности и абсолютно лишённым стыда.       Капитан затушил сигарету.       —Ты, —сказал он, —Сумасшедший влюблённый ублюдок.       Стайл выглядел гордым и надел обратно солнцезащитные очки.       —Я предпочитаю слово «преданный».       Капитан на мгновение устремил взгляд в даль, прокручивая в голове расчёты, которые не собирался делать сегодня.       —Так в чём же заключается ваш план? Вы хотите… что? Чтобы вас арестовали? Устроить драку, что-нибудь украсть? —он повернулся и указал пальцем конкретно на Канта, —Я только что помог тебе очистить своё досье. Подумай, о чём ты просишь.       —Я не это имею в виду, —ответил Кант.       Крис прищурился.       —Тогда что у тебя на уме?       —Что-то более чистое, —руки Канта по-прежнему были в карманах. Полностью расслабленный, полностью уверенный — лицо человека, который обдумал всё это в машине в тихий четверг и пришёл к хорошему решению, —Мне просто нужно, чтобы вы потянули за ниточки для нас. У вас есть знакомые внутри?       Капитан помолчал.       Они наблюдали, как он думает. Наблюдали, как он перебирает «за», отбрасывает их, перебирает «против» — «против» из-за карьеры, «против» из-за ответственности, «против» из-за троих детей и ипотеки — и взвешивает их против двух людей, стоящих на парковке, один из которых был одет в розовый топ и только что произнёс монолог, который явно привёл к чему-то реальному.       Он потянулся за пачкой сигарет. Посмотрел на неё. Положил обратно в карман.       —Несколько, —наконец ответил он и поднял палец, —Только не говори, что хочешь, чтобы я разыграл сцену из «Побега из тюрьмы». Какой-то хитроумный план, туннели, контрабанда… —он кратко и многозначительно опустил взгляд на живот Стайла, —Я не буду участвовать ни в чём, что подвергнет опасности беременного омегу.       —Ничего подобного, —заверил его Кант.       —У тебя где-то есть татуировка с планом этажа? Карта? Потому что, если это связано с чертежами на чьём-то теле, я иду домой.       Стайл и Кант переглянулись.       Это был краткий взгляд. Такой, который отточился за годы дружбы и недавней общей катастрофы — полноценный разговор за долю секунды, в котором они одновременно пришли к одному и тому же выводу.       Кант улыбнулся. Медленно и очень уверенно.       —Никаких татуировок, —сказал он, —Просто разговор с нужным человеком. Можете позвонить, капитан?       Капитан долго смотрел на них. Два человека, у которых в сумме было больше решимости, чем здравого смысла, и, судя по всему, безграничная способность доставлять ему профессиональные неудобства.

***

      Фадель впервые услышал об этом от человека по имени Топ, который работал рядом с ним в утреннюю смену по подготовке продуктов и был в курсе всего, что происходило в стенах учреждения; он всегда говорил одним и тем же тоном, независимо от содержания, а это означало, что новости о переводе и о расширении профессиональной программы звучали абсолютно одинаково.       —Автомеханика, —сказал Топ, ловко разрезая капусту на четвертинки, —Привезут инструктора извне. Настоящий автосервис, а не только теория.       Фадель переложил лук в сковороду.       —Когда?       —По вторникам. Начиная со следующей недели, —Топ бросил на него взгляд, —Тебе стоит записаться. По крайней мере, на несколько часов выберешься из этой кухни.       Фадель посмотрел на лук.       В тот же день он записался, стоя у окна администрации с блокнотом и вписывая своё имя в отведённую ячейку. Он сделал это с полным осознанием того, что это разумный шаг — это навык, это время на свежем воздухе, это что-то, чему можно научиться — и он держал всё это разумное осознание на переднем плане, в то время как под ним шевелилось что-то более тихое.       Профессиональное обучение. Автомеханика. Преподаватель из настоящего автосервиса.       Возвращаясь на кухню, он почувствовал себя немного глупо.       Чего ты ожидаешь увидеть? —подумал он. Стайла, ведущего занятие?       Эта мысль была по-своему горькой. Он дал ей отлежаться на мгновение, а потом отложил в сторону, так же, как он научился откладывать вещи в сторону, находясь в тюрьме.       Вместо этого он подумал о четверге.       Стайл выглядел великолепно.       В этом не было ничего нового — Стайл всегда выглядел великолепно, делал это без видимых усилий с того самого момента, как Фадель его встретил, и в разные моменты использовал это в своих интересах так, что Фадель до сих пор думал об этом, вопреки собственному здравому смыслу.       Но в этот четверг было что-то другое. Стайл снова надел куртку Фаделя, ту самую, которая сквозь стекло начинала казаться ему чем-то вроде языка. То, как он говорил — быстро и тепло, заполняя пространство собой, как всегда, — то, что когда-то казалось Фаделю чрезмерным, а теперь казалось единственно правильным.       И под всем этим — усталость.       Не поверхностная усталость, такая, что бывает после долгой недели или плохой ночи. Эта усталость осела где-то глубже, обосновалась там. Глаза Стайла были яркими, его рот шевелился, он был весёлым, живым и сияющим, и Фадель смеялся над его выходками, действительно смеялся, и немного ненавидел себя за это, потому что смех казался согласием с тем, что всё в порядке.       Но всё было не в порядке.       Стайл терял вес. Фадель видел это по куртке, по тому, как воротник сидел на его шее и как ткань свисала с его плеч. Он дрожал, как сказал Джей, позвонивший ему; Фадель выслушал его, потому что в голосе Джея слышалось, что тот тоже плохо спит.       —Он мне ничего не рассказывает, —сказал Джей, —По-настоящему. Просто посмотри, когда увидишь его. Иногда у него появляется такой взгляд, когда он думает, что я не смотрю.       Фадель знал этот взгляд. Он ждал его уже несколько недель.       Он думал о малыше. Делал это так, как думают о том, что находится совершенно вне досягаемости — осторожно, на расстоянии, понимая, что слишком прямое размышление об этом обходится слишком дорого. Небольшой, здоровый, нормального размера набор клеток, наполовину состоящий из Стайла и наполовину из него самого, который сейчас переживал свои первые недели существования совершенно без ведома Фаделя, без его присутствия и без его возможности что-либо с этим поделать.       У него было одно письмо.       Оно пришло в конце шестой недели, и Фадель прочитал его четыре раза за первый час, а с тех пор перечитывал столько раз, что сгибы на листе стали мягкими.       Это были три страницы, написанные от руки, извилистым почерком Стайла, который всегда выглядел так, будто кто-то занимается каллиграфией за рулем: красиво в целом и хаотично при ближайшем рассмотрении.       «Фадель», —так оно начиналось, без предисловий, как Стайл начинал большинство своих писем.       «Сегодня я ходил к врачу. К первому настоящему врачу, я имею в виду, а не на первичный приём, где в основном просто подтвердили, что да, там действительно есть малыш, и да, он находится в нужном месте, что, как мне казалось, было низкой планкой, но, видимо, некоторые планки всё-таки нужно преодолевать.       Так вот. Врач — доктор Вираван, у неё красивые скулы, и она услышала сердцебиение, и Фадель — ладно, сейчас я немного расчувствуюсь, и мне нужно, чтобы ты отнёсся к этому совершенно нормально, потому что у меня есть репутация — это сердцебиение — самое необыкновенное, что я слышал за всю свою жизнь. Оно звучало как что-то очень маленькое, очень быстрое и очень решительное, и оно билось ещё до того, как мы узнали о его существовании, и бьётся прямо сейчас, пока я пишу это, и я не могу перестать об этом думать.       Размеры малыша в норме. Она сказала, что всё выглядит так, как и должно быть. Она сказала «без отклонений», что, по-видимому, является словом, которое врачи используют, когда имеют в виду «хорошо». Странно, правда?       Прилагаю снимок. Я не планировал это делать, потому что заплакал, когда мне его дали, и мне не нужно, чтобы ты об этом знал, но потом я подумал, что тебе, наверное, это нужно больше, чем мне — сидеть и делать вид, что я не плакал на парковке в понедельник утром. Так что вот. Вот он. Наш.       Первый триместр, по её словам, должен быть самым тяжёлым. Проблема с запахами — это гормоны. Проблема со сном — вероятно, тоже гормоны. Всё дело в гормонах — это фраза, которая может быть либо очень утешительной, либо очень раздражающей, в зависимости от дня, и сегодня она слегка раздражает, но я над этим работаю.       Обо мне заботятся. Бэйб отправил меня домой от Канта с едой на целую неделю, что было действительно трогательно — пока я не пересчитал контейнеры и не понял, что он думает, будто я не ем. Ну ладно, это справедливо, я не могу на него злиться, ведь он прав. Кант возит меня, ворчит на меня, как мама, и покупает мне витамины. Папа звонит каждый день, иногда по несколько раз, когда я не у него.       Я хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы ты был рядом, и я думаю о том, как ребёнок будет расти, зная тебя, и я думаю, что всё будет хорошо, всё, я просто говорю, что хочу этого, пока всё ещё не в порядке.       Вернись к нам. К нам обоим, сейчас же.       —С       P.S. Я спросил доктора, слышит ли малыш что-нибудь, и она сказала, что нет, ещё несколько недель не будет, но я всё равно разговариваю с ним. Я не знаю, что сказать, поэтому в основном рассказываю, чем занимаюсь, а это значит, что он получил очень подробный отчёт о том, как я чиню Civic 2003 года и о моих чувствах по поводу карбюратора.       P.P.S. Чувства по поводу карбюратора сложные.»       Скан всё ещё лежал в его камере, сложенный на последней странице книги, которую он не читал.       Фадель пошёл на занятие по автомеханике во вторник.

***

      Он услышал это ещё до того, как увидел.       Учебная мастерская находилась под открытым небом. Это было крытое помещение в дальнем конце корпуса профессионально-технического училища: три автомобиля в разной степени разборки, инструменты, развешанные на доске вдоль задней стены. Фадель шёл туда, и изнутри крытого помещения, перекрывая шум двора, доносилась музыка.       Что-то лёгкое. Что-то с басами, которые не выделялись — такая музыка, которая заполняла комнату, но не захватывала её.       А потом голос, обращённый к кому-то — или ни к кому, или просто к комнате в целом, так, как будто этот голос всегда перемещался по пространству, как будто ему там было комфортно, как будто он всегда жил там:       —…и я знаю, что это спорный вопрос, но правильная музыка ускоряет все процессы, это просто наука, и если кто-то хочет это оспорить, мы можем обсудить это после урока, я готов признать, что ошибаюсь почти во всём, но не в этом...       Фадель остановился.       Он стоял у входа в крытое рабочее помещение, где находились доска, четверо других альф и человек, стоящий перед ними с мелом в одной руке, а другой жестикулирующий, чтобы подчеркнуть свою точку зрения о музыке и ремонте автомобилей.       Стайл.              Стайл в изумрудном спортивном топе и рваных джинсах. Стайл с пятном чего-то на предплечье, которого он не заметил. Стайл со слегка растрёпанными волосами, стоящий перед доской в профессиональном классе тюрьмы, как будто он всегда стоял там.       Стайл перевёл взгляд. Нашёл его.       И улыбнулся.       Не натянутая улыбка, не выражение, скрывающее что-то. Настоящая — широкая, непосредственная и невероятно ослепительная, та самая, которая всегда мешала Фаделю ясно мыслить.       Фадель стоял и молчал.       Весь класс смотрел на него.       —Ну, —сказал Стайл, скрестив руки, его улыбка стала дразнящей, —Ты зайдёшь или собираешься задерживать весь класс?       —Ничего страшного, если я не имею ни малейшего представления о ремонте машин? —сумел спросить Фадель, горло у него было сухое, как наждачная бумага.       —Совершенно ничего страшного, —Стайл отложил мел и пересёк комнату той непринуждённой походкой, которую Фадель запомнил, даже не желая этого, особым образом, которым переносился его вес, и неторопливой уверенностью в ней.       Он остановился перед Фаделем и посмотрел на него, в таком близком расстоянии всё было иначе, чем за толстым стеклом — как же Фадель мог это забыть? Даже если запаха не было благодаря каким-то, видимо, обязательным пластырям-подавителям, в таком близком расстоянии чувствовались воздух и тепло, и едва уловимый оттенок чего-то, от чего у Фаделя сжималось сердце.       —Всё в порядке, —сказал Стайл, —В моём классе ты всему научишься, —он наклонил голову, —Я покажу тебе все укромные уголки машины. Каждую деталь, каждую систему, как они взаимодействуют друг с другом. То, чему ты научишься у меня, тебе обязательно пригодится, —пауза, идеально рассчитанная по времени, —А если после всего этого ты всё равно не сможешь починить машину, я починю её за тебя.       Фадель посмотрел на него.       —Хватит пялиться, —приветливо сказал Стайл и снова повернулся к классу.       Он был хорошим учителем.       Это не должно было удивлять Фаделя и, строго говоря, не удивляло его, но наблюдать за этим — совсем другое дело, чем просто знать об этом. Стайл передвигался по рабочему пространству так, будто сам его создал, говорил о двигателях с той особой любовью, которая присуща человеку, выросшему на этом языке, и умел объяснять вещи так, что никто не оставался в стороне. Он наблюдал за аудиторией, пока говорил, отслеживал, кто следит за его мыслями, а кто отстает, и корректировал свой подход, не давая понять, что он это делает.       Остальные заключённые смотрели на него так, как большинство людей смотрело на Стайла: признавая его красоту и очарование и получая от этого удовольствие. К счастью, все вели себя как люди, а не как животные, за которых многие принимали альф, подобных им.       Фадель работал над тем, что ему велели, пытался сосредоточиться и у него получалось примерно в шестидесяти процентах случаев, а остальное время его поглощал простой факт присутствия Стайла в одном помещении, дышащего тем же воздухом.       Он был наполовину под капотом старого пикапа, когда услышал, как шаги остановились рядом с ним.       —Наклони запястье вот так, —рука Стайла оказалась рядом с его рукой и быстрым, уверенным движением скорректировала положение инструмента, —Ты сопротивляешься.       —Я быстро учусь, —сказал Фадель, почти гордясь своей маленькой шуткой.       —О, я знаю это, —голос Стайла теперь был тише. Ближе. Только для Фаделя.       Фадель слегка выпрямился и повернулся, глядя на то, с какой непринуждённостью Стайл прислонился бедром к капоту машины, не обращая внимания на то, что это пачкает его джинсы.       —Я же говорил тебе, что никогда не останусь в стороне, —сказал Стайл. Тихо. Непринуждённо. Как будто это было самым простым делом, —Разве не так?       Фадель просто смотрел на него, впиваясь в него взглядом, как в последние капли воды в пустыне.       —Теперь я могу прикоснуться к тебе, —Стайл сдвинулся ближе, совсем чуть-чуть, всего на сантиметр, —Быть рядом с тобой. Так, как я и хотел.       Затем он наклонился и прижался губами к щеке Фаделя. Фадель отшатнулся, словно обжёгся.       —Стайл, —он говорил тихо. Охранник находился в дальнем конце рабочей зоны. Между ними и охранником стояли ещё три заключённых, —Что ты…?       Стайл посмотрел на него, как будто тот был особенно туповат.       —У нас будут неприятности, —Фадель произнёс это сквозь зубы, не из-за злости, или не только из-за злости. Что-то более сложное, чем гнев, что-то, что включало в себя отчаянное желание, чтобы Стайл сделал это снова, а это была мысль, которую он не мог себе позволить прямо сейчас, —Если охранник увидит…       —Ты прав, ты прав, —Стайл поднял руки, признавая свою вину, но совершенно не раскаявшись, —Просто я так долго хотел это сделать, а ты был прямо здесь.       —Стайл.       —С твоим лицом.       —Стайл.       —Со всем твоим лицом, ты просто стоишь здесь, как какой-то очень…       —Зачем тебе вообще сюда приходить, если ты собираешься только втягивать меня в неприятности?       Стайл пристально посмотрел на него. Тёплым, ярким и уверенным взглядом.       —Зачем мне сюда приходить, если я не смогу ничего с тобой сделать?       Фадель посмотрел на потолок крытого рабочего пространства.       Стайл повернулся к классу со спокойствием человека, который доказал свою точку зрения.       —Хорошо, —сказал он, возвращаясь к тону учителя, —Мы заканчиваем. Пожалуйста, положите инструменты обратно к доске — у каждого есть своё место, и я пойму, если что-то будет не так.

***

      Там, где пристройка соединялась с ограждающей стеной, был уголок. Не то чтобы он был скрыт, но находился в глубине, представляя собой узкую полоску, которую ближайший пост охраны не мог охватить взглядом. Фадель не знал, как Стайл это обнаружил. Он подозревал, что Стайл нашёл это место ещё до сегодняшнего дня, что вызывало вопросы о том, как долго готовился этот план, о чём он собирался спросить позже.       Но он не стал ничего спрашивать позже.       Стайл пересёк двор, словно ураган, и у Фаделя было примерно полсекунды, чтобы осознать, что тот приближается, прежде чем Стайл вцепился руками в его рубашку и потянул, а затем губы Стайла прижались к его, и спина Фаделя упёрлась в стену. Всё, что накопилось за эти недели — стекло, приёмники, натянутые улыбки, шестьдесят минут, ужасная, тщательно выдержанная дистанция — разлетелось вдребезги.       Он обхватил Стайла руками. Наконец-то. Наконец-то его руки были на Стайле. Он был настоящим, тёплым и тяжёлым, Фадель снова изучал его фигуру и обнаружил, что она слегка изменилась, изменилась теми мелкими особенностями, которыми изменили её недели и растущий малыш, и эта разница сдавила что-то в его груди.       Стайл отстранился ровно настолько, чтобы вздохнуть.       —Я хотел это сделать, —сказал он, слегка запнувшись, —С той самой секунды, как увидел тебя.       —Ты хотел это сделать задолго до этого, —поправил Фадель.       —Справедливо, —Стайл поднял на него глаза, которые сияли слишком ярко, и слегка растянул улыбку, —Я хотел это сделать с самого первого дня, когда у меня не получилось.       Фадель посмотрел на него. На его лицо, на тени под глазами и тепло под ним, на тот особый вид, который у него был, когда он не притворялся, когда это было просто так.       —Ты сумасшедший, —сказал Фадель. И услышал в своих словах смех.       —Да, —руки Стайла погладили его грудь, —Любовь и вынашивание твоего ребёнка сделали меня таким.       Фадель снова поцеловал его. Не мог не поцеловать. Стайл тихонько вздохнул у его губ и ответил на поцелуй со всей силой, как Стайл всегда делал. Полностью, без оговорок, как будто не было варианта, который стоило бы делать наполовину.       Когда они отстранились, Фадель спросил, уткнувшись в его волосы:       —Как ты сюда попал?       —Кант, —просто ответил Стайл, —Связи. А конкретно — капитан Крис, которому я теперь обязан огромной благодарностью и, возможно, извинениями за некоторые вещи, которые я сказал во время переговоров, —он поднял лицо, —Я буду вести занятия. Регулярно. Пока я не стану слишком беременным, чтобы добираться сюда, и тогда мы пересмотрим ситуацию.       —Стайл… —что-то сжалось в нём, —Тебе не нужно этого делать. Видеть тебя раз в неделю достаточно, чтобы…       —Просто заткнись, —прошипел Стайл и снова поцеловал его, и на этом разговор закончился. Руки Фаделя обхватили его талию и не отпускали.       Они стояли в углу двора и целовались, пока это не стало неудобно, но продолжали целоваться, несмотря ни на что — руки Стайла под его рубашкой, лицо Фаделя у его шеи, Стайл смеялся над чем-то, а потом снова находил губы Фаделя. Они прижимались друг к другу в этом маленьком укромном уголке, который не был совсем скрыт от посторонних глаз.       —Хэй, —прошептал Стайл, прижавшись к подбородку Фаделя.       —Хм.       —Сердцебиение малыша, —сказал Стайл, —Я хотел тебе сказать. По телефону или через стекло я никогда не смог бы… —он замолчал, —Оно звучит, как будто уже знает, что делает. Это имеет смысл? Оно просто бьётся. Оно просто… ему пока ничего не нужно, кроме как продолжать биться, и оно бьётся, Фадель, оно просто бьётся и бьётся и…       Фадель притянул его к себе. Лицо Стайла прижалось к его плечу и осталось там.       —Я прочитал письмо, —сказал Фадель, уткнувшись в его волосы.       —Я плакал на парковке.       —Это я тоже знаю.       —Ты знаешь всё.       —Трудно не знать, ты же никогда не замолкаешь, когда у тебя что-то на уме.       Стайл рассмеялся — тихо, без сил, с каким-то инстинктивным облегчением в голосе. Он повернул лицо и прижался губами к шее Фаделя, поцеловал его — нежно и осознанно.       Шаги. Оба услышали их одновременно: ритмичные шаги охранника, делающего обход, не торопливые, не вызывающие подозрений, но приближающиеся.       Стайл отодвинулся настолько, чтобы выглядеть достойно. Его глаза сияли отчаянием и огорчением.       —В то же время на следующей неделе? —спросил он, слегка переигрывая с громкостью голоса.       Фадель посмотрел на него. На тени, тепло и улыбку, которые составляли ему компанию через стекло на протяжении нескольких недель.       —В то же время на следующей неделе, —сказал он.       Охранник вышел из-за угла, посмотрел на них обоих, не обнаружив ничего подозрительного, и продолжил свой обход.       Стайл подождал, пока шаги не затихли. Затем он ещё раз поцеловал Фаделя — быстро и решительно, потому что он был Стайлом, и, если там там была дверь, он собирался пройти через неё, что бы ни случилось.       —Не опаздывай на мой урок, —сказал он.

***

      В приёмной пахло альфами других людей.       Удивительно, но запах был неплохим, не таким, каким стали примерно семьдесят процентов всех запахов. Он просто был. Многослойный. Запах приёмной, наполненной связанными парами, полной альф, которые пришли на приём со своими омегами и сидели на пластиковых стульях, положив руки на колени, обняв друг друга за плечи или просто — сидели. Просто рядом, в одном пространстве.       У Стайла были только крекеры.       Небольшой бумажный пакет с простыми крекерами, который он теперь носил с собой повсюду, потому что простые крекеры — это то, что он мог есть, не вызывая у своего тела немедленной реакции, как будто это было личное оскорбление, и он соблюдал это правило с религиозной строгостью.       Кант пошевелился рядом с ним, всё ещё чувствуя себя неловко, даже после стольких поездок в клинику.       —Как ты себя чувствуешь?       Стайл задумался. За окном тихо шёл дождь, такой дождь, который скорее создавал атмосферу, чем влиял на погоду. Его желудок вёл себя как обычно — это было какое-то постоянное, несильное ощущение, не совсем тошнота и не совсем голод.       —На миллион бат. Разве я не выгляжу так? —пробормотал он, с крекером во рту.       —Стайл.       Стайл вздохнул, поняв по тону Канта, что ему следовало отвлечь внимание другой шуткой.       —Если я ещё раз услышу фразу «каждая беременность индивидуальна», я брошусь под машину, только чтобы эта беременность запомнилась, —решил он.       Потому что именно это им повторяли снова и снова разные люди как внутри клиники, так и за её пределами. Были и другие варианты: «некоторые беременности просто сложнее других», «первый триместр для всех тяжёлый» или «у тебя сейчас гормоны сходят с ума, но ты привыкнешь».       А в последнее время разговоры и последующие банальности приняли новый оборот после того, как Стайл навестил Байзона в исправительном учреждении для омег и начал осознавать, с нарастающим, неопределённым чувством беспокойства, что, вероятно, всё будет не так хорошо, если его обстоятельства не изменятся.       «Твоё тело реагирует на то, что ты вдали от Фаделя. Не думаешь?»       И Байзон посмотрел на него так нежно, что ему захотелось стошнить в пятый раз за день. Он почти пожалел, что рассказал младшему омеге о ночах, проведённых на полу в шкафу, укутанным в одежду Фаделя, которая с каждым днём всё меньше и меньше сохраняла его запах. О том, как мало еды он мог переварить (простой белый рис без ничего, леденцы с лаймовым вкусом одной конкретной марки, холодная вода без ничего, чёртовы несолёные крекеры). О том, как растёт список запахов, которые он не мог терпеть, не чувствуя, как у него переворачивается желудок. О нескольких недоделанных гнёздах, которые он построил и у папы, и у Канта, не получив за свои усилия ни капли инстинктивного облегчения.       Но заходить так далеко, чтобы сказать, что Стайл, несвязанный омега, физически реагировал на отсутствие отца своего ребёнка?       Он, Кант и Джей быстро узнали из нескольких источников, что, согласно современной науке, это невозможно. И тогда банальности и отмазки, конечно же, стали звучать скорее как «ты беременный и испытываешь стресс, конечно, ты эмоционален», «ты не можешь испытать настоящую феромонную депривацию без спаривательной связи» или даже «ты подпитываешь это поведение, потакая ему», как будто желание чувствовать себя в безопасности в собственном доме или желание не рвать по несколько раз в день по какой бы то ни было причине было «потаканием».       И всё же Стайл бывал на форумах и в чатах поддержки, где другие не связанные узами брака беременные омеги — их было немного, но их число всё равно казалось ему значительным и вызывало разочарование — описывали те же виды недомогания, то же психическое, физическое и эмоциональное истощение. Это должно было стать для него спасением, но всё, что он чувствовал в последнее время, — это усталость и тошнота.       —Двенадцать минут, —сказал Кант, глядя на экран с цифрами, —Мы отстаём от назначенного времени на двенадцать минут.       —Да, —ответил Стайл, не желая возвращаться к этой теме.       —Это уже третий раз в этом месяце, когда…       —Я знаю, Кант.       Кант замолчал. Не обидевшись, просто отметив резкость в голосе своего лучшего друга и отложив это в долгий ящик.       Стайл посмотрел на потолок и подумал: «Прости». Но не произнёс этого вслух. Кант сказал бы ему не извиняться, как он всегда делал, даже когда для этого были основания. Но резкость, которая ежедневно вырывалась из него, была чем-то, к чему он всё ещё не привык, — то, как слова вылетали из него не так, как нужно, и приобретали острый оттенок, которого он не хотел. Позже он как следует извинится перед Кантом за обедом после визита к врачу, который, надеется, сможет съесть.       Стайл посмотрел на свои руки. Они снова слегка дрожали. Он сложил их вместе, и это немного помогло.       На другом конце комнаты через дверь вошла пара — омега явно была на втором триместре, альфа нёс обе сумки, не дожидаясь просьбы, — они сели, и альфа сразу же нашёл руку омеги, а Стайл посмотрел на свои сложенные руки и быстро переключился на что-то другое.       Тринадцать минут, подумал он. Четырнадцать.       —Саттават Чаякорн, —сказала медсестра.       Стайл встал слишком быстро. Приёмная закружилась.       Кант обхватил его за локоть, прежде чем Стайл успел осознать, что всё вокруг вращается. Стайл моргнул, и приёмная вернулась на место.       —Я в порядке, —сказал Стайл.       —Хорошо, —ответил Кант и не убрал руку, пока они не вошли в кабинет врача.       Доктор Вираван была доброй. Именно об этом Стайл вспоминал снова и снова, когда разочарование достигало пика. Она была искренне и профессионально доброй, она слушала, делала записи, назначала анализы и предлагала реальные меры, пусть даже и не до конца эффективные, и он не считал, что она специально поступает неправильно.       Она улыбнулась им обоим с искренней теплотой. Было бы проще, если бы она была пренебрежительна, если бы она была врагом, но она не была врагом, и при этом она по-прежнему не помогала ему.       —Стайл. Кант. Как мы себя чувствуем на этой неделе?       —Ужасно, —приветливо ответил Стайл, —Но это выглядит эффектно.       Она сделала запись. Стайл понял, что это не тот критерий, по которому можно судить, услышали ли тебя.       —Я хочу поговорить о дефиците феромонов, —сказал Кант.       Никаких предисловий. Никакой разминки. Кант, по-видимому, решил, что с предисловиями покончено.       Доктор Вираван подняла глаза. На её лице профессионально сложилась тщательно выверенная нейтральность.       —Мы уже обсуждали проблемы, связанные с этим конкретным…       —Я хотел бы обсудить их ещё раз, —сказал Кант, —Более подробно.       Пауза. Она отложила ручку, что Стайл расценил как её жест «я буду терпеливой и внимательной».       —Хорошо.       —На последнем приёме вы сказали нам, что не существует признанного механизма отмены феромонов у пары, не связанной узами, —у Канта перед глазами лежала папка Стайла, но он на неё не смотрел. Вероятно, он уже запомнил большую часть её содержания, —Признанного кем?       Она моргнула.       —Простите?       —Признание. Механизма. Какие научные исследования это подтвердили, и включали ли эти исследования не связанных в пару беременных омег, находящихся в состоянии длительной разлуки со своим альфой?       Пауза.       —Да, литература по феромонной зависимости основана преимущественно на данных о связанных парах.       —Значит, литература неполная.       —Это… Имеющиеся данные…       —Кто-нибудь вообще изучал это? —голос Канта по-прежнему был ровным, по-прежнему профессионально спокойным, —Стресс от длительной разлуки у несвязанных в пару беременных омег? Именно в этой популяции, именно в этих условиях?       Доктор Вираван на мгновение замолчала.       —Насколько мне известно, нет, —наконец сказала она.       —Значит, отсутствие признанного механизма может отражать отсутствие исследований, а не отсутствие самого механизма.       Стайл наблюдал, как процессы продвигаются за её глазами, словно вглядываясь в мутную воду и следя за образующимися в ней фигурами.       —Теоретически это возможно, —признала она, —Но я могу работать только в рамках установленных параметров.       —Он сообщает о наблюдаемых физиологических изменениях, —сказал Кант, —Связанных с конкретным воздействием окружающей среды. Его симптомы ухудшаются в те недели, когда количество посещений сокращается, и демонстрируют незначительное улучшение после контакта. Это есть в журнале, —он положил папку на стол, —Четвёртая страница. Стайл отслеживал это сам.       Она открыла папку.       На самом деле Стайл сам вёл этот дневник. Он делал это по предложению Канта и по собственной инициативе, каждое утро записывая, как прошёл предыдущий день: тошнота, сон, головокружение, а также то, видел ли он Фаделя на этой неделе дважды или один раз, и читать это на бумаге — совсем не то же самое, что переживать это на собственном опыте.       —Это данные, предоставленные им самим… —начала она.       Кант не дал ей закончить.       —Сверьтесь с результатами анализов крови вашей клиники за седьмую, девятую и одиннадцатую недели, —сказал Кант, —Страница шестая. Динамика кортизола совпадает с записями о симптомах.       Она перевернула на шестую страницу.       Стайл сидел, сложив руки, позволяя Канту работать, и старался не ёрзать. Он был очень уставшим. Он уже давно был очень уставшим, уставшим так, что сон не помогал, потому что спал он только отрывками, а этих отрывков не хватало, и эта «нехватка» накапливалась, и он сидел в чистом, хорошо освещённом кабинете, пахнущем чужими альфами, и был таким уставшим.       —Эти показатели соответствуют длительному стрессу, —сказала доктор Вираван.       —Они соответствуют множеству вещей, —ответила Кант, —Именно поэтому мы просим вас провести обследование.       Пауза.       —Сейчас вы диагностируете болезнь, не выяснив причину, —продолжил Кант, —Я бы хотел, чтобы вы выяснили причину.       В её выражении лица что-то изменилось. Не обида — для этого она была слишком профессиональна, — но нечто, близкое к ней, реакция человека, осознавшего, что его вежливо и точно разбирают по косточкам.       Стайл решил, что настал момент.       —Я знаю, что у меня нет связи, —сказал он.       Они оба посмотрели на него.       —Я осознаю это. Я не заблуждаюсь на этот счёт, —он посмотрел ей прямо в глаза, —Я говорю вам, что всё равно что-то не так. И я знаю, каково нынешнее мнение, и я знаю, что говорят исследования, и… —он замолчал. Начал снова, —Я знаю, что такое тошнота. У меня бывало пищевое отравление. У меня бывали плохие недели. Это другое. Это отличается так, что я не могу заставить вас понять это со стороны, но я прошу вас… —он выдохнул, его плечи опустились, несмотря на все его усилия, —Я прошу вас не пытаться понять это со стороны, чтобы поверить, что я понимаю это изнутри.       Доктор Вираван посмотрела на него на мгновение.       —Твоё тело только думает, что оно нуждается в нём, —осторожно сказала она.       Стайл рассмеялся. Это вырвалось, прежде чем он успел сформулировать мысль.       —Что это вообще значит?       —Механизм, с помощью которого…              —Если я перестану дышать, а мой организм решит, что ему нужен кислород, значит ли это, что нужно изменить то, что думает мой организм? —он почувствовал, как в его голосе появилась резкость, но не стал сдерживаться, —Результат тот же, не так ли? Независимо от того, описан ли этот механизм в вашем учебнике или нет, я сижу здесь, теряю вес, не могу спать, а на прошлой неделе потерял сознание дома, и моё тело кажется мне чужим, —он прижал ладони к коленям.       Она открыла рот.       —Вы хотите, чтобы я терял сознание более научно обоснованным способом? —спросил Стайл, не сумев полностью скрыть горечь в голосе, —Я могу попробовать, но мне понадобятся инструкции по правильной технике.       Наступила тишина.       Кант произнес:       —Если реакция тела поддаётся измерению, это различие теряет клиническое значение.       Доктор Вираван посмотрела на свои руки.       —Он просит о помощи сейчас, —продолжил Кант, —Не когда-нибудь. Не когда исследования дойдут до этого. Сейчас.       —Ты приспособишься, —сказала она, после того как тишина сменилась более клиническим тоном, после того как она более внимательно изучила папку, сделала заметки и приняла выражение лица человека, искренне пытающегося найти что-то, что она могла бы предложить.       —Я не хочу приспосабливаться.       Она подняла глаза.       Слова прозвучали резче, чем он предполагал, и Стайл, услышав их, отвернулся. Они были слишком откровенны, потому что в них заключалась суть всего происходящего, потому что «приспосабливаться» означало принять ту версию себя, которая перестроилась с учётом отсутствия Фаделя, которая смирилась с пустотой, оставленной им, а Стайл не хотел такой версии себя, никогда не хотел и каждый день боролся с ней.       —Ужасно так говорить человеку, —сказал он. Уже не резко, просто честно.       Доктор Вираван закрыла папку. Снова открыла. Стайл наблюдал, как она проводит внутренние расчёты — те, которые он видел при каждом приёме, те, что проходят между «то, что я могу с уверенностью диагностировать» и «то, что происходит с этим человеком передо мной».       —Я направлю вас к специалисту, —сказала она наконец, —Доктор Сухон. Она работает в области феромонной эндокринологии, публиковалась по поводу крайних случаев в физиологии омег. Не могу обещать, что у неё найдутся ответы, но она лучше меня подготовлена для оценки этой картины, —она сделала паузу, —Мне следовало сделать это раньше.       Стайл посмотрел на неё.       Она встретила его взгляд, и в нём он увидел первое настоящее признание, которое ему когда-либо давали. Не механизма, не диагноза, а самого факта его существования, сидящего здесь, неделя за неделей, с ухудшающимся состоянием, которое она лечила полумерами и осторожными формулировками.       —Хорошо, —сказал Стайл.       —Я позвоню сегодня. У неё может быть очередь.       —Можете пометить это как срочное? —спросил Кант.              —Да, —она ответила без колебаний, —Я отмечу это как срочное.       На улице было слишком ярко. Стайл надел солнцезащитные очки, ещё не успев полностью закрыть за собой двери клиники, на мгновение остановился на парковке и вдохнул воздух, пахнущий выхлопными газами, городом и ларьком с едой в конце квартала, к запаху которого он уже успел привыкнуть.       Кант стоял рядом с ним.       —Ты там был устрашающим, —сказал Стайл.       —Я думаю, я был очень вежливым, —оправдался Кант, —Никаких кулаков и ничего подобного.       —Ты был вежливо устрашающим. Это ещё хуже.       Кант посмотрел на парковку.       —Она была неправа не потому, что она недоброжелательна. Она была неправа потому, что...       —Никто не смотрел, —сказал Стайл.       —Никто не смотрел.       Стайл подумал об этом. О том, что он — крайний случай. О том, что он — пример, который не вписывается в существующую литературу, потому что существующая литература не включала его, не включала никого из таких, как он — не связанных, отделённых, беременных и страдающих от того, что ещё не имеет названия.       Он подумал о Фаделе, о стекле и о том, как его собственное тело продолжало посылать сигналы в тишину, которая не могла дать никаких ответов.       —Как ты думаешь, специалист…? —начал он.       —Думаю, она будет лучше того, что мы имеем, —Кант посмотрел на него, —На данный момент этого достаточно.       Стайл кивнул.       Он подумал о том, чтобы пойти домой. О своей комнате, углу шкафа и куртке, от которой всё ещё слабо пахло Фаделем, если прижать лицо к воротнику в нужном месте.       —Кант, —сказал он.       —Да.       —Ты бы так сказал альфе? —он не был уверен, откуда взялся этот вопрос. Он затаился в нём ещё там, в комнате, с тех пор, как тело стало думать, что нуждается только в нём, —Эта фраза. Она бы так сказала альфе, чей омега был…?       —Нет, —ответил Кант.       Стайл кивнул.       Они ещё минуту простояли на парковке. До него донёсся запах из соседней закусочной, и он вдохнул его, терпеливо, так же терпеливо, как он научился относиться к тому, что делало его тело. Не принимая этого, не поддаваясь этому, просто уживаясь с этим.       Что-то должно было измениться. Специалист. Наконец-то название для того, что это было.       Или нет. Или ещё одна папка. Ещё один раунд тестов. Ещё одна версия «будем наблюдать».       Он так устал.       —Завтра четверг, —сказал Кант.       Стайл посмотрел на него.       —Просто напоминаю, —сказал Кант с редко проявляемой им мягкостью.       —Я знаю, —ответил Стайл.       Он пошёл к машине, шаг за шагом. Завтра будет четверг, малыш здоров, а где-то по ту сторону стеклянного окна Фадель считает те же часы в обратном направлении.       «На сегодня хватит», — подумал он.

***

      Фадель узнал о специалисте в тот же день, когда это произошло.       Не от Стайла, а от Канта, во время короткого разговора, длившегося девять минут, после чего Кант сказал: «Мне пора», —и его тон давал понять: «Есть вещи, связанные с этим разговором, о которых я с тобой не буду говорить», —и Фадель стоял в коридоре с трубкой в руке и обдумывал услышанное.       Специалист. Феромонная эндокринология. Направление, которое доктор Вираван выписала после приёма.       После приёма, на котором, как не сказал Кант, но как понял Фадель, произошло нечто, из-за чего направление показалось необходимым.       Он спросил. Кант ответил: «Стайл расскажет тебе в четверг».       Что означало, что Стайл решил, что ему сказать и как это сказать, а значит, готовилась какая-то версия. Тщательно продуманная, поданная с улыбкой, скрывающей все тяжёлые моменты.       Фадель стоял в коридоре после того, как разговор закончился, смотрел на стену и чувствовал, как беспомощность пронизывает его медленно и непрерывно, словно электрический ток.       Он был образцовым заключённым уже более двух месяцев.       Он держался в тени. Он работал на кухне, посещал курсы по ремонту автомобилей, вёл себя вежливо и сдержанно, подал документы на досрочное слушание и ждал. Он был хорош в ожидании. Он научил себя ждать, потому что альтернативой было прижать руки к стенам этого места и начать толкаться.       Он ждал.       Наступил четверг.

***

      Он уже сидел на своём месте, когда открылась дверь для посещений.       Когда она открылась, он поднял глаза и увидел Стайла — за ним стоял Кант, пристально вглядываясь в него с решительным выражением лица. Его появление показалось странным, ведь четверги Канта — это четверги Байзона, так было с самого начала, и Кант не стал бы менять это без веской причины.       Стайл пересёк комнату своей привычной, неторопливой походкой, но Фадель заметил, что она была медленнее, чем должна была быть. На Стайле была куртка — спортивная куртка Фаделя, чёрно-жёлтая — и под ней его шея выглядела не так, как обычно. Воротник сидел иначе, чем всего несколько недель назад.       Стайл осторожно сел, взял трубку, разглядел лицо Фаделя через стекло и улыбнулся. По-настоящему, ослепительно, и на секунду это было именно так — просто лицо Стайла и облегчение от того, что оно было прямо здесь, и Фадель задержал дыхание, наслаждаясь этим, прежде чем всё могло пойти не так.       Он выглядел бледным. Он выглядел так, будто не спал с тех пор, как Фадель видел его в последний раз, что, возможно, и было чистой правдой. Он выглядел так, под улыбкой, под курткой и под тщательно приложенными усилиями выглядеть самим собой.       —Ты уже здесь, красавчик, —сказал Стайл. Тепло и непринуждённо. Добро пожаловать в обычный четверг.       —Кант с тобой, —заметил Фадель в качестве приветствия.       —Он захотел прийти.       —Кант навещает Байзона по четвергам.       —Он может изменить свои…       —Почему Кант с тобой? —спросил он. Без агрессии. Пока что. Он сдерживался, потому что охранник уже проводил пассивное сканирование помещения, и Фадель точно знал, где проходят границы, и какова цена их пересечения, —Стайл.       Стайл бросил взгляд на Канта. Фадель заметил этот взгляд — быстрый, косой, означавший просьбу о помощи.       —Вчера у нас был приём у врача, —сказал Стайл. Он снова повернулся к Фаделю, —Кант пошёл со мной.       —И сегодня.       —Мне хотелось компании.       —Кант навещает Байзона по четвергам.       Уголки губ Стайла поднялись в уклоняющейся улыбке, той, за которой скрывалась усердная работа.       —Ты ведёшь за него расписание? Очень организованно с твоей стороны.       —Стайл, —Фадель положил ладонь на подоконник, —Расскажи мне, что происходит, —не давая Стайлу полностью открыть рот, он продолжил, —Мне не нужна какая-то версия. Мне нужно всё.       Стайл посмотрел на него. Что-то шевельнулось на его лице — та самая борьба, которую Фадель наблюдал в этой комнате в течение месяцев, между тем, что подготовил Стайл, и тем, о чём просил Фадель.       —С ребёнком всё хорошо, —начал Стайл, —Показатели по-прежнему в норме.       —Остановись.       —На самом деле, она сказала, что всё идёт с опережением графика…       —Стайл, остановись, —он услышал собственный голос. Трещина в его самообладании, что-то пробивалось наружу. На другом конце комнаты охранник пошевелился. Фадель глубоко вздохнул и силой вернул себя в реальность, —Я знаю, что с ребёнком всё в порядке. Ты говорил мне, что с ним всё в порядке, каждый четверг на протяжении одиннадцати недель. Я тебе верю, —он посмотрел на своего омегу через стекло, через непроницаемое, непоколебимое, бесконечно терпеливое стекло, —А как насчёт тебя?       Рука Стайла поднялась, не замеченная им самим, и прижалась к стеклу. Фадель мгновенно прижал к ней свою, инстинктивно, отчаянно ища контакта.       —Мне дали направление, —сказал Стайл, —Это, на самом деле, хорошая новость. Новая специалистка, она работает именно в области феромонной...       —Кант, —Фадель посмотрел мимо Стайла на Канта, сидящего неподвижно, настороженно, —Насколько всё плохо?       Кант встретился с ним взглядом.       —Проблема решается.       —Я не об этом спрашивал.       —Фадель… —начал Стайл.       —Ты потерял сознание, —сказал Фадель. Слова прозвучали ровно. Это не был вопрос.       Он посмотрел на лицо Стайла и увидел это — подтверждение, прежде чем Стайл успел скрыть его, дрожь.       —Вот почему Кант здесь. Вот почему тебя направили к специалисту.       —Это было головокружение. Разве беременный омега не может иногда чувствовать себя немного слабо?       —Стайл.       —Я просто слишком быстро встал, я…       —Стайл.       Стайл посмотрел на стекло между их руками.       —Это было недолго, —сказал он слишком тихо, —Папа меня поймал. Я был в порядке, проснулся в порядке, малыш... —он остановился. Поднял глаза, —Я знаю, что ты собираешься сказать.       —Я собираюсь сказать многое, —произнёс Фадель, наклонившись к стеклу, и его голос стал низким и не совсем сдержанным, —Я скажу, что ты худеешь уже несколько месяцев, что ты не спишь, что ты списываешь это на тяжёлую беременность, а теперь признаёшься, что терял сознание…       —Это было ненадолго.       —Ты терял сознание, Стайл!       —Эй, —голос Канта, тихий и твёрдый, раздался слева от Стайла. Оба посмотрели на него. Он посмотрел конкретно на Фаделя, —Охранник.       Фадель оглянулся. Охранник наблюдал за ними с тем вниманием, которое предшествовало действию.       Он заставил себя откинуться на спинку стула. Заставил себя дышать через нос, один вдох, размеренный. Он был образцовым заключённым. Ему предстояло слушание. За его плечами было несколько месяцев осторожного поведения, и он не мог себе этого позволить.       Он посмотрел на своего омегу. Бледного, худого и уставшего так, что усталость проникла до костей, и всё ещё сидящего там с рукой, прижатой к стеклу, и высоко поднятым подбородком.       —Почему ты мне не сказал? —спросил Фадель. Тихо. Не обвиняюще. Просто вопрос, тот, который ждал под всеми остальными.       —Потому что оттуда ты ничего не сможешь сделать, —мягко сказал Стайл, —Потому что я знаю, что ты будешь чувствовать себя беспомощным.       —Это не тебе решать, —прорычал Фадель, —Что мне знать, —его рука сильнее прижалась к стеклу, —Ты носишь моего ребёнка, и ты....       —Фадель.       —… не говоришь мне, что с тобой происходит, потому что не хочешь меня беспокоить, —он произнёс это чётко, ровным голосом, вкладывая смысл в каждый слог, —Как будто я и так не бодрствую в три часа ночи, потому что не могу… Потому что Джей звонит мне и мало что говорит, а Кант звонит и говорит ещё меньше, и я лежу и думаю о… —он выдохнул, —Ты не имеешь права защищать меня от этого. Ты не имеешь права решать, что я с этим не справлюсь.       Глаза Стайла заблестели.              —Я не защищал тебя, —сказал он, —Я защищал нас. То, какие мы есть, когда я здесь. Я не хотел, чтобы это было… —он слегка жестом указал на комнату, на стекло, на приёмники, —Я не хотел сидеть здесь и быть тем, о ком ты беспокоишься. Я хотел оставаться тем, в кого ты влюбился.       —Ты мой омега, —сказал Фадель отчаянным и раздражённым голосом, —Это не то, что меняется из-за того, что ты болен.       —Я не настолько болен.       —Ты потерял сознание, Стайл.       —Один раз!       —Что ещё происходило за эти одиннадцать недель…       —Фадель, —снова Кант, и на этот раз в его голосе было больше веса. Фадель посмотрел на него. Глаза Канта один раз скользнули в сторону охранника, а затем вернулись обратно. Послание было ясным: ты повышаешь голос, все в комнате это замечают, ты не можешь себе этого позволить.       —Расскажи мне о специалисте, —сказал Фадель, снова взяв свой голос под контроль. Уступка комнате, охраннику и месяцам осторожного поведения.       Стайл оценил его усилия. Что-то в его выражении лица слегка смягчилось.       —Она занимается феромонной эндокринологией. Доктор Сухон. Вираван сказала, что она публиковалась по крайним случаям в физиологии омег, в частности…       —Когда приём?       —Ждём ответа. Заявка обозначена как срочная, —он сделал паузу, —Вираван… Думаю, она наконец… —вдох, —Думаю, она наконец это увидела. То, что на самом деле показывала моя папка.       —И что показывала папка?       Стайл посмотрел на свою руку, лежащую на стекле.       —Что состояние ухудшается по определённой схеме. Что это связано с… с разлукой, —он поднял глаза, —Она всё время говорила, что может работать только в рамках установленных параметров. Но есть специалист, который работает на границах установленного. Так что...       —Это хорошо, —сказал Фадель.       Он был искренен. Он цеплялся за эту мысль — специалист, кто-то, кто, возможно, посмотрит на Стайла и увидит то, что Вираван пыталась назвать в течение нескольких недель, но не могла.       —Это уже что-то.       —Это уже что-то, —согласился Стайл.       Они посмотрели друг на друга.       В комнате стало тише. Жара спала до уровня, при котором она всё ещё была ощутима, всё ещё сохранялась, но уже сдерживалась. Фадель посмотрел на лицо Стайла — на тени под его глазами, похожими на глаза лани, на острую линию подбородка — и отчаянно захотел хотя бы просто находиться с ним в одной комнате.       —Ты должен был мне сказать, —сказал Фадель. Не сердито. Просто констатируя факт.       —Должен был, —сказал Стайл. Тоже просто констатируя факт, —Я думал, что всё наладится, прежде чем мне придётся это сделать.       —А если бы не наладилось?       Стайл посмотрел на него.       —Всё наладится. Специалист…       —Стайл…       —Нет, я… —в Стайле что-то переломилось. Что-то, похожее на попытку выпрямиться, когда стоять трудно, —Мне нужно, чтобы всё наладилось. Ладно? Мне нужно приходить сюда по четвергам и быть… —его голос слегка дрогнул, но тут же успокоился, —Мне нужно по-прежнему быть тем, на кого ты так смотришь.       —Как именно?       —Как будто я… —Стайл замолчал. Его рука на стекле слегка сжалась, кончики пальцев прижались к нему, —Как будто я тот, кого ты выбрал.       —Ты и есть тот, кого я выбрал, —сразу же горячо ответил Фадель, —Ничто не изменит этого.       Стайл качнул головой. Он опустил взгляд.       —Хэй, —сказал Фадель.       Стайл поднял на него глаза, они были огромными и влажными.       —Ничто, —повторил Фадель, —Ты меня слышишь?       Стайл кивнул один раз, неохотно соглашаясь.       На мгновение оба замолчали. Охранник потерял интерес. Кант смотрел на стол. Часы на стене безразлично тикали, а Фадель наблюдал за дыханием Стайла и думал об одиннадцати неделях, о специалисте, о малыше, который развивался быстрее срока, и о сердцебиении, которое, судя по всему, было очень энергичным.       Затем Стайл пошевелился на стуле.       Фадель заметил это — то же самое, что он видел тысячу раз в этой комнате: небольшую смену позы, краткую перенастройку. Но на этот раз было иначе. За этим сразу последовало исчезновение чего-то с лица Стайла. Не выражения, а основания, лежащего под всеми выражениями, того, что поддерживало всё остальное.       —Стайл… —начал Кант.       Стайл встал.       Позже Фадель не мог понять, сделал ли Стайл это намеренно, пытался ли он что-то доказать или его тело просто не выдержало. Он встал, и цвет полностью исчез с его лица; Фадель наблюдал за этим и услышал, как сам закричал.       —Стайл!       Он вскочил на ноги.       Кант двинулся. Он наблюдал, ждал, не осознавая, чего ждёт, и поймал Стайла, прежде чем тот упал, обняв его, поддержав, оттащив обратно к стулу и крича голосом, который был сдержанным, но в то же время очень испуганным.       Голова Стайла опустилась на руку Канта. Его глаза были закрыты.       Фадель прижался обеими руками к стеклу.       Он не помнил, как встал. Он стоял, прижав ладони к стеклу, а Стайл был по ту сторону с закрытыми глазами, Кант звал врача, охранник выходил из-за угла, а дверь между комнатами не открывалась, не хотела открываться, не могла...       —Откройте дверь.       Он слышал себя отдалённо, под шум собственной бушующей крови. Лицо Стайла было безжизненным. Его рука отпала от стекла. Стайл был без сознания.              —Откройте дверь.       Фадель ударил обеими ладонями по маленькому стеклянному окошку, звук был не таким, как обычно, и что-то внутри него сломалось — то, что он так долго сдерживал, что было образцовым поведением, тихим терпением и сдержанным самообладанием, — и это разрушилось, и то, что прорвалось наружу, было гораздо древнее и первобытнее всего этого.       —Пустите меня, ему нужен… —его голос звучал не так, как обычно. Это было нечто, предшествовавшее его обычному голосу.       Дверь открылась.       Двое охранников, двигавшихся с отточенной ловкостью людей, привыкших к подобным ситуациям. Фадель был альфой, который только что видел, как его омега потерял сознание за стеклом, и ни одна часть его существа больше не способна была что-либо контролировать.       Где-то в глубине души он понимал, что это именно то, чего он не должен был делать. Что это и был тот самый инцидент. Что месяцы осторожного поведения остались позади, а впереди его ждало слушание, и это был тот момент, который стоил ему всего, что он построил.       Ему было всё равно.       —Ему нужно… —он врезался плечом в первого охранника и почувствовал захват, тот натренированный захват, и толкнул его со всей силы, —Уйди с дороги! Стайл!       Он не заметил, как приблизилась игла. Она вошла в плечо, пронзив плоть, — сначала это ощущение проникновения, а затем — эффективность действия. Не мгновенно, не так, как в фильмах, — сначала ноги, потом потеря координации, пол, устремляющийся ему навстречу, и потолок комнаты для посещений.       Его руки на холодном полу, он терял координацию, голос всё ещё пытался произнести слова:       —Он… Скажите мне, он…       Ничего не доносилось до него. Никакого ответа через стекло, никакого ответа из комнаты, которая вокруг него погрузилась в тишину и размылась.       Отсюда он не мог видеть своего омегу.       Дневной свет помутнел. Края комнаты стали нечёткими, потом ещё более размытыми.       Последнее, о чём он подумал, было сердцебиение — то, о котором говорилось в письме, то, которое описал Стайл, то, которое звучало как что-то очень маленькое и очень упорное, которое просто бьётся, бьётся и бьётся.       Бьётся, подумал он, едва ощущая себя в своём теле. Оно просто бьётся.       Он погрузился в темноту, не зная ничего.       Свет погас.