Симфония разорванных струн

      Утром Кэллиан пришёл в оранжерею, как ни в чём не бывало.       Палладиум возился с ростками, но при звуке шагов выпрямился и улыбнулся — слишком ярко, слишком радостно. Кэллиан заметил. И не понял.       — Чай? — спросил эльф, уже направляясь к заварнику.       — Чай, — согласился Кэллиан, усаживаясь на привычный диван.       Они пили молча. В оранжерее пахло утром, влажной землёй и цветами. Где-то за окном пели птицы.       — Ты сегодня рано, — заметил Палладиум, чтобы нарушить тишину.       — Не спалось.       — Почему?       Кэллиан посмотрел на него долгим взглядом. Почему ему не спалось? Потому что он думал об эльфе, который сидит напротив. Потому что в груди поселилась странная боль, которую он не мог объяснить. Потому что через полтора месяца ему уезжать, и это почему-то казалось неправильным.       — Весна, — соврал он. — Воздух тяжёлый.       Палладиум кивнул, сделав вид, что поверил.       Они допили чай. Кэллиан поднялся.       — Увидимся вечером?       — Если захочешь.       Кэллиан замер у двери. Не оборачиваясь, сказал:       — Захочу.       И вышел.       Палладиум смотрел ему вслед, и сердце его пело. Он не знал, что у Кэллиана внутри — война, сомнения, страх перед привязанностью. Он видел только то, что тёмный маг возвращается к нему снова и снова. И этого было достаточно.       Апрель цвёл. И вместе с ним цвело что-то хрупкое, невысказанное, робкое, что оба они боялись назвать вслух.

***

      Кабинет Фарагонды всегда производил впечатление — высокие окна, залитые солнцем, стены, увитые живыми цветами, и сама директриса, величественная и спокойная, словно воплощение мудрости Алфеи.       Гризельда стояла перед ней с каменным лицом, но в глазах горел знакомый огонь праведного гнева.       — Директор Фарагонда, я настаиваю! Этот человек, эта тьма в стенах нашей школы...       — Гризельда, — голос Фарагонды был мягок, но в нём чувствовалась сталь, — присядьте.       Завуч нехотя опустилась в кресло, продолжая сверлить взглядом точку над плечом директрисы.       — Я внимательно изучила ваши докладные, — продолжила Фарагонда, перебирая бумаги на столе. — Все до единой. И знаете, что я заметила?       — Что? — Гризельда подалась вперёд, ожидая поддержки.       — Ни в одной из них нет фактов. Только ощущения, предчувствия и... как бы это мягче сказать... личная неприязнь.       Гризельда открыла рот, но Фарагонда жестом остановила её.       — Давайте посмотрим на объективные показатели. Успеваемость по курсу «Этиологии и защите от проклятий» — сто процентов. Посещаемость — сто процентов. Дисциплина на занятиях — выше, чем у некоторых наших постоянных преподавателей. — Она подняла глаза на завуча. — Вы же любите дисциплину, Гризельда?       — Люблю, но...       — Студентки, — перебила Фарагонда, — не только на его лекциях, но и на всех остальных предметах стали заниматься с необычным рвением. Они готовятся к занятиям, задают вопросы, остаются после уроков. Даже те, кто раньше откровенно скучал. Вы не находите это удивительным?       Гризельда молчала, сжав губы.       — Я нахожу это закономерным, — продолжила Фарагонда. — Профессор Кэллиан пробудил в них интерес. Они увидели, что магия — это не только красота и свет, но и глубина, и сложность, и ответственность. Они хотят соответствовать. Хотят быть лучше. И это — заслуга в том числе и его.       — Но его магия...       — Его магия — это его магия, — твёрдо сказала Фарагонда. — Она не заразительна. Она не искажает. Она просто существует. Как существует ваша строгость, как существует мягкость Палладиума, как существует мечтательность нашей преподавательницы астрономии. Мы все разные. И наши студентки должны учиться у разных.       Гризельда молчала, переваривая.       — И ещё, — добавила Фарагонда чуть мягче. — Он здесь всего на три месяца. Три месяца, из которых половина прошла, Гризельда. Неужели вы не можете потерпеть еще пару недель присутствия человека, который делает свою работу безупречно?       Завуч вздохнула. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на капитуляцию.       — Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Я... приму это. Но следить за ним всё равно буду.       — Следить — сколько угодно, — улыбнулась Фарагонда. — Это ваша работа. Но, возможно, чуть менее... пристально?       Гризельда фыркнула, но кивнула.       Выходя из кабинета, она столкнулась в коридоре с Кэллианом. Тот шёл в сторону библиотеки с неизменной стопкой книг под мышкой.       — Профессор, — сухо кивнула она, проходя мимо.       — Мисс Гризельда, — так же сухо ответил он.       Они разошлись, как корабли в ночи. Гризельда больше не останавливалась и не начинала допросов. Но взгляд её по-прежнему был холоден, как вечная мерзлота.       Кэллиан это устраивало. Он привык к холоду.

***

      Прошла ещё неделя.       Кэллиан поймал себя на том, что просыпается утром с мыслью не о лекциях, не о библиотеке, не о бесконечных поисках ответов, а о том, успеет ли он к завтраку до того, как Палладиум уйдёт в оранжерею.       Это было странно. Это было ново. Это было опасно.       Он пытался анализировать свои чувства холодно, методично, как анализировал проклятия. Что я чувствую? Почему я это чувствую? Как это остановить?       Ответов не было. Было только тёплое, щемящее чувство в груди, когда эльф улыбался ему. И холодная пустота, когда они расставались на ночь.       — Ты слишком много думаешь, — заметил как-то Палладиум, застав его с кружкой остывшего чая. — У тебя лицо такое... отсутствующее.       — Привычка, — ответил Кэллиан. — Думать.       — О чём?       — О разном.       Палладиум не стал допытываться. Он просто сел рядом, задел плечом плечо Кэллиана — случайно или нарочно, маг не понял — и начал рассказывать о новом растении, которое расцвело в оранжерее.       Кэллиан слушал. И чувствовал, как внутри тает ещё один кусочек льда.       — Знаешь, — вдруг сказал он, перебивая эльфа на полуслове. — Ты не боишься.       — Чего?       — Меня. Тьмы. Всего этого.       Палладиум посмотрел на него удивлённо.       — А должен?       — Все боятся. Или хотят использовать. Ты — нет.       Эльф задумался, потом улыбнулся той самой тёплой, мягкой улыбкой.       — Может быть, я просто вижу дальше, чем другие.       — И что ты видишь?       Палладиум встретил его взгляд. В его ореховых глазах плескалось что-то такое, от чего у Кэллиана перехватило дыхание.       — Человека, — тихо сказал эльф. — Которому просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Без условий. Без требований. Просто был.       Кэллиан не нашёлся, что ответить.       Он просто сидел и смотрел на Палладиума, чувствуя, как рушатся последние барьеры, которые он так долго строил.       А за окном цвёл апрель. И до отъезда оставалось чуть больше месяца.