Симфония разорванных струн

      Та ночь после Чёрного болота не кончалась.       Кэллиан брёл сквозь лес, не разбирая дороги, не чувствуя ног, не видя ничего перед собой, кроме кровавой пелены, застилавшей глаза. Ветки хлестали по лицу, болотная жижа чавкала под ногами, где-то ухали совы и выли ночные твари — он не слышал. Не замечал. Не существовал в этой реальности.       Существовал только голос.       Внутри.       Тени, его вечные спутники, его единственная семья, его проклятие и благословение — они говорили. Неразборчиво поначалу, просто гул, просто шум, просто белый шум на задворках сознания. Но с каждым часом, с каждой минутой, с каждым бесцельным шагом по этому бесконечному, проклятому болоту — они обретали чёткость.       «Мы же говорили...»       Шепот. Тонкий, въедливый, проникающий в самые глубины.       «Мы предупреждали тебя...»       Уже громче. Уже настойчивее.       «Ты не слушал. Ты никогда нас не слушаешь...»       Голоса множились, переплетались, превращались в хор. То неразборчивое бормотание, то вдруг — крики. Крики боли, крики страданий, крики тех, кого он убил, тех, кто умер из-за него, тех, кто просто был рядом и исчез в его тени.       «Никто... никогда... не примет...»       «Ты создан для тьмы...»       «Для разрушения...»       «Для боли...»       «Монстр...»       «Чудовище...»       «Исчадие ада...»       Кэллиан упал на колени посреди болота — и не почувствовал холода грязи. Поднялся — и не заметил, как. Снова брёл, снова падал, снова поднимался. Вокруг была только тьма, только чёрные силуэты деревьев, только пустые глаза луны, равнодушно взирающей на его агонию.       Он не помнил, как прошли эти дни.       Суббота — серое, бесформенное пятно. Где-то в Магиксе, кажется, он сидел на набережной, глядя на чёрную воду канала. Люди проходили мимо, не замечая его, и это было правильно — тени скрывали его от чужих глаз, делали невидимым, бесплотным, несуществующим.       Воскресенье — лес. Густой, тёмный, где-то далеко от Алфеи. Деревья с крючковатыми ветвями, похожими на скрюченные пальцы мертвецов. Тишина, нарушаемая только карканьем ворон — они сидели на ветвях и смотрели на него чёрными бусинами глаз, словно знали, словно понимали, словно ждали, когда он станет одним из них.       А когда наступила ночь с воскресенья на понедельник, Кэллиан вдруг осознал, где находится.       Облачная Башня.       Чёрные стены, уходящие в бесконечность. Тяжёлые, окованные железом двери. Знакомые коридоры, пропитанные тьмой, магией, безопасностью. Он не помнил, как сюда добрался. Просто — оказался.       Тенью проскользнул мимо дремлющих охранных заклинаний — они знали его, пропустили, даже не пикнув. Прошёл по пустым коридорам, где даже эхо звучало приглушённо, словно боялось нарушить тишину. Нашёл свою комнату — ту, что выделила ему Гриффин много лет назад, ту, что всегда ждала его возвращения.       Рухнул на кровать — и провалился в сон.       Чёрный, без сновидений, без кошмаров, без ничего. Просто провал. Пустота. Небытие.       Где-то на грани сознания он почувствовал — за ним наблюдают. Взгляд Гриффин, директрисы Облачной Башни, той, кто когда-то дала ему шанс, кто видела всё, что происходит в стенах школы. Она знала, что он здесь. Чувствовала его боль, его смятение, его разрушение.       Но не вмешивалась.       Потому что стены Облачной Башни всегда были для него домом. Потому что здесь можно было просто — быть. Даже разбитым. Даже уничтоженным. Даже тем, кого никто не примет.

***

      Понедельник наступил безжалостно рано.       Внутренние часы, отточенные годами выживания, выдернули Кэллиана из сна ровно в тот момент, когда нужно было просыпаться, чтобы успеть в Алфею к первой лекции. Ни секундой раньше, ни секундой позже.       Он открыл глаза и несколько мгновений просто лежал, глядя в знакомый тёмный потолок.       Как же не хотелось возвращаться.       Как же не хотелось снова видеть это— эти стены, этот свет, этих студентов. И его.       Палладиума.       Мысль о том, чтобы снова встретиться с ним взглядом, снова увидеть в его тёплых медово-карих глазах тот самый страх, то самое отвращение, то самое «не подходи ко мне, чудовище», — эта мысль обжигала сильнее любого заклинания.       Зачем? Зачем ему это видеть? Чтобы убедиться, что это не сон? Чтобы ещё раз прочувствовать, как рушится последняя надежда?       Но надо было возвращаться.       Три недели. Целых три недели.       Ещё совсем недавно, каких-то две недели назад, Кэллиан подумал бы: «Осталось всего три недели». Мелочь. Мгновение. И он не хотел, чтобы они заканчивались.       А теперь эти три недели растянулись в вечность. Тягучую, как смола. Медленную, как агония. Болезненную, как раздираемая рана, которую он сам себе нанёс, позволив себе поверить.       Кэллиан поднялся. Привёл себя в порядок — холодная вода, чистая рубашка, волосы стянуты в высокий хвост, чтобы ни одна прядь не выбивалась, не выдавала его состояния. Лицо, отточенное годами, не должно ничего показывать. Ни боли. Ни злости. Ничего.       Он вернулся в Алфею быстро —аккурат за пять минут до начала лекции.       Вошёл в аудиторию, как входил всегда: бесшумно, твёрдо, с холодным взглядом, скользящим по лицам студентов. Никто и не заметил, что что-то изменилось. Да и что могло измениться? Профессор Кэллиан всегда был замкнут, всегда немногословен, всегда на расстоянии.       Лекция прошла как обычно. Он говорил о проклятиях, о защите, о структурах деструктивных заклинаний. Голос звучал ровно, без эмоций, без дрожи. Студенты записывали, задавали вопросы — он отвечал чётко и по делу.       Всё как всегда.       Никто ничего не заметил.       Кроме неё.       Айси сидела на первом ряду, как всегда. Но сегодня она не просто смотрела на него — она пожирала его взглядом. Голодным, торжествующим, собственническим. После того, что случилось на болоте, она ходила с видом победительницы — наконец-то этот слащавый эльф увидел истинную суть Кэллиана, наконец-то отшатнулся, наконец-то освободил место для той, кто действительно достойна.       Но сейчас, вглядываясь в лицо профессора, Айси почувствовала что-то неладное.       Он изменился.       Нет, внешне — всё так же. Тот же холодный взгляд, та же твёрдая походка, тот же низкий голос. Но что-то было не так. Словно невидимая завеса отделяла его от реальности. Словно он был здесь — и одновременно где-то далеко. В глазах — пустота. Не холодная, не ледяная, как обычно. А мёртвая. Потухшая.       После лекции, когда студенты начали расходиться, Айси решилась.       — Профессор Кэллиан, — она подошла ближе, чем требовали приличия, и изобразила на лице озабоченность учебой. — У меня вопрос по предыдущей теме. Не могли бы вы...       — Всё есть в учебнике.       Фраза прозвучала как приговор. Короткая. Холодная. Не оставляющая пространства для манёвра.       Кэллиан даже не посмотрел на неё. Просто развернулся и вышел из аудитории, оставив Айси одну.       Она застыла, не веря своим глазам. Её — ЕЁ — только что отшили. Как надоедливую муху. Как пустое место.       Раньше они перебрасывались фразами, иногда говорили. Раньше он иногда задерживал на ней взгляд — пусть холодный, пусть оценивающий, но — смотрел. Видел её. Признавал её существование.       А сейчас — словно её не было вовсе.       — Что, Айси, — раздался за спиной насмешливый голос Дарси. — Кажется, всё пошло не по плану?       Айси резко обернулась. Дарси стояла, прислонившись к дверному косяку, и на её губах играла та самая улыбка, от которой всегда хотелось заморозить её на месте. Рядом маячила Сторми, всем своим видом излучая скуку и превосходство.       — Ты думала, он прибежит к тебе после случившегося? — продолжила Дарси, с наслаждением растягивая слова. — Бросится в твои объятия, благодарный за то, что ты помогла открыть глаза этому эльфу?       — Кажется, у профессора Кэллиана разбито сердце, — подключилась Сторми, и в её голосе мешались усмешка и наигранная жалость. — Из-за этого слащавого эльфа. Кто бы мог подумать?       — Заткнитесь! — рявкнула Айси, и температура вокруг неё упала на несколько градусов. Ледяная аура засияла ярче, выдавая всплеск эмоций.       — Вот увидите — пройдёт пара дней, и он всё забудет. А когда мы вернёмся в Облачную Башню, уже ничто мне не помешает.       Но дни шли, и ничего не менялось.       Вторник. Среда. Четверг. Пятница.       Кэллиан появлялся ровно на свои лекции — и исчезал сразу после. Никаких лишних разговоров. Никаких задержек. Никаких взглядов в сторону студенток, даже в сторону Трикс, даже в сторону Айси, которая продолжала сидеть на первом ряду и сверлить его взглядом.       Он смотрел сквозь неё. Сквозь всех.       Айси не понимала. Это было невозможно. Не могло быть, чтобы этот эльф, это ничтожество, эта зелёная моль значила для Кэллиана так много. Не могло быть, чтобы он — тёмный маг, демон во плоти, чью силу и тьму она видела собственными глазами, — испытывал к кому-то такие чувства.       Чувства.       Само слово царапало сознание.       — Просто подожди, — шептала она себе, глядя, как Кэллиан выходит из аудитории, не оборачиваясь. — Просто подожди. Всё изменится. Мы вернёмся в Облачную Башню, и всё изменится.       Но внутри уже зарождался холодок сомнения.       Что, если не изменится?       Что, если он никогда не посмотрит на неё так, как смотрел на того эльфа?       Что, если это... что, если это навсегда?              

***

      Все эти дни Кэллиан думал.       Много. Тяжело. Безнадёжно.       Когда он не вёл лекции, когда не проверял работы, когда не бродил по ночам в лесу — он думал. Мысли накатывали волнами, захлёстывали с головой, топили в ледяной воде осознания.       Как же так получилось?       Как за такое короткое время — каких-то два месяца, ничтожный срок по меркам вечности — он успел так привязаться к этому эльфу? К этому мягкому, тёплому, светлому существу с его дурацкими растениями, его вечным чаем, его тёплыми ореховыми глазами, в которых никогда не было страха?       Был.       Был момент, когда в этих глазах не было страха. Когда они смотрели на него с принятием, с интересом, с... с чем-то ещё, чему Кэллиан боялся дать название.       А потом страх появился.       И это было страшнее любого проклятия.       Кэллиан сидел на берегу чёрного озера, глядя на неподвижную гладь воды, и прокручивал в голове одно и то же. Снова и снова. Как в замедленной съёмке: тот момент, когда он повернулся к Палладиуму, протянул руку — и увидел в его глазах ужас. Не просто испуг, не просто страх перед опасностью — ужас перед ним. Перед тем, кто стоял, залитый кровью, с красными глазами и чёрными венами.       Перед чудовищем.       И эльф отшатнулся.       Кэллиан усмехнулся — горько, страшно, надрывно. Эхо разнеслось над водой, и где-то вдалеке испуганно вскрикнула ночная птица.       Чего он ожидал? Чего он, идиот, наивный, слепой дурак, от себя ожидал? Что этот эльф, выросший в тепле и свете, верящий, что каждое существо можно понять, — что он примет ЕГО? Примет ту тьму, что живёт в его душе с рождения? Примет то, от чего шарахалась даже родная мать?       Никто и никогда.       Тени были правы. Они всегда правы.       Кэллиан злился. Злился на себя. Лютая, холодная, ледяная злость, направленная внутрь, разъедающая душу, как кислота.       Как он мог? Как он, столько проживший, столько видевший, столько прошедший, — как он мог так глупо, так жалко, так ничтожно попасться в эту ловушку? Позволить себе поверить? Позволить себе надеяться? Позволить себе думать, что хоть что-то в этой жизни может измениться?       Он был жалок. Ничтожен. Смешон.       Впрочем, Палладиума он не винил. Не мог винить. Потому что знал — с самого начала знал, чем это кончится. Знал и всё равно позволил этому зайти слишком далеко. Запустил до состояния, когда стало слишком больно.       Особенно после того разговора на поляне с люменарами.       Особенно после того, как этот эльф, стоя в золотом сиянии волшебных цветов, сказал ему, что он стал дорог. Что он — родственная душа. Что он...       Кэллиан сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       Надежда.       Она заполнила его изнутри, как свет заполняет пустоту. Впервые в жизни — надежда. На то, что можно быть не одному. На то, что можно быть принятым. На то, что можно... быть.       И всё оборвалось.       Так резко. Так жестоко. Так кроваво.       Вкусив этого тепла лишь чуточку, лишь краем губ, лишь кончиками пальцев, — он лишился всего. В один миг. В одно мгновение.       Что ж.       Кэллиан смотрел на чёрную гладь озера и видел в ней своё отражение. Тени клубились вокруг, окутывая его знакомыми, ледяными объятиями. В черной воде, если приглядеться, можно было разглядеть глаза — красные, с тонкими, дьявольскими зрачками.       — Будет уроком, — прошептал он в пустоту, и голос его не дрогнул. — Никогда и никому.       Никогда больше он не позволит другому существу подобраться близко. Никогда не поверит в сказки о принятии и родственных душах. Никогда не даст надежде заполнить пустоту внутри.       Пустота — это хорошо. Пустота — это безопасно. Пустота — это то, что не может причинить боль. Потому что больно может быть только тогда, когда есть что терять.       А у него больше нет ничего.       Только тьма. Только тени. Только он один в этой бескрайней вселенной.       И так было всегда. И так будет всегда.       

***

      К концу недели Кэллиан уже почти не думал об этом.       Мысли остались где-то на задворках сознания — тлели, как угли потухшего костра, иногда вспыхивали, напоминая о себе, но он научился их игнорировать. Задвинул ту боль глубоко внутрь, запер на замок, ключ выбросил в ту же чёрную воду, в которой тонуло его отражение.       Он выработал систему.       Утром — лекция. После лекции — кабинет, проверка работ. Вечером, когда занятия заканчивались и студенты разбредались по комнатам, — уход из Алфеи. В Магикс, в лес, на озеро. Подальше от света, подальше от напоминаний, подальше от всего, что могло воскресить ту боль.       Тени были рядом. Они всегда были рядом. Они окутывали его привычными, ледяными объятиями, шептали что-то успокаивающе-зловещее, и Кэллиан чувствовал, как возвращается в привычную колею. В ту, где нет места чувствам. В ту, где только тьма и холод.       В Алфее он прятался мастерски. Тени слушались его беспрекословно, скрывали от чужих глаз, делали невидимым для тех, кого он не хотел видеть. Он знал расписание Палладиума, знал, где тот бывает в разное время, — и просто не пересекался с ним. Ни разу. За всю неделю.       Пару раз мелькнула в коридоре Гризельда — он проигнорировал её, скользнув тенью мимо. Один раз встретил Фарагонду — пришлось остановиться, переброситься парой фраз. Директриса смотрела на него своим мудрым, проницательным взглядом, но ничего не сказала. Только спросила, как проходят лекции. Он ответил сухо, но вежливо. Она кивнула и пошла дальше.       Палладиума он не видел ни разу.       И теперь ему казалось, что всё это — все эти чаепития в оранжерее, прогулки по саду, разговоры ни о чём и обо всём сразу, тот вечер в музыкальном зале, та поляна с люменарами — было лишь сном. Плодом его воспалённого, уставшего от одиночества сознания. Галлюцинацией, которую породила тоска по тому, чего не может быть.       Иногда, просыпаясь по утрам, он на мгновение забывал. Ему казалось, что сейчас он встанет, пойдёт в оранжерею, и Палладиум уже будет там — с двумя кружками дымящегося чая и своей тёплой, мягкой улыбкой.       А потом реальность возвращалась.       И Кэллиан считал.       Считал дни.       Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать.       Двенадцать дней осталось до отъезда. Двенадцать дней этой муки. Двенадцать дней притворства, что он живой, что он здесь, что ему есть дело до этих лекций и этих студентов.       А потом — Облачная Башня.       Мрачные, родные стены. Тишина, которую не нужно заполнять разговорами. Тьма, в которой можно раствориться без остатка. И ни одного напоминания о том, кто разбил ему сердце.       Разбил сердце.       Кэллиан усмехнулся своим мыслям. Глупо. По-детски. Он даже не знал, что у него есть сердце, которое можно разбить. Оказывается, было.       Было.       Теперь — нет.       Он смотрел на чёрную гладь озера, и тени вились вокруг, и где-то вдалеке каркали вороны, и луна отражалась в воде кроваво-красным пятном. Или это просто казалось.       — Двенадцать дней, — прошептал Кэллиан, и ветер унёс его слова в темноту. — А потом всё закончится.       Тени одобрительно зашептали в ответ.