Симфония разорванных струн

      Июнь вступил в свои права властно и безраздельно, обрушивая на миры потоки ослепительного света и тяжелого, томного зноя. Кэллиан, всем своим существом привыкший к иной стихии — к промозглой сырости Облачной Башни, к ласковому полумраку её коридоров, к шепоту теней, что вились у его ног, — смотрел на это буйство солнца с холодным недоумением. Он не любил лето. Не любил эту вынужденную обнаженность мира, когда даже самые темные углы заливало беспощадным светом.       Но душа, измученная долгим заточением в стенах привычного, требовала иного. Требовала разнообразия, глотка свежего воздуха, новых впечатлений, которые могли бы затмить, пусть на время, непрекращающиеся мысли о том, что осталось там, в цветущей Алфее. И Кэллиан, повинуясь этому неясному, но настойчивому зову, решился выйти из зоны комфорта.       Его выбор пал на Эсперо.       Планета, которую молва окрестила лучшим курортом Магикса, встретила его именно той погодой, что была обещана в рекламных буклетах — приятной, освежающей, с неизменно ясным небом и отсутствием удушающей жары. Солнце здесь не жгло, а ласкало, щедро разливая свой свет по безупречным пейзажам. Кэллиан, однако, предпочитал держаться в тени, и широкий зонт из плотной белой ткани стал его неизменным спутником.       Пагоды с изогнутыми, словно взлетающими ввысь крышами, отражались в зеркальной глади бесчисленных озер. Водопады, низвергающиеся с отвесных скал, рождали радуги, и их немолчный, успокаивающий гул разносился по долинам. Пейзажи и впрямь захватывали дух. Кэллиан, достав новенький телефон, принялся фотографировать, и с удивлением отметил, что кадры выходят на удивление удачными. Видимо, та самая душа художника, что томилась в нем с детства, находя выход лишь в мрачных угольных набросках, сейчас, столкнувшись с буйством красок, требовала иного самовыражения.       И Кэллиан решился.       Впервые за долгие годы он взял в руки не уголь, не карандаш, а кисти. Насмотревшись на переливы цвета, на игру света и тени на водопадах, он захотел попробовать нечто новое. Расположившись с мольбертом в тени огромного, раскидистого дерева, глядя на низвергающийся поток воды, он начал творить. Краски, непривычно яркие, ложились на холст мягкими, плотными мазками. И, к его собственному удивлению, у него получалось. Получалось хорошо.       Неделя на Эсперо пролетела словно один миг. А затем Кэллиан отправился на Оппозитус.       Планета противоположностей поразила его воображение с первого взгляда. Она была словно разрезана надвое невидимой границей. Одна половина купалась в вечном солнечном свете: белоснежные здания с колоннадами, лазурное небо, буйство зелени и цветов. Другая же пребывала в объятиях вечной ночи: готические шпили, темный камень, тяжелое, бархатное небо, усыпанное не звездами, а холодными огнями далеких галактик.       Кэллиан, не колеблясь ни секунды, выбрал мрачную сторону. Снял номер в отеле, стилизованном под средневековый замок, и с упоением принялся рисовать новые пейзажи — остроконечные крыши на фоне звездного неба, извилистые улочки, тонущие во мраке, одинокие фонари, отбрасывающие длинные, причудливые тени. Ради любопытства он все же посетил и светлую половину, но долго там не задержался — слишком уж резала глаз эта вынужденная, стерильная чистота.       Две недели одиночества. Две недели, когда никто не знал его, не пытался заговорить, обходил стороной, пугаясь мрачной ауры, что, как он думал, все еще витала вокруг. Две недели, когда тени, его вечные, неотвязные спутники, молчали.       Это было странно. Непривычно. После почти тридцати лет их непрерывного шепота, их нашептываний, их леденящих объятий — эта тишина казалась оглушительной. Разум, впервые за долгие десятилетия, был по-настоящему ясен. Но в этой кристальной чистоте, словно отражение в неподвижной воде, все отчетливее проступали мысли о нём.       О Палладиуме.       Кэллиан вспоминал эльфа почти каждый день. И эти воспоминания, в отличие от прежних, полных боли и горечи, грели. Согревали изнутри каким-то новым, доселе неведомым теплом. Что он делает сейчас? Наверняка проводит время в кругу своей любящей семьи — той самой, о которой говорил с такой теплотой. И Кэллиан не решался писать. Не хотел вторгаться, рушить эту идиллию, отвлекать от близких. Раз Палладиум молчал, значит, был занят.       Пока что это была лишь легкая, светлая грусть. Зачаток того, что, возможно, позже разовьется во что-то большее. Кэллиан знал одиночество — долгое, тягучее, — поэтому ему было не привыкать. Но теперь, в этой тишине, он все чаще возвращался мыслями к их разговорам, к тем вечерам в оранжерее, к прогулкам по саду. И особенно — к тому разговору на крыше.       Слова Палладиума, сказанные тогда — о том, что он принимает его, что он не бросит, что он будет рядом, — отзывались в груди сладкой, щемящей болью. Вспоминались нежные прикосновения к щеке, когда эльф, несмотря на его демонический облик, гладил его, успокаивая. Вспоминались крепкие, надежные объятия, в которых Кэллиан, впервые в жизни, ощутил себя не защитником, а тем, кого защищают. И от этих воспоминаний сердце начинало биться быстрее, а внутри, в самой глубине, что-то трепетало, отзываясь на неведомый, но такой желанный зов.       Новые чувства, новые ощущения прорастали в его душе, и это было так странно, так непривычно. Он словно учился заново дышать.       Путешествуя от планеты к планете, Кэллиан не забывал и о другой, не менее важной цели. Он искал ингредиенты из списка, того самого, что вручил ему Палладиум перед отъездом. Перебирая связи, оставшиеся с прошлой жизни, наводя справки, торгуясь — но везде действуя законно, насколько это было возможно. Ему хотелось сделать приятное. Хотелось увидеть, как на милом лице эльфа расцветает благодарная, счастливая улыбка. И это — желание сделать другому приятно просто так, без корысти, без выгоды — было для него столь же новым, сколь и пугающим.       К концу июня Кэллиан добрался до Ома.       Планета Расслабления. Название говорило само за себя. Это было поистине удивительное, благословенное место, где все — от шелеста листьев до журчания ручьев — подчинялось законам абсолютной гармонии. Здесь царило такое умиротворение, что казалось, сама атмосфера проникала в душу, смывая с нее всю накопившуюся грязь и копоть.       И Кэллиан невольно вспомнил родную Мелодию. Ту планету, где даже ветер подчинялся законам гармонии. Только там гармония была иной — музыкальной, сложной, где диссонансы переплетались с нежданной красотой. Здесь же царила гармония покоя.       Воспоминания о родине кольнули сердце острой, болезненной иглой. Природа Мелодии, где все часто было окрашено в багровые и бордовые тона, где кленовые листья, похожие на капли крови, колыхались на почти вечном, прохладном ветру. Где музыка звучала в шуме ветра, в журчании воды, в каждом вздохе. Но все эти воспоминания были навеки запачканы, залиты той самой кровью, что текла по ступеням. Кровью матери.       Интересно, вернется ли он туда когда-нибудь? Каково это будет — ступить на землю, где родился, где каждый угол сквозит воспоминаниями, каждый камень помнит его боль?       Подул прохладный, ласковый ветерок. Где-то неподалеку мелодично зазвенели колокольчики, развеянные по ветвям деревьев. Их звон, легкий и прозрачный, уносил болезненные мысли прочь, словно стирал их с душевных скрижалей. Где-то запела птица, чисто и пронзительно, и этот звук, смешавшись с шелестом листвы и далеким шумом водопада, успокаивал бурю в его груди. Воистину, планета расслабления делала свое дело.       Гостиница, где остановился Кэллиан, была воплощением принципов фэн-шуй. Все здесь — от расположения мебели до цвета стен — было подчинено идее гармонии и покоя. Везде были устроены уголки для медитации с мягкими подушками и благовониями. Обитатели и постояльцы в основном молчали, а если и говорили, то тихо, спокойно, словно боясь нарушить царящее умиротворение.       При заселении Кэллиану выдали традиционную одежду этой планеты — свободное платье-накидку теплых, желто-оранжевых тонов, которое, по заверениям администратора, должно было успокаивать дух и тело, не стесняя движений. Почти все туристы щеголяли в подобных нарядах.       Зайдя в свой номер, Кэллиан с сомнением оглядел выданное ему одеяние. Таких ярких, жизнерадостных цветов он никогда не носил. Черный, темно-серый, глубокий синий — вот его привычная гамма. Но любопытство, это вечное, неистребимое любопытство, толкнуло его примерить обновку перед высоким, в полный рост, зеркалом.       Увидев результат, он нервно рассмеялся.       Он, конечно, подозревал, что на его высокую, широкоплечую фигуру этот наряд сядет иначе, чем на субтильных местных жителей. Но не настолько же! Полы легкой туники едва прикрывали ягодицы, откровенно оголяя мощные, рельефные бедра. Штанов к этому одеянию явно не хватало. Это выглядело, мягко говоря, вызывающе. Развратно.       Кэллиан, глядя на свое отражение, вдруг почувствовал, как в нем поднимается нервный, истеричный смешок. Никогда, никогда он не представлял себя в чем-то подобном. Одежда, которая не стесняет движений... да, она действительно не стесняла движений, зато она до предела обостряла все остальные чувства.       И тогда, сам не понимая, зачем, он решил это сфотографировать.       Быстро приняв непринужденную, чуть небрежную позу — одна нога чуть выставлена вперед, рука небрежно опущена, взгляд исподлобья прямо в объектив, — он нажал на кнопку. Кадр в зеркале получился четким, композиционно выверенным. Увидев результат, он нервно усмехнулся. Фотография вышла такой, словно он позировал для обложки какого-то откровенного журнала. Так, это нужно немедленно удалить.       Мужчина потянулся пальцем к клавиатуре, чтобы нажать на корзину.       Но палец, еще непривычный к мелким кнопкам, дрогнул.       Кнопка «Удалить» и кнопка «Отправить» на проклятом телефоне находились слишком близко. Слишком.       Сообщение ушло.       Телефон послушно высветил: «Успешно отправлено. Кому: Палладиум».       Секунда осознания.       Сердце Кэллиана рухнуло куда-то вниз, в самую бездну, тяжелым, ледяным камнем.       — НЕТ! — выдохнул он, и в этом хриплом шепоте смешались ужас, стыд и отчаяние. — Как отменить?! КАК ЭТО ОТМЕНИТЬ?!       Он лихорадочно тыкал в экран, пытаясь найти кнопку отмены, но ее не было. Сообщение ушло безвозвратно. Глупый, проклятый телефон! Это позор... Что теперь подумает Палладиум?!       Пальцы, дрожа от напряжения, заметались по кнопкам клавиатуры.       ПРОСТИ       Я НЕ СПЕЦИАЛЬНО       ОНО САМО       ГРХ... ЗАЧЕМ Я ВООБЩЕ СДЕЛАЛ ЭТО ФОТО       Впервые за свою долгую, полную опасностей и унижений жизнь Кэллиан Осборн, тёмный маг, бывший вор и легенда криминального мира, испытывал жгучий, всепоглощающий стыд, переплетённый с таким же острым смущением. Он готов был провалиться сквозь землю, сквозь пол этого уютного номера, сквозь все слои этой проклятой планеты расслабления.       Первое сообщение, которое он отправил Палладиуму после трех недель молчания, было фото его собственных обнаженных, едва прикрытых тонкой тканью бедер. Стыд, да и только.       Хотя... подождите.       Кэллиан, в отчаянии пролистывая историю сообщений вверх, вдруг наткнулся на другое фото. То самое, что Палладиум сделал на лавочке в саду Алфеи и, смущаясь, отправил себе на телефон. Вот оно как. Эльф втихаря сохранил его фотографию.       На губах Кэллиана, сквозь краску стыда, проступила невольная, теплая усмешка. Это было... мило. По-детски, по-наивному, но бесконечно трогательно.       Что ж. Наверное, ему действительно стоило расслабиться и помедитировать. Но пока что планета расслабления вызывала у него лишь одно желание — спрятаться под одеяло и никогда не выходить.       

***

      В то же самое время на Атриэле, планете эльфов, в уютной гостиной родового поместья Сильванор, царила атмосфера теплого, семейного вечера.       Палладиум сидел на мягкой софе напротив матери, леди Элайны Сильванор, женщины утонченной красоты, с такими же теплыми, карими глазами, как у сына, и длинными, медово-золотистыми волосами, убранными в сложную, изящную прическу. Они обсуждали недавнюю премьеру в столичном театре — трогательную историю о любви эльфийской принцессы и смертного художника, и Палладиум, увлеченный разговором, жестикулировал, рассказывая о своих впечатлениях.       Внезапно лежащий на журнальном столике телефон тихо звякнул, оповещая о входящем сообщении.       Сердце Палладиума пропустило удар. Он бросил взгляд на экран и увидел: «Кэллиан». Впервые за это долгое, томительное время.       Дыхание перехватило. Он потянулся к телефону, но тут же пришло еще одно сообщение. Потом еще. И еще. Последнее гласило: «ЗАЧЕМ Я ВООБЩЕ СДЕЛАЛ ЭТО ФОТО» заглавными буквами.       — Что там такое? — с легкой настороженностью и долей любопытства спросила Элайна, заметив, как изменилось лицо сына. — Опять эти раздражающие звуки из твоего аппарата?       — Матушка, прости, — пробормотал Палладиум, уже не слушая ее. Жгучее любопытство, замешанное на тревоге, толкало его открыть вложение. Он нажал на фотографию, и та начала загружаться.       Экран моргнул, и изображение проявилось.       Палладиум замер.       Сердце, только что бившееся где-то в горле, рухнуло вниз, в самые пятки, и оттуда заколотилось с утроенной силой.       На фотографии, в зеркальном отражении, стоял Кэллиан. На нем была... была непозволительно короткая туника теплых, оранжево-желтых тонов, которая едва прикрывала то, что полагалось прикрывать. Он стоял в вызывающей, небрежно-чувственной позе: мощные, накачанные ноги, едва прикрытые короткой тканью; одна нога, выставленная чуть вперед, подчеркивала длину и силу; рука, выглядывающая из широкого рукава, покоилась у бедра. И этот взгляд — пристальный, тяжелый, пронзительный, устремленный прямо в объектив, а значит, прямо в душу.       У эльфа перехватило дыхание. Жаркая, обжигающая волна стыда и совершенно иного, доселе неведомого ему чувства, накрыла его с головой. Кровь прилила к щекам, заливая их густым румянцем. Уши горели огнем. Рука, сжимающая телефон, предательски дрогнула.       Эта фотография выбила его из колеи, подняла в душе настоящую бурю, смешавшую смущение, восторг и какое-то сладкое, томительное томление. Это оказалось гораздо лучше, гораздо ярче, гораздо... возбуждающе, чем он мог себе представить.       Зачем? Зачем Кэллиан ему это прислал?       — Что случилось, дорогой? — голос матери пробился сквозь пелену наваждения. Элайна смотрела на сына с нарастающей тревогой и нескрываемым любопытством. — Ты так покраснел... Тебе нехорошо?       «Да, — подумал Палладиум лихорадочно. — Очень нехорошо. Мне душно. Мне жарко. Мне нужно...»       — Я... я... — промычал он что-то нечленораздельное, судорожно соображая, какую бы отмазку придумать.       — Что? — Элайна приподняла идеальную бровь, и в уголках ее губ мелькнула понимающая, чуть насмешливая улыбка. Похоже, она догадывалась о причине такого смятения сына. Но Палладиум, не в силах больше выносить этого взгляда, этого жара, этой пульсирующей в висках крови, вскочил с софы.       — Мне нужно отойти! — выпалил он и, не дожидаясь ответа, вылетел из гостиной.       Он заперся в своей комнате, прислонился спиной к двери и закрыл глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца, отдававшийся в ушах гулким, набатным ритмом. Жар не спадал. Наоборот, он растекался по телу горячей, сладкой истомой, концентрируясь внизу живота чем-то совершенно недвусмысленным.       Он снова открыл телефон. Фотография все еще была там. Он смотрел на нее, и каждый раз его взгляд выхватывал новые детали: этот влажный блеск карих глаз, эту легкую, смущенную усмешку, которую Кэллиан пытался скрыть, эту мощную шею, виднеющуюся в вырезе... и эти бесконечные, совершенные ноги.       Палладиум понял: Кэллиан прислал это случайно. Но это была самая неожиданная, самая прекрасная, самая благодатная случайность в его жизни. Он лихорадочно соображал, что ответить. Нельзя смущать его еще сильнее. Нельзя показывать, как сильно это фото подействовало.       Дрожащими пальцами он набрал сообщение:       «Ничего страшного. Довольно яркие цвета, так необычно видеть на тебе подобное».       Отправил.       И откинулся на кровать, глядя в потолок, чувствуя, как по телу все еще разливается тот самый, незнакомый, сладкий жар. Он был рад. Безумно, до одури рад, что Кэллиан написал. Что он помнит о нем. Что, даже случайно, он поделился с ним чем-то таким... сокровенным.       Эльф собирался написать сам, но его все время что-то останавливало. Страх навязываться, страх помешать, страх, что Кэллиану нужно пространство и время, чтобы пережить все те душевные раны, что он, Палладиум, невольно нанес. И вот сейчас, глядя на светлый потолок, чувствуя, как успокаивается сердце, но внутри разгорается странное, незнакомое прежде: надежда, теплившаяся в груди все эти недели, не просто жива. Она окрепла. Она наполнилась новым смыслом.       И к этому чувству примешивалось еще кое-что. Горячее, томительное, сладкое ожидание. Ожидание встречи.