Симфония разорванных струн

      Июльское солнце стояло в зените, когда Кэллиан вернулся в поместье. Воздух, тяжёлый и раскалённый, дрожал над мостовыми Сильмариэна, и тёмный маг с неудовольствием отметил этот факт, ускоряя шаг, чтобы побыстрее укрыться в спасительной прохладе каменных стен.       Внутри поместья царила благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов в холле да приглушёнными голосами, доносившимися откуда-то из глубины дома. Кэллиан, уже собравшийся подняться наверх, проведать Палладиума, столкнулся с Эариэль.       Девушка, которую последние дни не было в поместье — она гостила у подруги — сияла от радости при виде него. Её медово-рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам мягкими, пушистыми волнами, обрамляли веснушчатое лицо с остреньким носом и большими глазами, в которых плескалось озорное, почти детское любопытство.       — Кэллиан! — воскликнула Эариэль, подлетая к нему с такой стремительностью, что подол платья взметнулся, открывая изящные лодыжки. — Как я рада вас видеть! Я уже начала скучать по вам и по брату! В доме стало так тихо без наших разговоров…       Она явно хотела завязать беседу — о путешествиях, о дворце, о расследовании, о чём угодно, лишь бы не отпускать его. Её глаза горели тем самым нетерпением, которое бывает у юных девушек, жаждущих новых впечатлений, новых историй, новых героев. Кэллиан, однако, сославшись на дела, вежливо, но твёрдо отклонил приглашение поболтать.       Эариэль обиженно надула губы — трогательно, капризно, — но приставать не стала. Лишь проводила его взглядом, в котором читалось разочарование пополам с надеждой, что в следующий раз ей повезёт больше.

***

      Палладиум сидел за письменным столом, склонившись над раскрытым фолиантом. Его пальцы быстро водили пером по бумаге, оставляя на ней аккуратные, каллиграфические строки, а лицо выражало сосредоточенность, почти отрешённость. Увидев тёмного мага, эльф отложил перо и удивлённо приподнял брови.       — Ты быстро, — заметил он, откидываясь на спинку стула. В его ровном и спокойном голосе слышалось неподдельное, искреннее удивление. — Я думал, тебя не будет до вечера.       — Дела пошли быстрее, чем я предполагал, — ответил Кэллиан, присаживаясь на край стула напротив. — Чем это ты так увлечён?       Палладиум, чуть смутившись, отодвинул бумаги в сторону. Кончики его ушей, заострённые и изящные, порозовели — так же, как и щёки, когда он чувствовал себя неловко.       — Изучаю дополнительную литературу по высоким технологиям, — признался он, и в его голосе, несмотря на смущение, звучала гордость. — Для работы с комнатой симуляции в новом учебном году. Хочу быть готовым ко всем неожиданностям.       Кэллиан, услышав это, ощутил, как в груди разливается тепло. Даже во время болезни Палладиум не упускает возможности улучшить свои навыки. Гордость — тихая, тёплая, всепоглощающая — захватила его.       — Ты удивительный, — сказал он низко, чуть хрипло, и в этом прозвучала такая искренность, что эльф смущённо улыбнулся и опустил взгляд.       — К слову о расследовании… — Кэллиан помолчал, тщательно подбирая слова. — Всё и правда закончилось слишком быстро. И, к сожалению, это только начало.       Палладиум, уловив в его тоне загадочность и скрытую тревогу, посмотрел на него с непониманием.       — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и голос его, тихий и напряжённый, дрогнул.       Кэллиан рассказал всё. О том, что преступника якобы нашли — конюха Тормира. Об обыске в его доме, о книге с проклятиями, найденной под половицей, о главе, посвящённой Серебряной Петеле. О том, как Канниэль закрыла дело, не дожидаясь полноценного расследования, как она торжествовала, как смотрела на него победным, хищным взглядом.       Палладиум слушал, не перебивая, и его лицо, ещё минуту назад такое расслабленное, всё больше бледнело, пока не стало белым, как полотно. Глаза, широко распахнутые, застыли — в них застыло неверие, смешанное с ужасом.       — Быть не может, — выдохнул он, когда Кэллиан закончил, и голос его сорвался на шёпот. — Конюх, который обожал лошадей… который проработал во дворце больше ста лет… он не мог их убивать. Да и не похож он… на опасного мага. Совсем.       — Я тоже так считаю, — согласился мужчина. — Я говорил с леди со Эйтар, высказывал свои сомнения, но она словно не хотела меня слушать. Словно у неё была своя цель — закрыть дело любой ценой.       Он рассказал эльфу и о других деталях — о метеоритном железе, о троих старых слугах, умерших за последние месяцы, о своих догадках и о том, что следовательница наверняка кого-то покрывает.       — Кстати, — спросил он, — тебе знакома фамилия Морэн? Я заметил её на форзаце той самой книги.       Палладиум нахмурился, напрягая память.       — Что-то слышал, но подробности… стёрлись из памяти. — Он помолчал, а затем добавил:       — Тебе лучше уточнить у отца. Он наверняка знает. Семья Морэн — из старых родов, если я не ошибаюсь.       Кэллиан кивнул, принимая совет, и затем, помедлив, произнёс:       — Сегодня я иду на ужин к леди со Эйтар. Надеюсь выяснить там что-то полезное.       Палладиум замер, не в силах поверить своим ушам. Его лицо стало восковым, и тёмные круги под глазами, которые Кэллиан заметил ещё вчера, проступили с новой, пугающей отчётливостью. Губы сжались в тонкую линию, брови сошлись к переносице, и в глазах, широко распахнутых, застыла тревога.       — Ты волнуешься? — спросил Кэллиан, и в его тоне, низком и ровном, слышалось удивление. — Не переживай, она ничего мне не сделает.       — А вдруг она подольёт тебе какое-нибудь зелье? — Палладиум, нервничая, заговорил быстрее, слова срывались с губ, обгоняя мысли, и его щёки, только что такие бледные, залил густой, пунцовый румянец. — Для помутнения рассудка… ну или… — он запнулся, опустил глаза, и голос его стал почти неслышным, — приворотное. Её интерес к тебе невозможно не заметить.       — Тогда я ничего не буду пить, — уверенно заявил Кэллиан, — возьму воду с собой.       Палладиум, однако, не выглядел успокоенным. Его пальцы, сжимавшие край стола, дрожали, и дыхание, прерывистое и поверхностное, выдавало плохо скрываемое волнение. Он смотрел на Кэллиана — на его мощную фигуру, на его непроницаемое лицо, на его тёмные, глубокие глаза — и видел в нём не опасного мага, не профессора проклятий, а единственного человека, который стал ему дороже жизни.       — Будь осторожен, — тихо, почти неслышно, вымолвил он.       — Буду, — ответил Кэллиан коротко, и в этом слове, сказанном с твёрдой, непоколебимой уверенностью, прозвучало обещание.       В кабинет Иридиана Кэллиан зашёл уже после. Глава семейства, восседавший за массивным письменным столом, склонившись над ворохом бумаг, поднял на него вопросительный взгляд. Его лицо, всегда такое непроницаемое, было чуть утомлённым — кажется, тяжёлые дни выдались не только у тёмного мага.       — Месье Осборн, — произнёс он, откладывая перо. — Вы сегодня рано. Что-то случилось?       — Мне нужна информация, — без предисловий сказал Кэллиан, присаживаясь в кресло напротив. — Вы что-нибудь знаете о семье Морэн?       Иридиан изменился в лице. Губы его сжались в тонкую линию, на лбу проступили морщины, а из груди вырвался короткий, презрительный хмык.       — Ещё бы, — ответил он сухо, и в этом звучании, холодном и отстранённом, слышалось плохо скрываемое презрение. — Это был громкий скандал. Глава рода Морэн служил королевским казначеем. Его уличили в хищении — он годами воровал из казны, и никто не замечал. Король не простил такого предательства. Всех причастных казнили. — Он помолчал, и в его глазах, холодных и острых, мелькнуло что-то похожее на злорадство. — Насколько я знаю, из той семьи никого не осталось в живых. Имущество конфисковали, земли распродали. Если хотите узнать больше, ищите в архивах.       Кэллиан поблагодарил и вышел, погружённый в размышления.       Что же всё это значит? И как Канниэль со Эйтар связана с семьёй Морэн?       Сегодня он должен выяснить это.

***

      Вечер опустился на Сильмариэн, когда Кэллиан, получив от следовательницы сообщение с адресом, отправился в путь. Солнце, клонившееся к горизонту, окрашивало небо в багряные и золотистые тона, и длинные тени от зданий ложились на мостовую, предвещая скорое наступление ночи. Вдалеке, на главной площади, зажглись первые фонари — их мягкий, магический свет разгонял сгущающуюся темноту.       Он уже неплохо ориентировался в столице — да и карта, прихваченная из поместья, лежала в кармане на всякий случай. Шаг его был уверенным, неторопливым, и лишь напряжение в плечах выдавало ту внутреннюю бурю, что клокотала в груди.       Для этого визита он выбрал тот самый наряд цвета глубокой ночи, расшитый золотыми звёздами, в котором был на королевском приёме. Торжественность костюма должна была усыпить бдительность следовательницы — пусть думает, что он воспринимает её приглашение всерьёз. Пусть тешит себя иллюзиями, что он, Кэллиан Осборн, падок на её чары. Ткань, мягкая и приятная на ощупь, облегала плечи, подчёркивая их ширину, и золотые нити, вплетённые в узоры, вспыхивали при каждом движении, словно звёзды на вечернем небе.       Особняк, где жила Канниэль, оказался роскошным — не уступающим поместью Сильванор. Высокие колонны из светлого, почти белого камня, поддерживали кованый балкон, увитый диким виноградом; мраморные ступени, гладкие и холодные, вели к массивной дубовой двери, украшенной резьбой.       Сама хозяйка встречала его на пороге.       Канниэль была в облегающем бордовом платье с вызывающим разрезом на бедре и глубоким декольте, открывающим изящную шею и плечи. Струящаяся ткань подчёркивала каждый изгиб её статной фигуры. Волосы цвета воронова крыла свободно спадали на плечи. Её намерения на этот вечер становились совершенно ясными — и тёмный маг, внутренне поморщившись, заставил себя не выдать отвращения.       — Кэллиан, — женщина, с хищной, торжествующей улыбкой, шагнула ему навстречу. — Вы выглядите великолепно. Я оценила этот костюм ещё на приёме, но сейчас… — она сделала паузу, окинув его долгим, оценивающим взглядом, скользнув по плечам, по груди, по лицу, — сейчас он сидит на вас особенно эффектно.       Мужчина, надев маску безупречно вежливого гостя, вернул комплимент. Его голос, низкий и ровный, звучал спокойно, без тени того напряжения, что кипело внутри.       — Вы тоже неотразимы, леди со Эйтар, — произнёс он, и каждое слово, отточенное и вежливое, оставляло в вечерней тишине невидимый, но глубокий след.       — Я отпустила прислугу на сегодня, — добавила она, как бы невзначай. — Мы совершенно одни.       «Тем лучше», — подумал Кэллиан. «Без лишних свидетелей. Без тех, кто может помешать».       Канниэль пригласила его в дом и, взяв под руку, повела за собой. Её пальцы, тонкие и прохладные, лежали на его предплечье — слишком легко, слишком интимно для случайного прикосновения, — и Кэллиан, чувствуя это, заставил себя не напрягаться. По пути он осматривался — запоминал коридоры, расположение комнат, количество поворотов, выходы, лестницы. Привычка, въевшаяся в подкорку, от которой невозможно избавиться.       В одной из гостиных их ждал низкий, роскошно накрытый стол. Белая скатерть, расшитая золотыми нитями, зажжённые свечи, создающие приватную, почти давящую атмосферу. Закуски — изысканные, дорогие, разложенные на фарфоровых тарелках, — источали дурманящий, пряный аромат. В воздухе пахло вином, цветами и чем-то ещё — неуловимым, сладковатым. Кэллиан тяжко вздохнул про себя. Главное — найти информацию. Главное — спасти невиновного конюха.       Они расположились на софе. Канниэль, усевшись рядом — ближе, чем следовало — взяла бокал и, глядя на него поверх хрусталя, спросила:       — Расскажите о себе, Кэллиан. Мне хочется узнать вас получше.       Он хмыкнул — коротко, безрадостно, и в этом звуке, тихом и горьком, слышалась та самая усталость, которую он так старательно скрывал.       — О, поверьте, это не та информация, которую вы хотели бы услышать.       — От такой загадочности я становлюсь ещё более заинтригованной, — произнесла она бархатным, вкрадчивым голосом, и её губы, накрашенные тёмной, вишнёвой помадой, изогнулись в лукавой, почти кокетливой улыбке.       Кэллиан рассказал то, что можно было рассказать. О Мелодии — в общих чертах, умалчивая о детстве, о родителях, о той боли, что пропитала каждый уголок родной планеты. О профессорской должности — не уточняя, в какой именно школе, чтобы не вызывать лишних вопросов. Об увлечениях — музыкой и живописью, о любви к фортепиано и скрипке, о том, как краски могут выразить то, что не подвластно словам.       — Как мало информации, — Канниэль, пригубив вино, не сводила с него глаз. В этом пристальном, изучающем выражении читался голод — не физический, нет, а тот самый, жадный, который бывает у охотника, почуявшего добычу. — Я привыкла знать о собеседнике всё.       — Боюсь, сказать больше нечего. Моя жизнь действительно скучна по сравнению с вашей, — непринуждённо ответил он, отводя взгляд.       Она не поверила — лишь ехидно улыбнулась, и в этой улыбке, холодной и оценивающей, чувствовалось: эльфийка не купилась на его скромность. Она помнила его тёмную магию, мощную, давящую ауру, когда он осадил профессора-медика. Помнила его безупречные манеры на королевском приёме, то, как он выдерживал давление и ставил на место заносчивых аристократов, как играл на фортепиано, заставляя зал замирать. Всё это было слишком неординарно для обычного преподавателя, коим он себя называл.       — Вы надолго в Сильмариэне? — спросила она.       — Раз расследование закончено, полагаю, меня ничего больше здесь не держит, — равнодушно бросил он.       Канниэль нахмурилась, и её лицо, только что такое расслабленное, исказилось недовольством. Пальцы, сжимавшие бокал, побелели.       — Ну что же вы, останьтесь ещё на пару дней, — в её голосе, сладком и вкрадчивом, слышалась плохо скрываемая настойчивость. — Ведь Атриэль и его обитатели столь интересны…       — Это вы про себя? — спросил он прямо, глядя ей в глаза, и в его взгляде, тёмном и глубоком, зажглась искра вызова.       Она ухмыльнулась — не смутившись, не обидевшись, а, наоборот, принимая его дерзость как должное. В этой ухмылке, хищной и откровенной, читался вызов.       — Вы слишком необычны для простого человека. Это трудно не заметить, — произнесла она, и её низкий и тягучий голос сочился томлением. — Хочу разгадать ваш секрет.       — Только если вы расскажете свой.       — О, я могу многое вам рассказать и показать… — она наклонилась ближе, понизив голос до интимного шёпота, так близко, что Кэллиан почувствовал запах её духов — сладких, дурманящих, почти приторных, — но в более приватной обстановке.       Кэллиан, слегка обескураженный такой прямотой, не нашёлся, что ответить. Но ему повезло — раздалась мелодия телефонного звонка, резкая, пронзительная, разрывающая тишину, как нож. Канниэль, зло сощурившись, нехотя поднялась.       — Прошу прощения, мне нужно ответить, — бросила она и быстрым шагом вышла из комнаты.       Её голос, сперва сдержанный, затем всё более агрессивный, доносился из коридора. Она с кем-то спорила — резко, зло, не скрывая раздражения. Кажется, разговор предстоял долгим.       Кэллиан, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, подумал: «Вот он, шанс».       Он быстро вскочил и, убедившись, что это осталось не замеченным, скользнул в другой выход из гостиной. Тени, почуяв его напряжение, зашевелились, обвились вокруг ног, делая шаги бесшумными, скрывая фигуру.       Миновав несколько коридоров — длинных, полуосвещённых, с высокими потолками и старыми, потрескавшимися от времени картинами на стенах, — он заметил в дальнем конце дома дверь, которая слишком сильно привлекала внимание своей… непримечательностью. Обычная деревянная дверь, ничем не отличающаяся от десятка других, но годы, проведённые в криминальном мире, отточенное чутьё и огромный опыт краж в богатых домах, где он изучил тысячи планировок, подсказывали — за ней скрывается нечто важное.       Кэллиан дёрнул за ручку. Дверь не поддалась — заперта магией. Он почувствовал это сразу — тонкие, пульсирующие, почти невидимые нити, оплетающие замок. Но мужчина сталкивался с подобными хитросплетёнными схемами не раз; быстро снял заклинание, чувствуя, как магические нити распадаются под его напором.       Обычную кладовку не запирают так тщательно. Что же Канниэль прячет за этой дверью?       Внутри царил полумрак. Воздух, спёртый и пыльный, тяжело давил на лёгкие. Комната разительно отличалась от роскошных залов — здесь не было ни бархата, ни золота, ни хрусталя, только старые, запылённые вещи, накрытые тканью, и тяжёлый, древний дух, пропитавший стены.       Включив фонарик, Кэллиан принялся осматриваться. Чутьё, отточенное годами, подсказывало, где и что искать. Он перебирал вещи — старые книги, пыльные фолианты, коробки с безделушками — и вдруг замер.       В старом, покрытом паутиной столе, в потайном ящике, лежал перстень — массивный, серебряный, с крупным, тёмно-синим камнем. Герб на нём и подпись: «Семья Морэн». Рядом — письмо, сложенное в несколько раз, пожелтевшее от времени, с выцветшими чернилами, начинавшееся со слов, от которых Кэллиан оцепенел.       «Оттилия, прости. Король не слушал. Ты должна выжить. Наши знакомые примут тебя. И никогда не возвращайся. »       Обдумывать было некогда. Кэллиан, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, как каждая секунда растягивается в вечность, быстро, но аккуратно положил и перстень, и письмо в карман. Напряжённая обстановка, полумрак, бешено колотящееся сердце — будто он вернулся в годы юности, когда каждый такой визит мог стоить жизни. Когда каждый шорох, каждая тень, каждый вздох могли стать последними.       В углу, под накрытой тканью, он обнаружил картину. Стянул покрывало — и замер.       Семейный портрет. Эльфийская пара и маленькая девочка с тёмными волосами и зелёными глазами — удивительно похожая на Канниэль. Подпись внизу, выведенная изящным, каллиграфическим почерком: «Оттилия Морэн с родителями».       Кэллиан, не теряя времени, уменьшил портрет заклинанием и убрал в свой зачарованный чемоданчик — тот самый, что всегда лежал в кармане. Затем, по-быстрому создав копии — не точные, но, если не всматриваться, вполне убедительные, — вернул всё на места. Перстень, письмо, портрет — всё заняло свои прежние позиции.       Он вышел из комнаты, запер дверь, наложив точно такое же заклинание, какое сорвал. И, быстрым шагом направляясь обратно, завернул за угол — и едва не столкнулся с Канниэль.       Она стояла, уперев руки в бока, и её лицо выражало хмурое недовольство. Острые глаза впились в него, словно пытались прочитать мысли, и Кэллиан, чувствуя, как внутри всё напрягается, заставил себя не отводить взгляда.       — Вот вы где, — произнесла она сердито, и в её голосе слышалось плохо скрываемое раздражение. — А я уж подумала, вы сбежали.       Мужчина, натянув на лицо лёгкую, непринуждённую улыбку, спрятал все следы беспокойства. Эта улыбка — безупречная, отрепетированная годами игры, — не дрогнула, не выдала его.       — Искал уборную, — ответил он, и его голос, низкий и ровный, звучал спокойно, без тени той бури, что бушевала внутри.       — Нашли?       — Да.       Канниэль, прищурившись, окинула его долгим, испытывающим взглядом, но, видимо, удовлетворилась ответом. Она расслабилась — плечи опустились, напряжение, сковавшее её лицо, спало, — и позвала его за собой, обратно в гостиную.       Кэллиан выдохнул — тихо, незаметно, — и последовал за ней. Кажется, она ничего не подозревает. Хотя, как глава Следственной Палаты, она должна была быть начеку. Но, видимо, алкоголь сделал своё дело — маг видел, что эльфийка за время их трапезы выпила немало.       Они вернулись в комнату. Канниэль села на софу и, придвинувшись ближе, чем раньше, положила руку на спинку рядом с его плечом — так, что это трудно было не заметить. Её пальцы, украшенные кольцами с крупными камнями, почти касались его волос, и от этого жеста, такого интимного, такого намеренного, по спине тёмного мага пробежал холодок.       — Кэллиан… — её тягучий голос сочился томлением и намёком. — Так на чём мы остановились?       — Кажется, вы говорили о продолжении нашего разговора в более приватной обстановке, — ответил он ровно, без тени эмоций.       Эльфийка, восприняв это как приглашение, посмотрела на него с ликованием и восторгом.       — Да, именно так… — прошептала она, подаваясь вперёд.       Кэллиан презрительно хмыкнул. Он нашёл всё, что нужно. И больше притворяться не намерен. Маска вежливого, галантного гостя — сорвана и разбита.       — Помнится, на королевском приёме вы говорили об особях, по ошибке называющих себя аристократами, — произнёс он ледяным тоном, и каждое отточенное слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Вы недалеко ушли от них, леди со Эйтар.       Канниэль, не ожидавшая такого поворота, замерла. В её глазах, ещё недавно таких торжествующих, появилось непонимание, смешанное с растерянностью. Губы приоткрылись, но слова застряли где-то в горле.       — Кто вообще позволил вам нарушать моё личное пространство? — продолжил Кэллиан, и его спокойный голос зазвучал жёстче, острее, опаснее. — Не говоря уже об этих грязных, попросту нелепых намёках, что вы разбрасываете весь вечер.       Он говорил так, как отчитывал провинившихся студенток — холодно, властно, с уничтожающим презрением. Его взгляд, тёмный и непроницаемый, вонзился в лицо Канниэль, и она, не выдержав, отшатнулась.       — Что?! — воскликнула она. — Да как вы смеете?! Я думала, что…       — Думали, что? Что вы мне интересны? — перебил он, и в его насмешливом и пренебрежительном тоне зазвучала издевка. — Спешу вас разочаровать. Такая наглая и высокомерная личность, как вы, меня бы никогда не заинтересовала.       Эльфийка злобно рыкнула — нечеловечески, по-звериному — и вскочила с софы. Её лицо, искажённое гневом, было страшным — глаза горели, щёки пылали, губы дрожали. С ненавистью смотря на него сверху вниз, она выкрикнула:       — Зачем вы тогда вообще пришли?!       — Чтобы посмотреть, как низко вы можете пасть в своих попытках меня соблазнить, — ответил он невозмутимо.       — Убирайтесь! Вон! — её голос сорвался на неистовый крик, и в этом крике, полном ярости и унижения, слышалось всё — и разбитые надежды, и оскорблённая гордость, и бессильная злоба. В порыве гнева вся её красота исказилась, превратившись в отвратительную, пугающую гримасу.       Кэллиан неторопливо встал — нарочито медленно, словно желая разозлить её ещё сильнее, — и не спеша направился к выходу. Каждый его шаг, каждый стук каблука по мраморному полу, каждое размеренное, уверенное движение вызывали у Канниэль новый приступ ненависти. Но она не могла ничего сделать — её жестоко унизили, а она не нашла достойного ответа.

***

      Кэллиан вышел из особняка и, оказавшись на свежем воздухе, почувствовал, как с плеч свалилась огромная гора. Ночь окутала Сильмариэн своей бархатной, прохладной тьмой, и звёзды, яркие и холодные, сияли над головой. Где-то вдалеке слышался приглушённый шум ночного города, но здесь, в аристократическом квартале, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в кронах деревьев да отдалённым лаем собак.       Да, виновник ещё не найден, но одно стало ясно: Канниэль подставила Тормира, пытаясь как можно скорее замять дело. То ли чтобы выслужиться перед королём, то ли для чего-то ещё. Раньше она называлась Оттилия Морэн? Других вариантов, чтобы хранить письмо на её имя, перстень с фамильным гербом и портрет, где девочка подозрительно похожа на Канниэль, не было.       Кэллиан решил не терять времени и отправился в королевские архивы.       Во дворце он оказался быстро. Королевский жетон, всё ещё бывший при нём, открыл все двери — стража, увидев печать, почтительно расступалась, провожая его взглядами, в которых смешались любопытство и подозрение.       В архиве, огромном, пыльном, заставленном стеллажами, теряющимися в полумраке, пахло старым пергаментом, чернилами и стариной. Магические светильники, парящие под потолком, отбрасывали бледный, призрачный свет, и тени, длинные и причудливые, плясали на стенах. Кэллиан, не без труда, но нашёл дело семьи Морэн.       Всё, как говорил Иридиан. Отец — казначей, обвинён в хищении. Мать — соучастница. Оба казнены. А дочь, Оттилия Морэн, погибла за несколько дней до казни родителей — несчастный случай, пожар в поместье. Тело не найдено — сгорело дотла, или так было сказано в отчёте.       Кэллиан сопоставил возраст с делом Канниэль. Совпадало. Всё совпадало.       Он листал дело Морэнов, страница за страницей, строка за строкой, впитывая информацию, пока не наткнулся на кое-что…       Он перелистнул страницу — и замер.       Имущество семьи Морэн конфисковано. В том числе — шахты с метеоритным железом.       В голове помутилось. Он впал в ступор, осознавая.       Так вот оно что… Тогда этот факт меняет всё! Канниэль никого не покрывала. Она сама — виновница. Месть королю за смерть близких — мотив донельзя простой и понятный. Всё это время она пыталась найти преступника, сама являясь им, и направляла расследование туда, куда ей было выгодно.       Кэллиану пришлось признать её способности — это было гениально. Занимать пост Главы Следственной Палаты и одновременно совершать преступления, которые ты же и расследуешь, — это требовало недюжинной смелости, хладнокровия и расчёта. Он уважал противников, которые могли играть в такие игры. Но это не означало, что он позволит ей победить.       Но какова её настоящая цель? Просто подставить невиновного и раскрыть преступление, чтобы выслужиться? У неё и так уже есть репутация и высокая должность.       Убить нескольких лошадей и слуг для мести за смерть родителей — слишком мелко. Такая личность, как Канниэль — хладнокровная, расчётливая, жестокая — вряд ли на этом остановится.       Кэллиан размышлял, и его мысли путались, наскакивали друг на друга, рассыпались, не давая ухватиться за главное. Усталость, накопившаяся за день, смешалась с возбуждением, и он чувствовал себя измотанным, опустошённым.       Внезапно за дверью раздалась возня и голоса. Мужчина приоткрыл дверь магией — настолько, чтобы слышать, — и затих, ловя каждый звук.       Прислуга — несколько женщин, судя по голосам, — обсуждали приготовления к завтрашнему дню.       — Надо всё подготовить… кухню, залы, покои…       — Да, нужно спешить. Его Высочество не любит, когда его заставляют ждать…       — Принц возвращается утром. Говорят, он приедет прямо к завтраку.       Кэллина осенило. Он действительно ни разу не видел принца — и даже не задумывался о существовании других родственников короля. На приёме, на банкете, среди всей этой череды аристократов, он не заметил никого, кто мог бы быть наследником. Получается, у Аэлиона есть сын, который завтра приезжает во дворец.       Вот оно.       У тёмного мага вышибло дух. Его словно окатили ледяной водой, и кровь застыла в жилах. Вот для чего Канниэль испытывала проклятие на молодом слуге. Проверяла, как быстро оно действует, как проявляется, как убивает. Её настоящая цель — принц.       Он в опасности. И нужно срочно что-то предпринять, раскрыть всем истинную сущность этой эльфийки.

***

      В поместье Кэллиан вернулся около полуночи. Луна, огромная и бледная, висела над Сильмариэном, заливая сад поместья серебристым, призрачным светом. Фонтан с эльфийской девой журчал тихо, успокаивающе, и где-то в ветвях старого дуба заливался соловей — его трели, чистые и звонкие, разносились в ночной тишине.       Кэллиан решил, что прямо с утра пойдёт во дворец. У него были улики — перстень, письмо, портрет. И то, что на найденной в доме конюха книге стояла подпись дома Морэн. Но хватит ли этого?       Он пребывал в тягостных сомнениях. Канниэль — глава Следственной Палаты, зарекомендовавшая себя за многие годы безупречной службы. Кому поверят — ей или ему, человеку без титула и веса при этом дворе? Она опытная интриганка, мастер манипуляции, и у неё наверняка есть связи, союзники, готовая защита. А он — чужак, тёмный маг, приехавший неизвестно откуда.       Мужчина должен поймать её с поличным. Только тогда у неё не выйдет отвертеться.       Но когда она начнёт действовать? Кэллиан усмехнулся своим мыслям. Эльфийка разозлена его сегодняшним поступком — унижена, оскорблена, растоптана. А гнев, как он знал не понаслышке, толкает на необдуманные поступки, заставляет действовать быстрее, чем следует, рисковать, ошибаться. Завтра она наверняка попытается осуществить задуманное.       Кэллиан быстро набросал письмо Палладиуму — объяснил всю ситуацию, не скрывая деталей. Про Канниэль, про её истинную личность — Оттилию Морэн, про шахты с метеоритным железом, про принца, который завтра утром возвращается во дворец. Рассказывать лично было некогда — нужно было беречь каждое мгновение.       Он засыпал взбудораженный, напряжённый, с пульсом, гулко стучащим в висках, и мыслями, путаными и бессвязными, что не давали покоя. От него зависела жизнь невиновного существа. И в первый раз ему было не всё равно.