васильки и ромашки

✧ ˖ 𑁍 ✿ ˖ ✧

Там, где просыпается солнце, гаснут фонари. Там, где бледнеет небо, тают тени. На четырнадцатом этаже горит тусклый свет. На старой квартире слышны голоса — юные, боящиеся потревожить этот тихий, сонный мир. В кровати мягко, но что-то не даёт уснуть. Саша и Илья лежат рядом, рассматривая пустой, ничем не привлекательный навесной потолок. В углу — пятно, оставшееся после потопа соседей. В руках — складки простыни и мизинцы друг друга. На повторе играет какая-то плёночная кассета. Вроде Земфиры. Или КИНО. Уже не разобрать — слова давно слились с тишиной. Илья медленно моргает и поворачивает голову к окну. Окошко приоткрыто. Дождь уже закончился. В комнату залетает свежесть — влажная, прозрачная, пахнущая мокрым асфальтом и чем-то далёким, почти забытым. Они под одним одеялом, но ступни высунули наружу — Илья чувствует, как воздух обнимает его щиколотки. Он видит зелёную ветку тополя. Крупные, жёсткие листья ещё блестят от капель. Они мягко касаются стекла — не бьют, а гладят. Прощаются с уходящей ночью. За окном июнь, который только что выплакал всё, что копилось внутри, и теперь затихает, обещая новый день. Вода стекает по стеклу тонкими дорожками — чьи-то слёзы, которые никто не вытирал. — Смотри, — говорит Илья тихо, почти шёпотом. — Дополз. На четырнадцатый этаж. Саша не смотрит на ветку. Он смотрит на потолок — на трещину, что идёт от люстры к углу, на серую полосу света, упавшую на простыню. А потом медленно, будто нехотя, переводит взгляд на него. У Ильи ресницы влажные — то ли от ветра, то ли от того, что он опять не спал и глаза просто устали. Кожа у него чуть смуглее, чем у Саши, и сейчас, на фоне белой подушки, это особенно заметно. Каштановые пряди разметались по подушке, одна упала на лоб, и Саше хочется убрать её, но он не двигается — боится разрушить этот хрупкий миг. Губы у Ильи чуть приоткрыты, на щеке — след от подушки, тонкая розовая полоска, которая делает его смешным и бесконечно родным. Он смотрит на тополь, а Саша смотрит на него. На то, как светлеют его глаза, когда в комнату закрадывается утро. На то, как он дышит — ровно, спокойно, как будто никогда не боялся. И Саша думает: как же так вышло, что этот человек — с его вечной улыбкой, с его тёплыми пальцами, которые сейчас лежат поверх простыни, — стал единственным местом, где Саша перестаёт мёрзнуть? Ветка мягко касается стекла. Июнь затихает за окном. — Пойдём гулять, — вдруг говорит Саша. Голос хриплый, но в нём — рассвет. Илья поворачивается к нему. Медленно. Как будто всплывает со дна. — Сейчас? — Сейчас. — Саша уже садится, нашаривает на тумбочке зажигалку, ключи, наличку. — Пока асфальт не высох. Пока город не проснулся. Он смотрит на Илью — и улыбается. Так, что у Ильи внутри всё переворачивается. В комнате пахнет мокрым деревом, свободой и чем-то ещё. Тем, что не купишь в магазине. Тем, что останется здесь, даже когда они выйдут за дверь. Илья молчит секунду. Потом садится. Нашаривает свои джинсы, упавшие на пол. — Только недолго, — говорит он. — Конечно, — врёт Саша. Они выходят в коридор. И думают, что вернутся. Хотя бы за тем, чтобы закрыть окно.

✧ ˖ 𑁍 ✿ ˖ ✧

А сигареты Саша потушил в давно остывшем кофе. В холодном душе из пролитого дождя впервые не мёрзла его душа — а, может, это был всё Илья. Они шли молча, рука об руку, и почему-то без слов поняли друг друга — сегодня они будут на их месте. Кроссовки скользили по асфальту, и дорожная разметка плыла по ручейкам июня. Ни грязных машин, ни сонных собачников — только они да блёклые тучи. Рядом мелькнул Универсам 24 часа. Саша лишь немного цапнул рукав кожанки Ильи, и тот мгновенно сменил направление. Магазинчик встретил их колокольчиком и сонным узбеком. На полках мельтешила вся санкционка: от оригинальной Фанты до каких-то невообразимых кислых бомб — таких, что пальцы сводило от одного взгляда на этикетку. Саша крутил в руках сомнительную коробку Наполеона, пытаясь найти срок годности или хотя бы состав на русском языке. И тут из-за угла выпрыгнул Илья, держа в руках надувной шарик в виде сабли и пиратскую шапку. Он уже напялил её набекрень, саблей чиркнул по воздуху, изображая Джека Воробья. В его глазах — чёрт знает что: и озорство, и какая-то отчаянная, почти детская радость, будто он решил, что сегодня можно дурачиться на всю катушку. Саша замер с Наполеоном в руках. — Ты… это… — он не нашёл слов. Просто выдохнул и покачал головой. — Это колхоз. Илья запрыгнул на низкий бортик у витрины, едва не задев головой пластиковую табличку с ценами, и гордо выпрямился. — Зато весело. Саша смотрел на него. На эту нелепую шапку, на дурацкую саблю, на счастливое, абсолютно беззащитное лицо. И где-то в груди что-то защемило — не больно, а так, сладко и горько одновременно. Он хотел сказать что-то язвительное, но вместо этого сунул коробку с тортом в пакет и пошёл к стеллажу с напитками. Илья спрыгнул с бортика, бесшумно оказался рядом — взял с полки спрайт. Одну бутылку. На двоих. Всё. Они вышли из магазина, даже не переглянувшись. Илья шёл впереди, размахивая саблей, и тень от его пиратской шляпы плясала на мокрой дороге. А Саша смотрел на эту тень и думал, что, наверное, запомнит это навсегда.

✧ ˖ 𑁍 ✿ ˖ ✧

Спустя пятнадцать минут они добрались до их места. Это был городской амфитеатр. Он спускался к заливу широкими каменными ступенями. Сцена здесь была прямо на реке, будто сама Волга согласилась быть декорацией. Металлический настил чуть покачивался. Они сидели на верхних рядах, там, где бетонные скамьи ещё хранили утреннюю прохладу, а ноги не доставали до земли, и приходилось чуть вытягивать их вперёд, касаясь носками кроссовок ступеней ниже. Отсюда было видно всё. Залив расстилался серой гладью — дождь кончился, но вода ещё не успокоилась. Где-то далеко, за изгибом набережной, виднелись мачты яхт. Справа тянулись рельсы. Электричка ещё не пришла, но сами пути уже жили своей жизнью — они парили над заливом на тонких бетонных опорах, уходя куда-то вдаль. Илья смотрел на них и думал: как это, наверное, странно — ехать над водой. Смотреть в окно и не видеть земли под колёсами. Только небо, только реку, только бесконечную серую гладь, которая не кончается никогда. А над всем этим, низко и важно, заходили на посадку самолёты — наверное, в Шереметьево. Они проплывали прямо над заливом, такие огромные и такие тихие отсюда, с земли, будто не люди в них сидели, а кто-то другой — те, кто умеет прощаться и не плакать. Слева, за деревьями, угадывался стадион. Его ещё не было слышно — слишком рано, — но Илья знал, что через пару часов там заорут комментаторы, забегают по дорожкам спортсмены, засвистят тренеры. Начнётся жизнь. А пока — только они, только Волга и этот рассвет, который никак не мог разгореться. Саша вытащил из пакета спрайт. Открутил крышку — «пш-ш-ш» вырвалось наружу, резко, по-утреннему громко. Сделал глоток и передал бутылку Илье, не глядя. Тот взял. Их пальцы на секунду встретились на мокром от конденсата пластике. Пиратская шапка съехала на глаза, но он не поправлял — просто смотрел сквозь неё, как сквозь картонный козырёк. Ветер трепал его каштановые пряди, выбившиеся из-под картона, и одну тонкую прядку прибило к щеке, к той самой родинке возле скулы, которую Саша знал наизусть. — Так смотришь, будто не прошло и года, — усмехнулся Илья, не поворачивая головы — только уголки губ дрогнули. Год назад Саня бы отвернулся. Щёки залила бы краска, он бы нашёл тысячу причин смотреть куда угодно, только не в эти хитрые глаза. Сейчас же он просто улыбнулся в ответ. Спокойно. Открыто. А в глазах заплясали такие искры, что подделать их было невозможно. — Думаешь, мы изменились? — Саша отломил кусок Наполеона. Крошки из обрезанных коржей посыпались вниз. Илья проследил за ними взглядом, потом перевёл его на стаю птиц — ровный треугольник медленно уходил на юг. — Мне кажется, да, — протянул он задумчиво. И замолчал. Саша не спрашивал — в какую сторону. Просто откусил ещё кусок торта и смотрел, как начинает гореть рассвет. Он пришёл не постепенно — он ворвался. Сначала просто тронул горизонт робкой розовой полосой, будто пробуя воду пальцем ноги. А потом небо взорвалось — лиловым, малиновым, янтарным. Облака, которые ещё минуту назад были серыми, влажными тряпками, вдруг запылали изнутри, как раскалённые угли. Волга внизу окрасилась в цвет старой меди — густой, тягучей, с проблесками оранжевого там, где солнце уже коснулось воды. — Смотри, — прошептал благовейно Илья. Птицы на миг стали чёрными на фоне пылающего неба, а потом растворились в нём, будто их проглотил этот огонь. Рельсы над водой засветились, отбрасывая длинные, искореженные тени на залив. Саша смотрел на всё это и думал. Что если рассвет такой — неистовый, апельсиновый, нечеловечески красивый, — то где-то умирает художник. Кто-то, кто всю жизнь искал этот цвет и нашёл его только в последний миг. И отдал небу, как плату за выход. Илья взял его за руку. Просто положил свои тёплые пальцы поверх Сашиных — тех, что вечно ледяные, даже в июне, даже под пледом. Самолёт прошёл над ними так низко, что, казалось, можно разглядеть иллюминаторы. Он летел прямо в это пылающее небо, прямо в солнце, которое уже показало свой край из-за леса. — Куда они все летят? — Домой, — сказал Саша. — Или оттуда. Они замолчали. Над Волгой разгорался пожар, который никто не тушил. Птиц больше не было. Яхты вдалеке стали золотыми. Июньский рассвет. Самый красивый в их жизни. И, наверное, последний.

✧ ˖ 𑁍 ✿ ˖ ✧

Домой они вернулись, когда начали ходить первые автобусы. Внутри было темно и отчего- то пусто — хотя все вещи были на местах. Ну, или почти все. Пахло ландышевым мылом и терпкой «Принцессой Нури» — чёрные капли срывались с пакетиков, оставляя разводы на эмали кружки. Илья достал Сашины любимые конфеты: медвежата, поваленные брёвна, хрустящая фольга. Всё было обыденно и по-родному. Словно никто так и не придумал названий для отрывков, моментов, воспоминаний. И времени никогда по-настоящему не существовало. Таких утр, дней и вечеров у них было много. Они обсуждали общих знакомых, сплетничали, шептали друг другу сокровенные тайны, делились детскими мечтами. И непонятно — исполнятся ли они когда-нибудь. — Ну чего ты? — тихо спросил Илья. Тёплые, карие, совсем щенячьи глаза заблестели. Он чуть выпятил нижнюю губу, брови надломились — жалобно, но так любяще. — Может… сыграть что-то? — прохрипел Саша, утирая невидимые слёзы воротом чёрной футболки. — Не-е-ет, только не... — Да не, не эту, — заулыбался, шмыгая носом, Саня, вспоминая свою любимую «А раньше я всё один снимал...» В его руках появился чёрный, слегка пыльный чехол. Все парни давно разбежались: кто-то в Москву, кто-то в Питер. Жизнь разбросала их, оставив одни воспоминания, которые со временем казались всё беззаботнее, счастливее и ярче. Застёжку-молнию заело на одном зубце — всего щёлочка, а мощный запах дерева уже разлетелся по всей тесной кухне. Клей, металл, немытая пыль в углах корпуса — конечно, это была Сашина гитара. Дешёвая, классическая, с широким грифом, который никогда не лежал в руке удобно. Металлические, золотистые струны кое-где потёрлись и потемнели от пота и времени. На третьем ладу второй струны — едва заметная ложбинка. Илья знал её. Саша выводил её годами. Он провёл большим пальцем по струнам у розетки — глухо, пробуя. Инструмент был расстроен. Когда в последний раз его настраивали? Полгода назад? Год? Он не хотел звучать правильно. У него тоже были чувства, и он не собирался их прятать. Илья подложил ногу и присел поудобнее, грея ладони о горячую чашку. Саша бросил на него всего один взгляд — и успел разглядеть только влажные, пушистые пряди и розовые костяшки пальцев. А потом начал перебирать струны. Он не брал аккорды, он ложился на них — неудобно, пальцы путались, подушечки горели от непривычки. Гриф давил в ладонь, запястье затекало, но он не останавливался. Бас уходил в пол и поднимался по ногам, резонировал в грудной клетке. А высокие струны — те, что тоньше, те, что срываются в фальцет — плакали тем самым немым криком, который оба носили в себе уже несколько дней. Саша не смотрел на аккорды. Он смотрел на свои пальцы — на то, как струна врезается в кожу, оставляя красный след, как вибрирует, когда зажимаешь её у самого порожка. И думал о том, что тело помнит всё. Даже когда ты не играл год. Даже когда стараешься забыть. Илья слушал. Не двигался. Только чашка в руках давно остыла. Саша басил глухо — строки складывались в их историю, болезненно, невыносимо точно. Илья подпевал тихо, почти не разжимая губ: знал каждое слово. Песня кончилась. Струны затихли, последняя нота ушла в пол, растворилась в трещинах линолеума. Саша положил гитару на стул, провёл ладонью по лицу — убрал то, чего не было. — Перекур, — сказал он хрипло. И вышел из кухни, даже не спросив, идёт ли Илья. Тот и не спрашивал. Просто взял с дивана плед — тот самый, выцветший, с катышками, который они стащили у Сашиной мамы год назад, — и пошёл следом. Балкон встретил их сыростью и тишиной. Город внизу уже просыпался — редкие машины, далёкий гул, чья-то сигнализация где-то во дворах. Но здесь, наверху, было спокойно. Саша прикурил, выпустил дым в серое небо. Илья молча накинул плед на плечи обоим, прижался боком — плотно, впритык, чтобы не дуло. — Наушники есть? — спросил он. Саша кивнул, полез в карман джинсов. Проводные, старые, с одним работающим ухом — второй давно хрипел, но они всё равно делили их на двоих. Один штекер в телефон, один провод на двоих. Илья взял один наушник, Саша — второй. Сели на старый матрас, который так и не выкинули после того лета, когда ночевали здесь чуть ли не каждую ночь. Плед натянули до подбородка. Пальцы Саши всё ещё пахли струнами — металлом и деревом. Илья уткнулся носом в его плечо, закрыл глаза. В наушниках заиграло что-то знакомое. Негромкое, щемящее. Им не нужно было говорить. Дым от сигареты тянулся вверх, терялся в балконном козырьке. Рассвет уже прошёл. Начинался день. А они всё сидели, накрытые одним пледом, слушая музыку на двоих, и не хотели, чтобы это когда-нибудь кончалось.

✧ ˖ 𑁍 ✿ ˖ ✧

Билет в Санкт-Петербург в 8:30. Один, без обратной стороны. Они стояли друг напротив друга на перроне. — Ты всё решил? — спросил Саша. Не громко. Так, чтобы Илья мог сделать вид, что не расслышал. — Всё, — ответил тот, улыбаясь печально. — Меня взяли. На бюджет. Первый курс, международный бизнес. Помнишь? Саша кивнул. Конечно он помнил. Знал уже месяц. С того самого вечера, когда Илья позвонил ему и сказал: «Сань, я поступил». Голос дрожал — от счастья, от страха, от того, что они оба понимали, но не произносили вслух. Илья — умный, талантливый, с золотой медалью и кучей олимпиад. Саша — уже на третьем курсе, осевший, приросший к этому городу, к этой квартире, к этому балкону. Они всегда знали, что это случится. Просто делали вид, что ещё есть время. — Гордишься? — спросил Илья. В его глазах блестело что-то — то ли слёзы, то ли отражение утреннего света. — Очень, — ответил Саша. И не соврал ни на грамм. Они молчали. Мимо текла чужая жизнь — люди с чемоданами, проводницы с красными флажками, кто-то бежал, опаздывая, кто-то стоял с букетами, кого-то обнимали на прощание. А они просто стояли. Смотрели друг на друга. И не знали, что сказать. Поезд подал голос. — Пора, — сказал Саша. Илья кивнул. Сделал шаг. Потом ещё один. А потом развернулся и уткнулся лицом в Сашино плечо. Обхватил его руками — крепко, как будто хотел впечатать в себя, запомнить каждую клетку, каждое дыхание, каждый стук сердца. — Всё будет хорошо, — прошептал он в ворот чёрной футболки. — Я знаю, — ответил Саша. И погладил его по голове — по тем каштановым прядям, которые утром трепал ветер у Волги. Поезд подал голос снова — настойчивее, громче. Илья отстранился. Провёл ладонями по лицу — убрал то, чего не хотел показывать. Взял чемодан. Сделал шаг к вагону. И остановился. Обернулся. — Саш... — Беги, — сказал тот. — А то поезд без тебя умчит. Он улыбался. Илья знал эту улыбку — она значила «я держусь, не рушь меня». — Я люблю тебя, — выдохнул Илья. Громко. На весь перрон. На весь этот серый вокзал, на всю эту чужую жизнь, которая ничего о них не знала. Саша не ответил. Только махнул рукой. Мол, давай, иди уже, я держусь из последних сил. Илья забрался в вагон. Остановился в проёме открытой двери — рядом проводница, сонная, с красным флажком, ждёт последних опоздавших. Чемодан зажат в руке, второй рукой он вцепился в поручень. Поезд ещё стоял. Но уже дрожал. Саша стоял на перроне, руки в карманах кожанки. Он улыбался — Илья видел эту улыбку, такую родную, такую мучительно-счастливую и пустую одновременно. Глаза Саши блестели, но он держался. Не отводил взгляд. Не плакал. Потому что любил. Потому что хотел для Ильи лучшего, светлого, правильного будущего — того, которое ждало его в Питере. Того, в котором Саша, возможно, уже не помещался. Объявление по громкой связи прозвучало равнодушно, механически — отправление через минуту, двери закрываются. Илья смотрел на Сашу. На его дрожащие губы. На то, как он сжал челюсть, чтобы не разреветься при всех. На то, как по его щеке — медленно, предательски — потекла первая слеза. Саша махнул рукой в последний раз. Не «прощай», а «давай, езжай, я справлюсь». Илья вдруг представил — на секунду, на выдох — Питер. Новую квартиру. Новых людей. Экзамены. Белые ночи без Саши. Конфеты без «Принцессы Нури» на двоих. Балкон, на котором он будет один. Плед, который никто не натянет на чужие плечи. Пустоту. Такую огромную, что она перекрыла всё — и бюджет, и международный бизнес, и светлое будущее. Двери начали закрываться. — Стой! — крикнул он. Не проводнице. Не поезду. Себе. — Сто-о-ой! Чемодан ударился о дверной проём, застрял, проводница что-то рявкнула, каблуком пнула колесо — и Илья вылетел на перрон, едва не упав, споткнувшись, потеряв равновесие. Саша не понял сначала. Просто смотрел, как этот дурак несётся к нему, с чемоданом наперевес, с мокрым лицом, с глазами, полными ужаса и надежды одновременно. А потом Илья врезался в него. Так, что у обоих перехватило дыхание. Чемодан упал на асфальт. Чья-то шапка — та самая, пиратская — вылетела из кармана. — Ты... — выдохнул Саша. — Ты что... Поезд... — Да пошёл он, — всхлипнул Илья. Уткнулся лицом в Сашино плечо, в кожанку, пахнущую дымом и вчерашним дождём. — Пошёл он, Саш. И Питер. И бюджет. Всё. Саша стоял, не двигаясь. Руки всё ещё в карманах. Тело одеревенело. Он не верил. А потом медленно, будто во сне, вытащил одну руку. Положил на затылок Илье. Погладил по влажным, спутанным каштановым прядям. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак. Поезд ушёл. Платформа опустела. Только они двое — посреди перрона, посреди утра, посреди жизни, которая только что разделилась на «до» и «после». Илья чувствовал его. Мокрое лицо, дрожащие губы, глаза — красные, опухшие, которые больше ничего не скрывали. Саша держался. Держался из последних сил, сжимая челюсть, сжимая кулаки в карманах куртки. Но дамба рухнула. Саша всхлипнул — громко, по-детски, некрасиво. Слёзы хлынули одновременно, не спрашивая разрешения. Он попытался утереть их рукавом, но они всё текли и текли, смешиваясь с утренней влагой на перроне. — Ну чего ты, — прошептал Илья. А у самого голос ломался, и в горле стоял ком, который невозможно проглотить. — Сань… Саша схватил Илью за плечи, притянул к себе ближе. Поцеловал в щеку — смазано, мокро, торопливо, будто боялся, что если не сейчас, то не успеет. — Я сейчас, — выдохнул он хрипло и развернулся. Илья остался стоять. Утёр глаза тыльной стороной ладони. Шмыгнул носом. Пальцы на ручке чемодана сжались, разжались, сжались снова. Он не понимал, куда Саша побежал. Смотрел ему вслед — на чёрную кожанку, на взлохмаченные волосы, на то, как он подбежал к лужайке у вокзала. К той, где росли цветы. Полевые. Сорные. Ничейные. Саша не разбирал — просто рвал, наклоняясь, хватаясь за стебли руками. Ромашки. Васильки. Белые и синие, переплетённые, спутанные, с комьями земли на корнях. Сжимал в кулаке так крепко, будто от этого зависела жизнь. Будто если он не успеет — Илья исчезнет. Сядет в следующий поезд и уедет навсегда. Он бежал обратно, сжимая этот дурацкий, нелепый, кривой букет. Стебли разной длины, лепестки мятые, кое-где торчат травинки. Красное лицо, опухшие глаза, мокрая дорожка от слезы на щеке. Илья стоял, не двигаясь. Смотрел на него. На эти цветы. На то, как Саша дышит — рвано, тяжело, как будто только что пробежал марафон. Он подбежал. Остановился в шаге. Протянул букет. — С возвращением, Илюш, — голос сел, сорвался на шёпот. Но он улыбался. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь это безумное утро. Илья смотрел на него. На синие васильки — в цвет Сашиных глаз. На белые ромашки — в цвет его собственной души, такой светлой, такой чистой, такой бесконечно доброй. Они росли рядом. Всегда рядом. Сплетённые корнями, переплетённые стеблями. Как и положено тем, кому суждено быть вместе. — Ты идиот, — выдохнул Илья. — Какой же ты идиот. Он взял букет. Полевые цветы пахли пылью, утром и свободой. Самые красивые цветы в его жизни. Потому что их сорвали для него. Потому что их сорвали с любовью. Они стояли на перроне. Обнявшись. Среди чемоданов, опоздавших и случайных прохожих. Держались друг за друга — и за этот нелепый букет, зажатый между ними. Поезд ушёл. Вокзал жил своей жизнью. А эти — так и остались. Васильки и ромашки.