Встречный

это был один из тех украденных дней, которые Нью-Йорк дарит своим жителям в награду за промозглый октябрь и в качестве аванса за грядущие декабрьские морозы. солнце висело низко, но светило по-летнему щедро, превращая центральный парк в огромный витраж. листья уже почти все облетели, но те, что чудом держались на ветвях, горели чистым золотом. воздух, прозрачный и хрустальный, пах сухой листвой, жареными каштанами и той особенной городской свежестью, которая бывает только в безветренные ноябрьские полдни. по главной аллее, ведущей от «молочного бара» к южному выходу, шел Уилл Байерс. в одной руке он держал телефон, прижатый к уху плечом, в другой — видавшую виды картонную папку для набросков и синенький термос. глаза его были устремлены не под ноги, а вверх, на игру света в поредевших кронах. он шел медленно, то и дело задирая голову, чтобы рассмотреть, как золото листвы смешивается с синевой неба. — нет, молодой человек, я понял, – говорил он в трубку, и голос его звучал терпеливо, хотя бровь слегка подрагивала. – тень должна быть именно aquamarine, я запомнил. аквамариновая. но если солнце падает под таким углом, как сейчас, она физически не может быть чистой. в ней будут лиловые ноты от неба, понимаете? он сделал несколько шагов, засмотревшись на особенно красивый блик, и свободной рукой описал в воздухе замысловатую дугу, словно дирижируя невидимым оркестром. в наушнике что-то возбужденно забубнил заказчик. — да, я набросал варианты, как вы просили, – продолжил Уилл, перекладывая папку поудобнее. – два с чистой аквамаринью и один – с примесью... ох! последнее слово не имело отношения к разговору о колористике. прямо ему навстречу, с другой стороны аллеи, двигался Майк Уилер. он смотрел строго перед собой, вернее, перед собой была стопка книг и несколько виниловых пластинок в конвертах, которые он нес. конструкция была настолько шаткой, что требовала постоянного контроля. верхний конверт с надписью the dark side of the moon то и дело норовил соскользнуть, и Майк ловил его подбородком, одновременно сверяясь с маршрутом в телефоне, зажатом между мизинцем и безымянным пальцем. он только что откопал этот винил на блошином рынке за углом и чувствовал себя невероятно удачливым. мысли его были заняты тем, как он поставит пластинку вечером на свой старенький проигрыватель, нальет виски и наконец сядет дописывать ту самую главу, которая никак не давалась. он свернул на карте сокращение к метро, поднял глаза на секунду, чтобы сориентироваться по выходу из парка, и ровно в эту секунду его мир столкнулся с миром Уилла Байерса. это был не просто удар, а коллапс двух вселенных. папка с набросками взлетела в воздух, и два десятка листов, подхваченные легким бризом, разлетелись по золотому ковру листвы, как огромные разноцветные бабочки. синий термос Уилла с гулким стуком покатился под ближайшую скамейку. книги Майка с глухим шлепком рухнули на асфальт, а пластинки, лишившись опоры, веером рассыпались по тротуару. одна из них – та самая, заветная – выскользнула из конверта и, сверкая черным лаком, проехалась по гравию. на секунду в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь далеким криком ребенка, кормящего голубей, и шорохом падающего листа. — молодой человек, перезвоню вам через минуту, – быстро проговорил Уилл в трубку, даже не попрощавшись, и убрал телефон в карман. – тут небольшой инцидент. Майк застыл статуей, с ужасом глядя на пластинку, которая, возможно, только что получила свою первую в жизни царапину. — о господи... – выдохнули они практически хором. следующие тридцать секунд прошли в суете. они оба синхронно присели на корточки, едва не стукнувшись лбами. Уилл потянулся за листами, Майк – за пластинками. их руки встретились на одной из книг. — простите, – выпалил Уилл, поднимая глаза. – я идиот. засмотрелся на листву, заказчик требует невозможного оттенка, я пытаюсь ему объяснить... — да ничего, – перебил его Майк, рассматривая пластинку на свет в поисках повреждений. – я сам как пингвин, ничего не вижу за этой грудой макулатуры. кажется, цела... он облегченно выдохнул и только тогда посмотрел на собеседника. перед ним на корточках сидел парень чуть младше его, с темными взлохмаченными волосами и глазами такого теплого каре-зеленого оттенка, который, наверное, тоже было трудно описать словами «просто карий». на нем была потертая коричневая куртка и смешной полосатый шарф, намотанный в несколько слоев. Уилл, в свою очередь, разглядывал Майка. острый подбородок, внимательный взгляд, очки в тонкой оправе, которые слегка съехали на нос от столкновения. — это pink floyd? – спросил Уилл, кивая на пластинку, которую Майк все еще держал в руках. – осторожнее с ней. это же коллекционное издание, наверное. Майк усмехнулся. — да ничего ей не будет. винил – он прочный. в отличие от моей нервной системы, которую вы сейчас знатно потрепали. он сказал это беззлобно, с легкой иронией, и Уилл выдохнул – кажется, незнакомец не злился. они продолжили собирать рассыпанное. Майк протянул руку за очередным листом, выпавшим из папки, и замер. это был портрет. девушка в профиль, но выполненный в странной, почти фантастической гамме: синие, зеленые, чуть фиолетовые тона. кожа ее отливала легкой бирюзой. — это... акварель? – спросил Майк, с любопытством разглядывая рисунок. – интересный выбор цвета для портрета. она что, русалка? Уилл, который как раз залез под скамейку за термосом, высунулся обратно, увидел, что именно рассматривает незнакомец, и его щеки тронул легкий румянец. — нет, не русалка. – он поднялся, отряхивая колени. – это тень. я сейчас как раз доказываю одному... скажем так, требовательному заказчику, что тени не обязательно черные или серые. они цветные. — цветные? – Майк поднял бровь. он посмотрел на рисунок, потом на усыпанную листвой землю. — ну да. смотрите. – Уилл шагнул ближе и указал рукой на газон. – вон под теми деревьями, видите? там, где листва еще желтая, а небо синее, тень не серая, а с фиолетовым отливом. цвета смешиваются. это же просто физика света. Майк перевел взгляд с газона на Уилла. парень говорил об этом с такой искренней увлеченностью, с таким жаром в глазах, что это было... завораживающе. обычно люди в нью-йорке не смотрят на тени. они смотрят под ноги, чтобы не наступить в жвачку, или в телефоны. а этот — пялится на фиолетовые тени. — никогда не думал об этом, – честно признался Майк. он протянул рисунок Уиллу. – держите вашу... не-русалку. Уилл принял рисунок, аккуратно сложил стопку листов и засунул их в папку. Майк тем временем собрал книги и пластинки, водрузив их обратно в стопку. наступила неловкая пауза. расходиться? уйти просто так, сделав вид, что ничего не было? это казалось неправильным после того, как они только что совместно пережили это маленькое крушение и поговорили о цвете теней. Уилл, который вообще-то был довольно застенчивым, но сегодня чувствовал в себе необычную смелость (может, из-за солнца, может, из-за того, что этот парень в очках не рассердился на него за испорченную прогулку), решился первым. — слушайте, – начал он, переминаясь с ноги на ногу. – я тут знаю одно место. метров сто отсюда. там делают горячий сидр с корицей. очень приличный. я вам должен как минимум за испуг и за спасение моих эскизов от ветра. идете? Майк хотел отказаться. ему нужно было домой, нужно было разобрать покупки, нужно было работать. но вместо этого он услышал собственный голос: — сидр с корицей? звучит как неплохая компенсация морального ущерба. идемте. — киоск с сидром оказался маленьким деревянным домиком, украшенным гирляндами из тыкв (хотя хэллоуин уже прошел). они взяли по большому бумажному стакану, от которых шел пряный пар, и присели на скамью неподалеку. солнце уже начало клониться к закату, и тени стали длиннее и гуще — именно такие, о каких говорил Уилл. — так значит, художник? — спросил Майк, грея руки о стакан. — фрилансер, – уточнил Уилл. – рисую всякое. людей в основном. но этот заказчик... – он закатил глаза. – он хочет портрет своей девушки, но требует, чтобы тени были строго того цвета, который он видел во сне. представляете? во сне! а я должен этот сон материализовать. Майк фыркнул в стакан. — боюсь, моя работа еще скучнее. я аналитик в стартапе. сижу в excel, строю графики. единственные тени, которые я вижу, – это тени от оконного переплета на мониторе. — и это все? – Уилл посмотрел на него с любопытством. – не похоже, чтобы вы были только аналитиком. — почему? — ну... – Уилл пожал плечами. – вы купили pink floyd. люди, которые покупают pink floyd, обычно внутри хотят быть не аналитиками, а... ну, не знаю. музыкантами. или писателями. или кем-то, кто тоже видит цветные тени. Майк уставился на него. попал в точку. этот странный парень с его акварельными русалками только что раскусил его за три минуты. — вообще-то, – медленно проговорил Майк, – я пытаюсь писать. рассказы. в стол. никому не показываю. — и о чем они? — о разных глупостях. о людях, которые путешествуют во времени. о мальчике, который находит портал в другой мир. — в другой мир? – Уилл вдруг широко улыбнулся, и от этой улыбки у Майка что-то екнуло внутри. – в детстве я думал, что если долго кружиться на карусели, можно попасть в нарнию. мы с братом пробовали. не сработало. — наверное, недостаточно долго кружились, – серьезно ответил Майк. — наверное. они допили сидр и, не сговариваясь, встали и пошли дальше вглубь парка. солнце садилось, но уходить не хотелось. — а вы откуда? – спросил Майк, когда они проходили мимо пруда, в котором отражался закат. – акцент не нью-йоркский. — из индианы, – ответил Уилл. – маленький городок. там все друг друга знают. тени там... другие. более простые, что ли. а здесь, в нью-йорке, они сложные. из-за небоскребов, из-за света фонарей, рекламы. красота. — странно вы видите мир, однако — странно? или правильно? Майк не нашелся, что ответить. они вышли на улицу, почти сразу же оказываясь на центральной улице у карусели. та уже была закрыта, но разноцветные лампочки вокруг нее еще горели, отражаясь в лужицах на асфальте. Уилл остановился, глядя на неподвижных деревянных лошадок. — жалко, что не работает, –тихо сказал он. – я бы сейчас покружился. проверил теорию. — в смысле? — ну, вдруг с третьего раза сработает? – Уилл повернулся к Майку, и в свете этих лампочек его глаза казались совсем зелеными. – вдруг сегодня – тот самый день, когда карусель завезет нас в другой мир? Майк смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, не связанное с выпитым сидром. ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы эта карусель заработала. чтобы они сели на этих дурацких деревянных лошадок и уехали куда-нибудь. в любой другой мир, лишь бы продолжать этот разговор. — в другой мир так просто не попасть, – сказал он. – нужно приглашение. — а если я приглашаю? – Уилл улыбнулся, но в глазах его была серьезность. Майк открыл рот, чтобы сказать что-то важное. может быть, спросить имя. может быть, предложить встретиться завтра. но в этот момент в кармане Уилла завибрировал телефон. а потом еще раз. и еще. Уилл вытащил его, взглянул на экран и страдальчески закатил глаза. — заказчик. если я не возьму, он спалит мои эскизы. в прямом смысле. у него есть камин. — ответьте, – кивнул Майк. – конечно, ответьте. Уилл нажал на кнопку, и из динамика тут же понесся возбужденный голос. он поднял указательный палец в воздух, беззвучно шепнув: «извини, это надолго». потом отошел на пару шагов и начал что-то быстро говорить в трубку, опять жестикулируя свободной рукой. Майк смотрел на него. на то, как он хмурится, как проводит рукой по волосам, как пытается вставить слово в монолог заказчика. потом Уилл махнул ему рукой – «мне пора, беда!» – схватил свою папку и, все еще говоря по телефону, быстрым шагом направился к выходу из парка, к метро. он обернулся только раз, на бегу, и крикнул: — спасибо за компанию! удачи с книгой! и исчез за поворотом. Майк остался стоять у карусели. один. с пластинкой pink floyd под мышкой. вокруг зажигались фонари, становилось прохладно. «как же тебя зовут?» — подумал он. он простоял так еще минут пять, надеясь, что странный художник с цветными тенями вдруг вернется, потому что забыл сказать что-то важное. но тот не вернулся. Майк медленно побрел к выходу. в кармане лежал телефон, но номер спросить он так и не успел. имя – тоже. «первый встречный, – усмехнулся он про себя, выходя из парка на залитую огнями пятую авеню. – какой-то странный художник, который видит фиолетовые тени и верит в нарнию». он поднял воротник куртки и нырнул в метро, унося с собой тепло этого странного, украденного у ноября дня и чувство сожаления от того, что так и не решился спросить номер. но в глубине души, где-то между мыслями о книге и о том, как вечером поставить пластинку, теплилась глупая, ни на чем не основанная надежда. Нью-Йорк большой, но, может быть, не настолько. может быть, они встретятся снова. ——— декабрь забрал свои правы резко и полностью, делая из города один огромный каток. снег валил хлопьями уже неделю подряд, прерываясь лишь на несколько часов и то на несколько раз за это время. всё шло своим чередом. улицы Нью-Йорка уже были украшены по рождественски. из каждого угла доносилась привычная мелодия «Merry christmas» и «Happy New Year», а запах новогоднего печенья заполнял легкие при каждом выходе в свет. с их первой, и может быть последней встречи, прошло почти два месяца, а из головы Майка всё никак не мог выйти образ этого загадочного-художника, имени которого он даже не спросил. каждый раз, когда он видел на улице похожую коричневую куртку или смешно завязанный полосатый шарф, сердце пропускало удара, а потом падало вниз от досады. «надо было брать номер» - набатом стучало в его голове все эти мучительные месяцы. вечерняя пятничная кофейня встретила его приглушенным светом, запахом свежемолотого кофе и уютной атмосферой. Майк забегает во внутрь, попутно стряхивая с макушки снег и быстро снимая промокшее насквозь пальто. глупая привычка не менять вещи на сезонные, пока погода не намекнет ему об этом особо хорошо. он присаживается за столик у окна, мило улыбается подошедшей официантка, заказывая Американо, и достаёт ноутбук из сумки. отчёты по работе ускользают из его мыслей, и он, почти не думая, открывает окошко с подписью «Книга». после встречи с тем странным, но невероятно манящим художником, его главы стали идти намного быстрее и набирать объем. он не верил в любовь с первого взгляда, но вынырнув из своих мыслей и обратив внимание на то, что он пишет, подумал, что неверие – не значит отсутствие. в каждой строчке читался образ того парнишки, который в мире Майка представал в образе мечтательного художника, который верил в другие миры и всеми силами пытался туда попасть. колокольчик на двери звякнул, пропуская гостя по внутрь кофейни. первой из дверного проема высунулась шапка со смешным помпоном, который болтался из стороны в сторону, разбрызгивать капли уже подрастаевшего снега. шапка была огромной, явно связанной вручную, и помпон на ней — не просто помпон, а целое архитектурное сооружение из толстых шерстяных ниток, которое сейчас, мокрое от снега, обзавелось сотней крошечных льдинок, вспыхивало в теплом свете кафе разными оттенками и создавало разные тени на лице “незнакомца“. Уилл шагнул внутрь и на секунду зажмурился – после белой декабрьской круговерти здесь казалось слишком ярко, слишком тепло, слишком по-человечески. с его куртки на пол тут же натекла небольшая лужица, но он этого даже не заметил. одной рукой он пытался удержать огромный тубус с картинами, другой – пакет из художественного магазина, из которого торчали рулоны бумаги и край новой кисти, а третьей, – которая у него отсутствовала, – все еще пытался отряхнуть эту самую шапку. куртка была той же потертой и коричневой, что и в ноябре – Майк узнал бы ее из тысячи, потому что зачем-то запомнил этот конкретный оттенок коричневого, "цвета горького шоколада с рыжиной", как сказал бы Уилл. но шарф сменился – вместо полосатого на шее красовался бордовый в мелкий квадратик, и в каждом квадратике угадывались свои оттенки: винный, терракотовый, гранатовый, чуть тронутый фиолетовым. Уилл явно подбирал его не просто так. он был раскрасневшийся с мороза – щеки горели ровно тем румянцем, который художники называют "аль джентиле" и вечно пытаются поймать на полотнах, смешивая кармин с охрой. темные волосы, выбившиеся из-под шапки, намокли и теперь вились на висках мелкими кудряшками. ресницы тоже были мокрыми – и от этого глаза казались еще больше, еще темнее, еще... выразительные и притягательнее. это определенно были те самые глаза, которые меняли цвет в зависимости от света, а сейчас, в теплом желтом освещении кофейни, они отливали жидким янтарем с зеленоватым подтоном, который просто идеально сочетался со всем, что только могло быть в этом художнике. Уилл наконец справился с шапкой, стащил ее одной рукой, ценой того, что пакет пришлось зажать локтем и он чуть не выскользнул. тряхнув головой, отбрасывая волосы с лица, его взгляд заметался по помещению в поисках свободного столика. и замер. потому что за столиком у окна, с ноутбуком и чашкой давно остывшего кофе, с мокрыми плечами и съехавшими на нос очками, сидел тот самый парень. пингвин с пластинками. человек, который три недели назад ловил подбородком pink floyd и слушал его бред про фиолетовые тени. их взгляды встретились ровно в ту секунду, когда Уилл осознал, кого видит. и в эту секунду мир снаружи — с его метелью, холодом и спешащими куда-то людьми — перестал существовать. румянец на щеках Уилла стал еще гуще. он замер в дверях, все еще с мокрой шапкой в одной руке, тубусом под мышкой и пакетом в другой, и выглядел при этом до смешного нелепо. и до смешного... хорошо. на секунду Майк обомлел, а потом на его губах расцвела улыбка. Уилл преодолевает расстояние между вешалкой и его столиком за два шага и плюхается на противоположный стул. — привет, пингвин с книгами, – усмехается художник, с нескрываемым интересом разглядывая лицо собеседника. — художник с русалками.. – Майк тянет гласные и его щеки заливаются небольшим румянцем, то ли от кофе, то ли от жары в помещении, то ли от нахождения парня рядом с ним. – вы прямо преследуете меня с этим сидором? Уилл лишь кивает, довольно улыбаясь, ставя на стол тубус с холстами и пакет из магазина. несколько минут они сидят в молчании, а потом доносится немного хриплый голос “пингвина“: — я, кстати, Майк. а тот в прошлый раз ты убежал как ошпаренный, а мы даже не смогли представиться. — Уилл. приятно познакомиться, Майк – он растягивает его имя, будто пробуя на вкус и блаженно прикрывает глаза. – да, прости за тот момент, заказчик был готов меня съесть из-за работы, пока я разглядывал с тобой тени. — заказчик? – Майк поднял бровь, – тот самый, с аквамариновыми тенями? – именно он, – Уилл проводит рукой по лбу, делая вид, что стирает пот, – молодой человек, который требует невозможного. мы до сих пор с ним воюем, но сегодня я сдался и пришлось идти в магазин за всеми материалами, – он кивает на пакет, расплываясь в улыбке. Майк тихо смеется, прикрывая лицо рукой. ему непривычно странно слышать, как незнакомый (или уже нет) человек, так увлеченно рассказывает ему что-то, а особенно этот странноватый, но и в тоже время интересный, художник. в груди разливается приятное тепло, но пока что не понятно от чего оно – от кофе или присутствия Уилла и мыслей о нем. — смотрите, – вдруг оживляет Уилл и лезет в пакет, доставая оттуда тюбик с краской и протягивая Майку, – видите? это «неаполитанская жёлтая»! я не мог найти её полгода в нашем городе, а сегодня, зайдя в лавку, увидел. какое это счастье, понимаете? Майк принял краску и повертел в руках. краска как краска, ничего необычного, он видел сотни таких. но глаза Уилла горели таким огнем, словно он показывал ему не тюбик с краской, а философский камень. — понимаю, – серьезно сказал брюнет, хотя ничего не понимал, но ему безумно нравилось смотреть и слушать того, кто понимает. Уилл спрятал краску обратно в пакет и только сейчас заметил открытый ноутбук на столе. — ой, я отвлекаю тебя от работы, – пролепетал художник, – ты тут работаешь, а я со своими красками.. — нет, - слишком резко сказал Майк, удивляясь самому себе. – то есть.. я все равно ничего тут не делаю. скукота смертная. а тут хоть какое-то развлечение. — развлечение, значит – с ноткой серьезности в голосе произнес Уилл, но в его глаза плясали смешинки. – я для тебя развлечение, Майк-пингвин из стартапа? парень снова засмеялся, но на этот раз чуть громче. рядом с этим невероятным художником его смешило всё и он был готов слушать его хоть до конца жизни, лишь бы тот остался с ним на подольше. Уилл фыркнул и отвернулся к окну, за которым кружился снег. в отражении стекла Майк видел его профиль – острый, четкий, и этот дурацкий румянец, который все никак не сходил с щек. — слушай, – Уилл повернулся обратно. – я тут подумал... может, закажем кофе? а то я как вошел, так и сижу с мокрой головой, даже не согрелся. — я бы предложил тебе сидр, – усмехнулся Майк. – но тут, кажется, только кофе. — кофе так кофе. лишь бы горячий. Майк подозвал официантку, и они сделали заказ: американо,-второй по счёту,-для Майка, и капучино с ванильным сиропом для Уилла, которое тот попросил со словами «и погорячее, а то я скоро превращусь в сосульку!». они просидели в кофейне до самого ее закрытия, успев выпить ещё по кружке кофе и отведать чизкейк, которым был комплиментом для таких приятных посетителей, как они. уйти им пришлось лишь тогда, когда девушка из-за барной стойки тонко им намекнула о том, что заведение работает лишь до одиннадцати часов вечера. они вышли на улицу, и декабрь ударил им в лица колючей снежной крупой. буря, что была вечером, стихла, но оставила напоминание о себе в виде сугробов по колено и редко-летящего сверху снега. щеки на морозе за секунду покраснели, а кончики пальцев стало покалывать от пробирающего до костей холода. фонари горели мутными оранжевыми ореолами, тротуары тонули в пушистом белом покрывале, и город казался притихшим, припорошенным, почти сказочным. Майк сунул руки в карманы куртки и почувствовал, как внутри, под подкладкой, пальцы нащупывают край телефона. он был обязан это сделать. обязан попросить номер, пока Уилл снова не исчез, пока его не поглотила эта снежная круговерть, пока... он просто обязан был не потерять его ещё раз. хватит случайностей. хватит надежды на третью встречу. сейчас или никогда. он открыл рот, но вместо слов услышал тихое, почти растерянное: — ой. Майк обернулся и увидел, как Уилл уже опускается на корточки прямо посреди тротуара, в сугроб, по колено проваливаясь в снег. его руки шарили по белому пуху, разгребая его в стороны, словно в поисках сокровища. — перчатка, – объяснил тот, поднимая на него глаза. в свете фонаря снежинки таяли на его ресницах, и лицо казалось совсем юным, беззащитным и почему-то бесконечно дорогим. – моя любимая перчатка. я без неё замёрзну и умру. прямо здесь. и ты будешь виноват. он фыркнул, но сам не заметил, как уже присел рядом с ним на корточки, запуская руки в ледяную крупу. о номере телефона он забыл. совершенно. напрочь. потому что сейчас было важнее найти эту дурацкую перчатку, чтобы этот странный художник не замёрз и не умер. прямо здесь. посреди заснеженного тротуара. из-за него. они копались в снегу молча, как два золотоискателя, и Майк поймал себя на мысли, что это, наверное, самый странный вечер в его жизни. и самый лучший. — ага! – Уилл победно взметнул руку вверх, сжимая в кулаке мокрую шерстяную перчатку. его лицо сияло такой искренней радостью, словно он нашёл не потерянную вещь, а выиграл в лотерею. – я же говорил! она никуда не делась. моя сладенькая. – он вытянул губы трубочкой, делая вид, что целует её. — ты гений, – серьёзно сказал Майк, но на его губах заиграла улыбка от вида такого Уилла, – настоящий следопыт. Уилл засмеялся и начал подниматься, и Майк рядом с ним – оба мокрые, замёрзшие, счастливые. они не успели даже отряхнуться. оглушительный рёв мотора, яркая вспышка света, и снегоуборочная машина, вынырнувшая из-за поворота, окатила их с ног до головы целым фонтаном снежной крошки. ледяной душ накрыл их с такой щедростью, словно кто-то на небесах решил, что сегодня они недостаточно промокли. Майк замер, не веря в происходящее. Уилл замер рядом. а потом художник расхохотался. громко, заливисто, как ребенок. запрокинув голову, и снег посыпался с его торчащей челки, с его шапки, с его ресниц. — господи, – выдохнул он сквозь смех. – это знак. точно знак. нам пора домой, Майк. город против нас. он смотрел на него и тоже смеялся — глупо, обречённо, и оттого, что Уилл смеётся, и оттого, что они оба мокрые до нитки, и оттого, что этот вечер заканчивается, а номер он так и не попросил. — Нью-йорк маленький, – с сарказмом сказал Майк, отряхивая куртку. снег летел во все стороны. – мы встретимся снова. Уилл посмотрел на него внимательно, долго, словно пытался запомнить каждую чёрточку. — правда? – спросил он тихо. — правда, – ответил парень. – в следующий раз, когда ни заказчики, ни перчатки, ни снегоуборочные машины не будут нам мешать. обещаю. Уилл улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у Майка внутри что-то переворачивалось. — тогда до встречи, Майк из стартапа. — до встречи, Уилл из индианы. они разошлись в разные стороны, и Майк обернулся только раз – чтобы увидеть, как фигура в бордовом шарфе исчезает за снежной завесой, растворяется в декабре, как сон, который хочется запомнить до мелочей. в кармане у него лежал телефон. номер он так и не попросил. но в груди теплилась глупая, ни на чём не основанная надежда. Нью-йорк «маленький». и если этот город решил, что они должны встретиться снова, – значит, так оно и будет. главное, чтобы в следующий раз обошлось без снегоуборочных машин. снегопад усилился. Майк поднял воротник и нырнул в метро, унося с собой тепло этого вечера и чувство сожаления от того, что так и не решился спросить номер. но в глубине души, где-то между мыслями о книге и о том, как вечером поставить чайник, теплилась надежда. говорят, бог любит троицу. ———— март радовал городских жителей солнечной погодой и теплым весенним солнцем, которое компенсировало морозные зимние дни и вечные метели. снег почти растаял под прямыми лучами солнечного света, из-за чего дороги сначала превратились в кашу, но ситуация быстро наладилась и теперь ходить по чистому асфальту, не наступая ни в лужи, ни в снег – было одним удовольствием. блошиный рынок под мостом был заполнен толпами людей с разных улиц. из каждого угла доносились привычные рыночные фразы, все пытались найти себе клиентскую базу, и именно поэтому между рядами бегали женщины и мужчины разных возросших, зазывая всех к себе. Майк Уилер не планировал сегодня ехать на блошиный рынок. вообще-то он планировал сидеть дома и дописывать ту самую главу, которая никак не давалась ему с ноября. но в субботу утром, когда за окном вовсю светило непривычно тёплое мартовское солнце, а снег под ним таял так быстро, что с крыш доносилась капель, он понял: ещё час в четырёх стенах и он просто сойдёт с ума или выйдет в окно. вышел из дома без цели, без плана, просто бродить по городу, который медленно, но верно просыпался после зимней спячки. и ноги привели его сюда, под мост, где по субботам шумел, дышал, торговался и смеялся старый бруклинский рынок. Майк шёл между рядов, вдыхал запах старой бумаги, жареного миндаля и сырой оттаявшей земли, разглядывал людей и думал о том, что весна всё-таки случится. даже если кажется, что зима никогда не кончится. даже если внутри до сих пор холодно. он остановился у палатки с винилом, машинально начал перебирать пластинки, но мысли его были далеко. точнее, об одном человеке. о том самом. о художнике с цветными тенями, который три месяца назад обещал, что они встретятся снова. который исчез в снегопаде и унёс с собой что-то важное, чего Майк не мог ни назвать, ни объяснить. он почти перестал надеяться. почти. —- Уилл Байерс знал этот рынок как свои пять пальцев. он приезжал сюда с самого первого года своей жизни в Нью-Йорке – сначала с мамиными пирогами и булочками, которые та пекла по ночам, чтобы хоть немного помочь сыну встать на ноги в этом огромном городе. тогда он сидел за складным столиком, сжимая в замёрзших пальцах бумажные пакеты с выпечкой, и мечтал, что когда-нибудь будет продавать здесь не чужие пироги, а свои картины. прошло несколько лет. мечта сбылась. теперь его работы – те, что он не решался показать людям долгое время, – уходили за суммы, от которых у него самого до сих пор кружилась голова. портреты, натюрморты, пейзажи, странные сюрреалистичные зарисовки, где тени были цветными, а свет – почти осязаемым. покупатели находили его сами, искали, записывались в лист ожидания. но Уилл всё равно приезжал сюда каждую субботу. потому что этот рынок пах домом. потому что здесь, под мостом, он когда-то поверил в себя. сегодня он пробирался сквозь толпу, как всегда, расталкивая сонных субботних покупателей своим тубусом, который торчал из рюкзака, и ножками складного столика, которые норовили задеть кого-нибудь по коленям. — простите, извините, пожалуйста, простите… – бормотал он на ходу, лавируя между людьми, и его бордовый шарф, тот самый, в клетку, развевался за спиной. добравшись до своего привычного места –уголок у фонарного столба, откуда открывался хороший обзор и падал прекрасный свет, – он с грохотом опустил столик на асфальт, выдохнул и принялся раскладывать товар. портреты, натюрморты с фруктами, где каждый блик был выписан с невероятным трепетом и душой, пейзажи центрального парка – ноябрьского, золотого, того самого, где он врезался в незнакомца с пластинками. и ещё много всего, что не помещалось в его маленькой квартире в Бруклине, но почему-то находило место здесь, на этом столике. когда всё было готово, Уилл тяжело опустился на складной стул, облокотился на спинку и полез в рюкзак. блокнот. маленький, чёрный, потрёпанный. он открыл его на чистой странице, достал карандаш и замер на секунду, оглядывая толпу. люди текли мимо сплошным потоком. пары с детьми, старики с собаками, хипстеры с фотоаппаратами, туристы с картами. лица, лица, лица. карандаш сам лёг в руку, и Уилл начал рисовать. быстро, жадно, набрасывая профили, силуэты, повороты голов. это помогало не думать. не вспоминать. потому что думал он последние три месяца только об одном. о Майке. о том странном парне из стартапа, который ловил подбородком пластинку pink floyd и слушал его бред про цветные тени. о том, кто пообещал, что они встретятся в этом городе в третий раз. но март почти закончился. а Майка не было. он перестал надеяться где-то в середине февраля. сначала ловил себя на том, что вглядывается в прохожих, ищет знакомые очки, знакомый силуэт. потом перестал. нью-йорк большой. слишком большой для случайностей. и та ноябрьская встреча, и декабрьская – просто совпадения. красивые, но пустые. Уилл вздохнул, откинулся на спинку стула и поднял глаза к небу, чтобы передохнуть от мелькания лиц. и замер. потому что в десяти метрах от него, спиной, стоял человек. тёмные волосы развивались на ветру, серая куртка была чуть потрепана сзади, а знакомая линия плеч била в голову как солнечный удар. человек перебирал пластинки в коробке у винильного лотка, и солнце освещало его так, что вокруг головы возникал золотой ореол. сердце Уилла пропустило удар. потом ещё один. потом забилось где-то в горле, загнанной птицей. он не мог ошибиться. не мог. карандаш выпал из пальцев и покатился по асфальту, но Уилл этого даже не заметил. он смотрел только на него. на Майка. человек у стойки с пластинками словно почувствовал этот взгляд. он перестал перебирать винил, замер на секунду – и медленно обернулся. их глаза встретились. Майк смотрел на него и в этом взгляде было то же самое, что чувствовал сейчас Уилл: неверие. надежда. и что-то гораздо большее, чем просто удивление от случайной встречи. Байерс не знал, сколько они просто глядели друг на друга сквозь шумный, галдящий рынок. может, секунду. может, вечность. а потом Уилл улыбнулся. той самой улыбкой, которую Майк помнил три месяца. — Майк?.. – выдохнул он одними губами, не слыша собственного голоса. и Майк улыбнулся в ответ. Уилл не помнит, как оказался в метре от парня, но сейчас это было не главное. «главное» стояло перед ним, широко улыбаясь, пока за его головой растекался солнечный свет, пробиваясь сквозь смолистые пряди волос, делая их ещё более красивыми. запах древесных духов приятно ударил в нос, отчего на секунду у него даже закружилась голова. встречное счастье, подумал он про себя, глупо улыбаясь. — художник, ты меня преследуешь? признавайся! — конечно, конечно! я специально нанял частного детектива и сказал ему: ищи парня с пластинками, рассеянным взглядом и дурацким пальто, в котором тот ходит в самые снежные дни, – он смеется, не отводя взгляда от лица Майка. карие глаза парня, в солнечном свете, стали на тон светлее, а тень от стеллажа, рядом с которым они стояли, красиво падала на его профиль. они вдвоем стоял. как дураки посреди улицы между палатками, и глупо улыбались друг другу, все ещё не веря в происходящее. — Уилл, давай больше никаких случайностей. мы три раза встретились в этом большом городе. три чертовых раза. это не стечение обстоятельств, это закономерность. — я хотел сказать это ещё в парке. и в кафе. но ты постоянно исчезал, – признается он, глядя на парня снизу-вверх. разница в росте сейчас ощущалась до ужаса правильно и приятно. — я исчезал? – Майк вскидывает руки вверх, в восклицательном жесте, – это ты ускакал как кенгуру с телефоном. и в первую, и во вторую встречу! они одновременно достают телефоны из карманов курток, начиная наперебой диктовать номера друг другу, тихо смеясь от абсурдности ситуации. Майк записывает Уилла как «Художник (цветные тени)», а тот забивает в строку имени «Пингвин (Pink Floyd)». Уиллер поднимет голову, встречаясь со смешливым взглядом Байерса. — теперь, когда ты захочешь снова убежать, я позвоню тебе и специально крикну в трубку «Стоять!». Уилл улыбнулся – той самой улыбкой, которую Майк помнил три месяца, которая снилась ему в самых тёплых снах посреди холодной зимы. а потом художник кивнул куда-то в сторону, на улицу, кишащую людьми, на этот бесконечный поток субботних покупателей, туристов и случайных прохожих. жест был немым, но Майк понял его без слов: пойдём. просто пойдём. вместе. Майк кивнул в ответ и сделал шаг навстречу. и вот они уже стояли плечом к плечу, врезаясь в толпу, как в живой, дышащий океан, и это было странно – идти рядом после трёх месяцев тишины. но это было правильно. так правильно, словно они делали это всю жизнь. они болтали обо всём и ни о чём. Уилл рассказывал, как наконец победил в войне с тем самым заказчиком, как тот принял финальный вариант портрета и даже доплатил сверху. Майк жаловался на стартап, на бесконечные отчёты, на то, что его рассказы до сих пор пылятся в столе, потому что он боится их кому-то показать. Уилл смеялся и говорил, что бояться – нормально. что он сам боялся выставлять свои работы ещё год назад. — а теперь, – он гордо кивнул на свой столик, оставшийся позади, – продаю их за бешеные деньги. представляешь? Майк представил. и почему-то ему стало тепло от того, что у этого странного, талантливого, невероятного парня всё складывается. по пути Уилл успел продать ещё две картины – пожилой паре, которая остановилась поглазеть на его работы и не смогла пройти мимо небольшого этюда с осенним парком и натюрмортом. Майк стоял рядом, наблюдал, как Уилл упаковывает картину, как вежливо улыбается покупателям, как благодарит их, и думал: боже, какой же он красивый. и даже не знает об этом. а потом к нему самому подошла девушка. светловолосая, с огромными глазами и блокнотом в руках. — вы Майк Уилер? – спросила она робко. – тот самый, который пишет для the midnight review? я читала вашу статью о городских легендах Нью-Йорка. это гениально! вы так тонко чувствуете город... Майк растерянно заморгал. статья вышла месяц назад в небольшом онлайн-журнале, он и не думал, что её кто-то читает. он пробормотал что-то благодарное, смущённо улыбнулся, а когда девушка ушла, поймал на себе взгляд Уилла – тёплый, чуть удивлённый, гордый. — у тебя поклонницы, – усмехнулся художник. – Майк, я впечатлён. — заткнись, – беззлобно огрызнулся тот, но щёки его предательски покраснели. они дошли почти до самого конца рынка, туда, где толпа редела и открывался вид на старые кирпичные стены под мостом. здесь, в тихом углу, пряталась палатка со старыми фотографиями – чёрно-белые снимки Нью-Йорка прошлого века, пожелтевшие открытки, винтажные кадры. Майк остановился, заворожённо разглядывая одну из фотографий. на ней был запечатлён уголок бруклина начала двадцатого века – лошади, повозки, люди в старомодных шляпах. — смотри, – он ткнул пальцем в стекло, за которым лежал снимок, и не поворачиваясь к Уиллу затараторил, размахивая свободной рукой. – это же нелепость, правда? эти их шляпы, эти повозки... представляешь, как они жили? как тут всё изменилось? смотри, вот этот дядька с усами явно важничает, а рядом мальчишка... он лепетал и лепетал, увлечённый своим открытием, но вдруг замолчал. потому что Уилл не смотрел на фотографию. Уилл смотрел на него. взгляд художника был прикован к его лицу – и в этом взгляде было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. солнце падало сбоку, золотым светом обнимая профиль Майка, высвечивая каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую складочку у губ. Уилл смотрел на него и думал: вот она. самая правильная тень. та, что ложится от его скулы. и самый правильный свет. тот, что зажигает искры в его глазах. я искал это всю жизнь. на всех своих картинах. во всех оттенках, которые смешивал на палитре. а оно было здесь. всё это время. Майк почувствовал этот взгляд кожей. он расплылся в улыбке – невольной, тёплой, глупой – и медленно повернулся к Уиллу. и только сейчас, оказавшись к нему вполоборота, понял, как близко они стоят. слишком близко для простых знакомых. слишком правильно, чтобы отстраняться. его рука, словно живущая собственной жизнью, потянулась к шарфу Уилла. бордовый, в клетку, тот самый – съехал набок, оголяя шею. Майк поправил его бережно, осторожно, касаясь кончиками пальцев мягкой шерсти и – случайно? нарочно? – краешка тёплой кожи. — замёрз? – спросил он тихо, и голос его звучал так, словно они не три месяца не виделись, а всю жизнь говорили друг с другом шёпотом. – может, кофе? или горячий сидр? он помолчал секунду, улыбнулся той самой ироничной улыбкой, которую Уилл так любил. — я знаю тут одно очень хорошее место. оно точно понравится тебе. Уилл смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, невозможное. то, что он боялся назвать. то, чему не мог подобрать названия. — с удовольствием, – выдохнул он. – только в этот раз, Майк, плачу я. он хитро улыбнулся, вспоминая две их прошлые встречи – как Майк тянулся к терминалу, как они препирались, кто будет платить, как Уиллер силой отпихивал его руку, доказывая, что он мужчина и сам справится. — и никаких телефонных звонков, – добавил Уилл, – пока мы не допьём. обещаешь? Майк засмеялся тихо, согласно, и кивнул. — обещаю. они развернулись и пошли обратно, сквозь толпу, сквозь шум, сквозь этот бесконечный мартовский день, и плечи их то и дело соприкасались, и это было самым естественным в мире. Майк поймал себя на мысли, что идёт и глупо, по-мальчишески улыбается. что внутри порхают бабочки. что три месяца ожидания, три месяца надежды – всё это было не зря. всё это привело сюда. к нему. он покосился на Уилла, который что-то оживлённо рассказывал про новый заказ, размахивая свободной рукой, и подумал: ведь первый встречный перевернул его жизнь. просто взял и перевернул. в тот самый ноябрьский день, когда врезался в него в парке и рассыпал по золотой листве свои цветные сны. и Майк вдруг понял, что больше никогда — никогда — не позволит этому человеку просто так исчезнуть. что он будет ловить его, искать, ждать, находить — снова и снова. сколько потребуется. потому что такие встречи не случайны. потому что такие люди не проходят бесследно. потому что первый встречный оказался последним. самым главным. единственным. — Майк, ты идёшь? – Уилл обернулся и улыбнулся ему через плечо, и солнце запуталось в его волосах. — иду, – ответил он и ускорил шаг, чтобы снова оказаться рядом. чтобы снова чувствовать тепло его плеча. чтобы больше никогда не терять. впереди их ждал сидр. и разговоры до закрытия. и, может быть, что-то гораздо большее. но это потом. а сейчас был март. был Нью-Йорк. и были они — двое, которые наконец-то перестали быть просто первыми встречными.