абсанс

Легкие — огромные, надутые гелием шары, распирают грудную клетку, грозя сломать ребра изнутри. Они стремятся вырваться наружу, улететь, и я отрываюсь от матраса. Позвоночник, натянутый, вот-вот лопнет, разорвет кожу на спине со звоном. Внизу, подо мной, мир сжимается в точку. Кровать — лишь крохотная пилюля, пол — спичечный коробок. Слышно, как в соседней квартире плачет ребенок. Эти звуки — не звуки вовсе, а синие и красные шарики ртути, которые раскатываются по моим оголенным нервам, щекочут, леденят, сводят с ума. Голод — не в желудке. Желудок давно умер, ссохся, как кулачок новорожденного, спит. Голод плывет в воздухе. Я вдыхаю его, и он оседает на зубах, как приторная, ядовитая сахарная пудра, такая желтая, такая блестящая и кислая. Смотрю на руки — полупрозрачные. Сквозь пальцы просвечивают обои с дурацкими ромашками. Мне кажется, что если я сожму их в кулак, то просыплюсь сквозь фаланги, как мелкий речной песок. В углу комнаты распускается цветок. Это люстра. Она дышит, шевелит стеклянными лепестками, раскрывается все шире, и из ее раскаленного жерла, из патрона, вылетают бабочки. Они огромны, с мою ладонь. Бархатные крылья вымазаны синей типографской краской и золой. Они садятся на плечи, на колени, и я чувствую вес каждого прикосновения — как мокрая тряпка, как камень. Одна садится на переносицу, складывает крылья, и мир распадается на мозаику из тысяч крошечных глазков на ее крыльях. Я смотрю на себя ее глазами: девушка, парящая в трех сантиметрах над кроватью, кожа светится изнутри болотным, мерзким светом, волосы шевелятся без ветра. — Ты легкая, — шепчет самая большая, траурница с бархатным отливом, и ее голос похож на осыпание сухих листьев. — Ты почти ничего не весишь. Еще немного — и ты взлетишь к самой лампочке, сгоришь дотла, и от тебя останется только этот запах — запах ацетона и яблок. Провожу рукой по лицу, чтобы согнать наваждение, и чувствую, что пальцы проваливаются. Не в кожу, а сквозь нее. Щека податлива, как сырое тесто. Под ней — пустота. Я трогаю скулу: кости нет, есть лишь гудящая пустота, в которой эхом разносится хлопанье крыльев. — Я лечу? — спрашиваю вслух. Голос вылетает низким, безэмоциональным, чужим. Смотрю вниз. На кровати лежит кто-то другой. Растрепанные черные волосы размазаны по подушке, острые ключицы натягивают тонкую ткань футболки, бедренная кость угрожающе проступает сквозь джинсовую ткань, вот-вот порвет деним. Тело внизу дышит. Оно живое. А я здесь — с бабочками, натянутая, как паутина между стен, бесплотная, почти счастливая. Одна из бабочек садится на край моего зрения, и край этот начинает плавиться, оплывать восковой свечой. Реальность течет, смешивается с вымыслом. Запах пыльцы забивает носоглотку, я задыхаюсь в этом облаке, глаза щиплет и закрывает от ядреных ощущений... — Не бойся, — говорит люстра-цветок голосом матери. — Это просто голод, это сон. Ты наконец-то стала невесомой! Я раскрываю рот, чтобы закричать, и оттуда вылетаю рой. Маленький, ослепительно белый, он вырывается из гортани, раздирая ее изнутри, и уносится вверх, к потолку, чтобы смешаться с теми, кто уже кружится в хороводе вокруг электрической лавы. Я падаю резко и быстро вниз. В свое тело. Удар чудовищной силы — кости врезаются в матрас, воздух с хрипом вырывается из сжатых спазмом легких. Открываю глаза, потолок бел и безлик, ни бабочек, ни полета, лишь тяжесть, тошнота, мерзкий привкус голода на языке. И тихий, обвиняющий голос в голове, что преследовал меня годами: — Ты же знаешь, как важно быть пустой. Ты же знаешь, как легко лететь, когда внутри ничего нет.