Пристанище для страхов

***

Бесконечная сырость коридоров поместья Малфоев раздражала Беллатрису с тех пор, как бо́льшая часть Пожирателей выбрала себе эти помещения во временное пользование: отовсюду исходила невыносимая вонь, будто кто-то испражнялся по углам, пока никто не видит. И еще мыши — раньше их здесь не было. И — беременность… Корсет был до тошноты ужасен, когда стягивал её по бокам, стоило поддаться чуть больше вперед, чем обычно. Кишки прилипали к плоду, и ребенок начинал ворочаться, как змееныш. Выковырять его бы оттуда, да поскорее, чтобы не мешался, пока она занимает подле Темного Лорда столь важную для нее и безмерно почетную должность. Ботинки скрипнули о пол. Беллатриса раздосадованно взглянула себе под ноги. Лужа чьей-то блевотины сверкала белой пеной слюны. Если не знать, что в поместье находится орда невоспитанных чистокровок, то можно было бы подумать — наследил громадных размеров слизняк. Она зашаркала подошвой по камню, чтобы хоть немного её отчистить, но, вспомнив, что в руке у нее покоится волшебная палочка, тут же применила отчищающее. Лестница, сразу за облеванным коридором, вела в подвалы для хранения вин и всякой другой утвари — сейчас их переустроили под темницы. Тем лучше: свет из заколоченных окон теперь не так раздражает, как раньше, когда они были открыты. От запахов на немалом сроке периодически тошнило, и язык прилипал к небу — всё время хотелось пить. От неё и от самой-то знатно пасло, даром, что Пожирательница. Руки и ноги будто кровью налились, и ходить прежней легкой поступью уже не получалось. Выручала лишь игра воображения, да и та ненадолго. Она облокотилась на одну из стен, когда лестница в подвал уперлась в дымоход, обложенный кирпичом. Нужно было восстановить дыхание, а не думать каждую секунду о поганной змее, которую Том отпускал свободно блуждать по темным коридорам темниц. Нагайна, в отличие от бестолочей в человеческих шкурах, блюла порядок в разы эффективнее. Да и мышей после неё становилось гораздо меньше. И все же было бы лучше — жри она невоспитанных свиней… Последняя лестница была освещена квадратом света с маленького окошка подвального уровня, и серая, густая пыль лежала на ней отпечатками чужих ботинок. Белла оперлась на стену рукой, и безумие разом ее покинуло. Ребенок будто схватился руками за ребра, стиснул не хуже корсета, и она поспешила подставить лицо лучам и легкому сквозняку — дышать стало трудно. — Вот же поганец, — зубы болели, когда сквозняк попадал на них, и Белла облизывала их, изо всех сил пытаясь отдышаться, — скоро вылезешь, и поговорим с тобой, как подобается… Свет бился о ее лицо, как мотылек. — Поговорим… — губы сами вырвали это слово во второй раз, будто она позабыла, что говорила мгновением ранее. Стена была холодной, а игра света слишком блеклой, чтобы согреться: хоть дело и близилось к лету — до него было далеко. Серость, как и эта пыль под ногами, ничего благого не сулила никому: ни ей, ни праведникам. Сестрица всё за семью держится. Уж Белла ли её не знает… У нее тоже в животе растет семья. Но она не собирается к ней привязываться. Ни одна змея к своим змеенышам любви не питает. Но это был и ребенок Темного Лорда, а потому она берегла его, как раковина хранит черную жемчужину в складках своей тьмы. Она шагнула мимо света с темную нору темниц, и спертый запах вина, еще недавно хранящегося здесь, всколыхнул в ней что-то далекое, как омертвелый корешок, засохший без возможности когда-либо напитаться спасительной влагой. Вино подавали к ужину на Гриммо. Бабушка Ирма пила вино по пятницам. А вино в бокалах, которое подавали Пожирателям, было смешано с чьей-то кровью — вкус у него был слишком сладкий, будто перебродивший. Беллу сразу же начало тошнить, а с тошнотой неминуемо пришла и злость. Мышь с оглушающим писком пролетела под ее ногами, будто бежала от кого-то, и, протолкнувшись в маленький сток в полу, шмыгнула в водосточную дрянь. Плеск заглушил её визг, и Белла уперлась во множество других посторонних звуков. «Девочка, ты же подружка Поттера, сколько тебе?» «Она сумасшедшая. Одуреть не хочу». «Там жрать нечего». «Такую даже Нагайна побрезгует лизать». Беллатриса стиснула зубы, и те тут же отдали болью в затылок. Змееныш внутри прилип к позвоночнику, будто пытаясь скрыться от звуков под материнским бездушным сердцем. Она почувствовала его, как чувствует червь мокрую землю — вдох-выдох, вдох-выдох. Никакого света. Только запах сырых трещин в бетоне. Моча уплывает в сток. Страх ребенка передается неминуемо и ей… Испуг — это форма агрессии. Правило, которое она выбила носком ботинка вместе с надутым деревом двери. От сырости они размокли, и теперь, хоть с ключом, хоть без, поддавались с трудом. Сил, впрочем, Беллатрисе было не занимать. Кровь по её венам разогналась до немыслимых пределов и теперь ударялась в мозговые центры, заставляя разгоняться и пресловутую бесовщину вместе с собою. Палочка уперлась в два здоровенных кожаных лба: глаза-пуговицы уставились на неё — сперва бесстрашно, потом, как и всегда, когда видели её рядом с собой, загнанно. — Кто вас сюда прислал? Кто? — она втянула носом воздух, ноздри ее раздулись, зрачки бешено бегали между одним и вторым кожаным мешком. Этот ее вид должен был превратить их в пресмыкающихся с оторванными перепонками, натянутыми на задницу. У мужчин был вид сквернословный, но голоса их пристыжено задрожали. — Девочку нужно было допросить, миссис Лестрейндж… — Кто, я спрашиваю? — палочка коснулась ощетинившейся щеки, по которой тут же побежали мурашки. Кадык дернулся вверх-вниз, и потные ручки сжались в такие же потные кулачки. Она могла бы поклясться, что моча, утекающая в сток, принадлежала одному из них. — Я тебе ухо сейчас оторву? — она задышала ему в ушную раковину, и та тут же покраснела. — Такой здоровяк, а в штаны наложил, не успел и глазом моргнуть. Она стояла на носочках. Едва ли в росте она доставала ему до макушки. В ширь он и вовсе был больше неё раза в три. — Ни-и-кт-о, госпожа Лестрейндж… — Никто? — её палочка вошла в грязное лоно ушной раковины, и здоровяк зажмурился. — Я тебе сейчас мозги проткну, недоумок. Они ведь тебе не нужны, кажется? — Госпожа Лестрейндж… — второй поддался было к другу, но она опередила его безумными зрачками на выкате. Она засмеялась, хоть и хотелось вытошнить всю стоящую в камере вонь себе и им под ноги. Платье, приталенное корсетом, липло к коже, и та в свою очередь потела, так что и чесалась, и зудела, и ребенка хотелось выскоблить, как заразу какую-то. Огромные глаза девчонки Лавгуда смотрели с отрешением под ноги, куда сливалась воедино грязь и мерзость подвальных помещений. Мышиными трупами была вымощена дорога к дыре в бетоне. Шершавый пол можно было прочувствовать даже сквозь подошву самой прочной обуви. — Убрались отсюда. Палочка покинула ухо несчастного Пожирателя. По темному дереву засверкали капли крови. Она протерла его о воротник чужого пальто. — Живо! Мужчины припустили на выход, склоняя головы. Двери показались на их фоне огромной драконьей зевотой. Дерево заскрипело, закрылось и засерело в тон бетонным стенами. Лавгуд стояла, не шелохнувшись, а потом присела на корточки, обнимая руками колени. — Спасибо. — Змея прогнала стервятников. Кролик всё еще в клетке. — Да. Грязные светлые волосы упали челкой на маленький нос, и грязные пальцы коснулись грязного пола — трещины в бетоне напоминали старинный кельтский узор. Их узлы сгибались под прямыми углами в круговые завитки. В бетоне находились вкрапления камешек. Она их разглядывала, не отрываясь. — Если бы твой папашка не писал гнусные заметки про Темного Лорда, ты бы здесь не оказалась. Девочка не шелохнулась. Беллатриса терпеть не могла, когда её не слышали. Но тошнота притупляла всё, даже ярость. В крови и околоплодных водах громыхало, как медный колокол, сердце размером со сливу. Оно кормилось её телом, как паразит, и ждало от неё благословения. У неё не было сил на убийство. С языка не слетали проклятия долгие семь месяцев. И теперь хотелось отыграться. — Ты думаешь, я тебя допросить не смогу? Лавгуд кивнула, пожала плечами и поправила челку, упавшую на глаза. — Мой отец, наверное, не выдержит такого давления… — Ради дочурки он нам и сдаст Поттера. — Да. Беллатриса стиснула зубы. Этот змееныш лишит её последних крупиц здоровья, если не прекратит вспарывать ногами её органы. Несусветное допущение, что маги всего мира еще не придумали ни одного заклятия, освобождающего женщину от мук вынашивания — этот девятимесячный обряд сам по себе был сплошной магией, раз она всё еще была жива. От Лавгуд пахло маслом гвоздики. Этот запах заставил Беллатрису сморщиться. — Ори во всю глотку, если нужна буду. — она переступила через стекающую с потолка лужу. — Мерзость какая. Ребенок перевернулся, из-за чего пришлось помедлить, упершись палочкой в дверь. Белые волосы Лавгуд напомнили ей завитки Циссиных локонов — рука на неё не поднималась. Она утешила себя тем, что обе они чистокровные — хоть и пропащие по сути своей. Сток прямо за поворотом, едва дверь за ней захлопнулась, хранил два отверстия мышиных глаз. Грызун, зацепившись за железо решетки, смотрел на неё оттуда, не мигая. Будущий ужин Нагайны.

***

Гермиона почувствовала холодную тряпицу у себя на коже лица: плавные движения вверх и вниз по щекам, скулам, губам и глазам были сродни щенячьему вылизыванию. Она произвольно нахмурилась, ловя эту навязчивую прохладу, и поняла, что вовсе не стоит на ногах, а лежит на мягкой постели, и плед колется у шеи, там, где, подбитые бредом, завиваются у затылка волосы. Гермиона открыла глаза, и звезды, нарисованные на потолке, обрушились на нее цветным хороводом — ей показалось, она попала в открытый космос, и в ушах звенело, как при чувстве перегрузки из-за трения корабля об атмосферу. Скрежет, скрежет, скрежет… Она повернула голову. Физиономия Беллатрисы Лестрейндж высилась над ней между окном, складками пледа и миской с какой-то массой, похожей на кашу, которую она держала в руках. Стук ложки о миску и был тем самым «космическим» скрежетом. Гермиона сглотнула, ощупывая руками поверхность, и только потом увидела лицо Луны, просветленное и нежное. — Луна, что со мной произошло? Под шеей она теперь чувствовала ноги Беллатрисы, укутанные пледом. Они не смели пошевелиться, и позвоночник Гермионы дрожал, как хвост дикого животного — так она, по крайней мере, ощущала под кожей эту близость. — Ты потеряла сознание. — Луна потянула ее к себе за руку, и Гермиона с удовольствием поддалась, собираясь встать, как вдруг под спиной и головой у нее разом материализовалась подушка, и две пары рук пригвоздили её к синтепону. — Ты, наверное, плохо ела в последние дни? Тебе что-нибудь снилось? У тебя бешеный пульс… Луна пробралась к ней под кофту, вытащив градусник, и с лицом высшей очевидности пробормотала, что у Гермионы высокая температура, озноб, состояние бреда и мания величия. Ей нельзя было сейчас покидать теплое помещение. Ни в коем случае. — Брось, Луна, — Гермиона действительно ощутила прилив жара к щекам и лбу, — я просто аппарирую. Или использую каминную сеть. — У меня ее нет. Гермиона раздосадованно поморщилась. — Ты можешь послать друзьям сову. — улыбка на лице у Луны расплылась в нечто невообразимое. — Ты правда хочешь вернуться? Сейчас? Смотреть в сторону окна Гермиона себе не позволяла. Змеиные волосы тонули в лучах бледного солнца. Вечер низко горел над землей. Внизу свистел чайник. Ей казалось, громадного размера зверь таращиться на неё с той стороны, куда она приказывала себе не смотреть — и в свои обители Беллатриса выбрала её колыбель, едва она только родилась. Мерлин, как ей справиться с этим ужасом, у которого было длинное, темное лицо и лапы ворона? — Джинни знает, что я здесь. Гермиона никуда не хотела и поэтому предпочла врать самой себе, будто бы ее желания — это сплошная усталость и невозможность найти ответы в литературе «под рукой». Белла ела кашу, и ложка в ее руках специально звенела всё громче и громче. Она молчала, и это не было для неё естественным — Гермиона по-прежнему чувствовала кожей ее желание вставить свое слово. Ветер бил в стекла с неистовой силой и выговаривался за них обеих. — Я могу постелить тебе на полу, Гермиона. Или предпочитаешь остаться в постели? Я могу уступить тебе диван, на котором сплю, но внизу достаточно холодно, а ты болеешь… Беллатриса почти выругалась, но Гермиона не разобрала набор затейливых слов. — С горячкой? Да ты, Лавгуд, первоклассный целитель! Луна потупилась, но обратила внимание на Беллу и на пустую посудину в ее руках. — Я не целитель. Я зоолог. — Луна, это был сарказм, — Гермиона прикрыла глаза, и тишина со стуком ветра о стекло проглотила ее больное воображение. И вот, пожалуйста, она уже готова быть здесь не час и не два, а целую ночь! Это было лицо Беллы, ее голос и тело. Но это была другая Белла. И это было невыносимо. И хотелось убежать. Но вместе с тем — она могла бы проявить толику любопытства. Присмотреться как следует. Изучить. Вытащить эту сущность на поверхность. Заставить ее говорить и в конце концов проговориться о том, где сейчас другая Белла, куда же она исчезла, что ее ни совы, ни аврорат отыскать не могут! Она кивнула, сама не зная, с чем именно согласилась, и сквозь пелену жара услышала, как мягкая поступь Луны следует в темноте на ощупь по ступеням. Дом выл, как степной зверь на привязи. Гермиона так редко болела. — Изволь сдвинуться. У меня ноги затекли от твой умной башки, — Беллатриса дернула коленями вверх, и Гермиона медленно вновь открыла глаза. Звезды на потолке загорелись, как светлячки, озарив комнату неровными окружностями. Часть этого света падала на глиняные фигурки, а часть — на лоскутное покрывало. И все оно начинало сиять, как будто обложенное камнями. Под кроватью слышалось громкое кваканье. Они словно бы на болоте очутились, в огромной теплой кувшинке. Гермиона поспешила отодвинуться и теперь лежала на самом краю. При желании Беллатриса могла пнуть её, чтобы свалить на пол. — Почему ты тогда спасла Лавгуд, а спустя время стала пытать меня? Только из-за крови? — глаза Гермионы поймали загнанные глаза Беллатрисы, и снова упустили их бег. — Хочу слышать твою версию. Хочу слышать все твои версии, если таковые имеются. Беллатриса ухмыльнулась, и свет потолочной звезды сделал ее лицо зеленым, как в старых книжках, в которых ведьмы мазались лягушачьим жиром. Руки её, сложенные на пледе, заканчивались заостренными ногтями, годными лишь на то, чтобы вспарывать кому-нибудь брюхо. Но губы были то бледные, то ярко-алые, и Гермиона не могла поймать их настоящий оттенок, как ни пыталась. — Почему ты думаешь, что та другая «я», как ты говоришь, думает иначе, чем я? — Потому что… — Гермиона осеклась. Она никогда не произнесет эти слова в слух. Неспокойное время кое-чему ее научило — у стен есть одна пара ушей, а у врагов их несколько. Так что она прикусила язык, прежде чем выдавить. — Я так полагаю. Разве нет? Беллатриса съежилась. В окно стучал ветер, а солнце совсем село. Луна гремела на кухне посудой и разговаривала со своим лягушатником. Время утекало в песочных часах на книжной полке: песчинка к песчинке, песчинка к песчинке. Гермиона переводила испытующий взгляд с часов на ведьму и обратно. — Как знать… — Скажи мне. — А что сказала она? Гермиона прислонилась щекой к подушке, оголяя горящие зрачки. В голове пульсировало сотни мыслей, и все они упирались в толстый бетон книги «Этика магов». Белле было за пятьдесят. Ей… Впрочем, не важно. Наверное… — Сколько бы ты прожила, будь у тебя такой шанс? Беллатриса устроилась на подушке поудобнее, понимая, что соперничает с той, кто тоже любит уходит от ответа с помощью вопроса. — Побольше старухи Макгонагалл. — То есть… — Больше 190 лет. У меня сильное магическое ядро. Гермиона присвистнула, тупо уставившись в лоскутный плед. Что ж… Это многое меняло. Гермиона знала, что магические ядра проверялись у волшебников еще в школах на последних курсах, когда принято было считать, что силы достигают к этому времени своего расцвета. Любой мог бы достичь определенного уровня, но некоторые с таковым уже рождались. Гермиона не стала проходить эту проверку, поскольку та была добровольной. Ей было страшно. К концу школы она немного подрастеряла некогда бросающийся всем остальным в глаза свой боевой дух. С тем и ушла… — Это много. — Ну еще бы. — Беллатриса дернула плед на себя. — Но ты на вопрос не ответила. Или уже не хочешь знать ответа на свой? Гермиона кивнула. Хотела. Конечно, ей хотелось знать, даже если ответ ничуть не удивит её. Ведь шрам на руке всё ещё болел… Ей очень хотелось знать, кто же Беллатриса на самом деле: огромная, несокрушимая глыба льда или человек, чьи помыслы могут быть светлыми даже тогда, когда ею полноправно движет тьма? — Я скажу. Но вряд ли то, что я скажу, тебе понравится.

***

На крыльце по каменным плитам стучала вечерняя морось — с неба прямо по камням. Гермиона сидела на ступенях, щурясь в небо и утирая лицо, всё мокрое от дождя. Пахло ирисками — Белла заказала их целый мешок и сразу подобрела: кидала ириски и в молоко, и в чай. Гермиона пыталась донести до нее, что магловские ириски — это не карамельная тянучка из Хогсмида, что они едва ли тают и превращаются в сироп, но ведьма была неумолима. Её, кажется, это вполне устраивало. Когда на крыльце стало прохладно, Гермиона забежала в дом, отряхиваясь, как мокрая птица. Запах половиц ударил в нос, но ириски и его перебили. Липкие, они оставались на зубах — истинный страх всех дантистов! — Я пытаюсь тебя понять, — Белла встречает её на кухне, перевязанная фартуком, с руками, по локоть в муке — без палочки она была такой магловской женщиной, что сердце Гермионы уводило куда-то очень-очень далеко, когда не было ни ее, ни Беллы, ни магии, а была только женщина, решившая приготовить что-то вкусное своими руками. — Понять? — Гермиона села на дальний стул у окна, в самый угол, и забилась в нем, как мокрая пичуга. Только глаза горят. — Ну да. — Белла взмахнула скалкой, мука посыпалась на чистые участки стола. — Торчишь под дождем, пока не замерзнешь, раскладываешь книги по цвету корешков, будто это не тупость какая-то, дверь по ночам проверяешь по три раза, разговариваешь с вещами, вчера вот перед чайником распиналась… А ещё ты нюхаешь страницы новых книг… Как это вообще… — Все так делают. — Нет. — Делают, Белла! — Гермиона, я жила среди людей, которые превращали птиц в перчатки. Поверь мне, нет. Гермиона медленно подняла взгляд. — Хорошо. Но… Я не раскладываю книги по цвету. — Нет? — Белла прищурилась. — Тогда почему вчера «История магии» оказалась рядом с «Редкими видами трав Британии», а не с остальными учебниками? — Потому что… — Гермиона замолчала. Потому что у них были одинаковые потертые зелёные корешки. И потому что один оттенок зелёного рядом с другим выглядел уместнее. И потому что она уже три раза переставляла их обратно, когда думала о чём-то другом! О чем? О чем она думала? — Белла… — М-м-м… — Почему ты тогда меня пытала? — Гермиона обняла руками колени, потому что скалка в руках Беллы замерла, тесто вытянуло белый язык, и ей стало немного страшно, что она все испортила этим вопросом. Белла сдула мешающий завиток пряди, но, когда он вновь упал ей на глаза, раздраженно убрала его пальцами в сторону. Волосы теперь были в муке, но из-за ранней седины об этом едва ли кто-то бы узнал. — И еще ты постоянно перескакиваешь с темы на тему… — заключила наконец ведьма. Гермиона уперлась взглядом в окно, шмыгнув досадливо носом. Она не собиралась раскисать, но почувствовала обращенный в нее взгляд Беллы, как у хищной птицы, когда она не понимает человеческий клекот хозяина. Рубашка прилипла к спине. Растопленная карамель пахла как рождественский марципан, обернутый в фольгу. Лето за окном сотрясалось рыданиями. — Мне не дает покоя эта мысль с тех пор, как ты не пытаешься меня убить. — Я и тогда не пыталась. — А Сириус? — Сириус — мой двоюродный брат. Тебе рассказать сказку на ночь о трех сыновьях и одном волкодаве? Жуткие подробности моей семейки — это то, что тебе нужно? — Свой вопрос я не буду повторять, — Гермиона посмотрела на Беллу, с трудом выдержав зрительный контакт. Тесто вновь стало послушным под скалкой, будто солнечный луч, вытягиваемый рассветом. Запах «марципана» осел на легких тяжелым ореховым осадком. Карамель в плошке на буфете чернела сахарной густотой. — Я, кажется, злилась… На птицу, на… Судьбу. Тогда мне так трудно было выдержать эти эмоции: злость, страх и ликование. Когда я себя так чувствовала, я предпочитала заставлять окружающих чувствовать себя еще хуже, но, — Белла скатала из теста рулет, присыпав его мукой, чтоб не лип к рукам, — но дело, конечно, не только в том было. Гермиона сглотнула, вжавшись в спинку стула, будто Белла обязательно после такой паузы должна была бы сказать что-то крайне мерзкое, ненормальное, совсем не поддающееся никакому здравому смыслу. И если она сейчас скажет, что Гермиона была просто мерзкой грязнокровкой, что она питала к ней лишь отвращение — то это зыбкое настоящие, в котором ей сейчас было так хорошо, рухнет в один миг. — Там были другие Пожиратели. Ситуация была осложнена поисками Поттера. Том метал громы и молнии. Всё было вверх дном. И я… Я не знаю, я не умела иначе заявлять на что-то свои права. Я сделала «как всегда делала». Потому что привязывала к себе только с помощью боли или полной безропотности. Но безропотность уже была отдана Тому… Гермиона сжала пальцы рук, чувствуя, как холодеют ее ноги и кончик носа. — То есть… Я тебе… — Мерлин, оставь слова при себе, — Белла разложила рулеты на противень, посыпав их сахаром, — я и без того прекрасно знаю, что сейчас в твоей умной голове происходит. Мне было сорок с лишним. Ты ребенок. Школьница. Это не могло быть ничем иным, кроме болезни. — Ты оставила мне шрам, будто я клейменная лошадь. Грязнокровный поросенок в луже собственных соплей! Тесто потемнело. В кухне погасла одна из свечей. И три другие слабо колыхались, освещая крупинки втертой в стол муки. По темному лицу Беллы гуляли неровные тени от предметов, а правая сторона щеки Гермионы была освещена вспышками молнии, ребристой от дождя. Противень отправился в печь, скрипнув о камень черным железом. Белла вымыла руки в миске с водой. На краткий миг Гермионе показалось, что Белла плачет или собирается заплакать. Как будто Гермиона ничего такого еще и не сделала, а стена, воздвигнутая ведьмой, уже была осаждена. — Белла… — Гермиона позволила себе опереться на силу в ногах, дойдя в полутьме до стола и обойдя его, не задев ни один из стульев. В коридоре, прячась от звуков грозы, порыкивал Живоглот. Всё было привычным, кроме молчания между ними. — Извини, — Белла подняла на нее черные капли глаз, лишенные всякого злого умысла, — меня. Гермиона переступила собственный страх, такой сейчас неуместный во всех смыслах, и рука её повисла на краткий миг над неровной прядью Беллы, все равно упавшей той на глаза. Теперь Гермионе было за двадцать, у неё была уважаемая работа, она едва не выскочила замуж, долго справляясь с собственными кошмарами, которых создала целую армию, и вот — вся эта армия сейчас смотрела на неё двумя бликами, обрамленными темными ресницами. Была ли Белла старой? Пожалуй, Гермиона была бы и постарее неё, если бы только люди почаще заглядывали в её морщинки у глаз. Они обе были волшебницами. Их время исчислялось в их умениях. А время Гермионы сейчас и вовсе будто застыло, как насекомое в янтаре. Выскоблить ее оттуда — все равно что надавить посильнее, чтобы брызнула во все стороны кровь. Кровь. — Моя кровь имела тогда значение? — Гермиона дурела от близости, которую она сама же и обозначила, но было уже так поздно, а молния за окном все мигала каким-то инопланетным огнем. Она боялась в него попасть, и жалась ближе к земной тьме, такой понятной, такой знакомой и спокойной. Белла не смела поднять рук. Гермиона всё еще видела: ведьма считает себя умалишенной, абсолютной безумицей, раз смела допустить в отношении бывшей школьницы хотя бы долю желания, свойственного взрослому человеку. И Гермиона подумала… Белла тихо прошептала во тьму между ними: — Кровь была солью. А я была вся в ранах. Гермиона была на дюйм выше Беллы. Всего лишь дюйм, но он-то, как ни странно, и сыграл решающую роль. Руки её уже давно держали Беллу за скулы. Кожа была теплой. Скулы горели. Какую же чушь сейчас несла Белла ей в лицо, той, кто мучился в агонии, пока она скоблила букву за буквой на ее коже? Разве достаточно здесь простого «извини»? Конечно, нет. Здесь нужны подушки, когда она читает книги, нужны вкусные напитки и долгие перечитывания «Айвенго», грубые слова и попытки всё исправить, теплые руки на спине и танцы, от которых она подолгу отходит, пока комната качается вместе с камином вверх-вниз, а губы шепчут: «Разве у евреев нет глаз? Разве у них нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христианина?» — Тогда я рада, что все закончилось шрамом. Я бы тогда не поняла. Всё равно я тогда была жертвой… Губы Беллы шевелились, не издавая ни звука, но Гермиона первоклассно читала по губам. Она слышала каждое слово: — «Суд всегда совершается очень быстро, если судья заранее вынес приговор». Тепло стало после, а когда поясница врезалась в стол — Гермиону обдало холодом. Но она все равно обняла Беллу, как будто карты перетасовались сами собой, без чьей-либо помощи. Она сжимала её и сжимала, наконец, чувствуя то, что чувствуют голодные питоны, нашедшие хрупкую ветвь. Гермиона еще никогда не желала забраться под чью-либо кожу. Белла начала вырываться. — Тебя никогда не обнимали? — Мне не привычно, Грейнджер, отпусти! Гермиона расцепила руки. — Извини. Руки Беллы, вопреки ее словам, Гермиону не отпустили. Она слышала дыхание ведьмы, борющейся с собственными тараканами в голове. Эта та же ведьма, что убила Сириуса? Эта та же ведьма, что падала от одного грубого слова Темного Лорда? Эта та же ведьма, что выскабливала шрам на ее руке? Гермиона чувствовала свои еще влажные после дождя волосы. От печи шло приятное тепло. Ей было хорошо, но это слово нельзя было произносить. Оно было сейчас запретным. Ненастоящим. Зыбким, как и вспышки молнии за окном, а потому она, трясясь, как продрогшая птица, клюнула Беллу в плечо. Поцелуй пришелся поверх рубашки. Белла не замерла, только тело ее расслабилось. Это и было ответом. Еще одна свеча потухла. — Как-то жутковато уже, — Гермиона вдруг ощутила неловкость от этой их замершей позы. Проклятая неловкость, созданная их головами. Прокляни ее Мерлин. Мокрые от воды руки Беллы вытерлись об ее кофту. — Эй! Обязательно вытирать об меня руки? Они отпрянули друг от друга. Гермиона вернулась на свой стул, снова складываясь в позу птицы. Глаза Беллы во тьме сверкали. — Меня не нужно спасать, Гермиона. И любить ты меня не можешь. — Ты права. — Не будешь спорить? — До этого дня ты только выкарабкивалась из дерьма, Белла. Я бы хотела видеть попытки искупления. Любовь — это время. У нас оно… Застоялось? Не думаешь? Белла пожала плечами. Их фигуры освещал дождь. — Я растеряла всю злость. Обычно это она толкала меня на поступки. Гермиона опустила подбородок на колени. Запах выпечки гулял по кухне, как пьяный. Она не хотела отвечать, и слова не шли на ум. В животе ее давно уже урчало. Живоглот прошмыгнул на кухню, распушив хвост. Если бы она только подумала о чем-то плохом сейчас, она бы испугалась и заплакала, как тогда — в поместье Малфоев, от боли и от ужаса. Сейчас в ней полыхала странная ярость — эту ярость можно было погладить, как кошку. Свой шрам теперь хотелось отпеть, как покойника. А в голове был морок. И чертова близость душ.

***

— Ты это всё придумала, — у Беллатрисы был шальной взгляд, будто ей залпом дали выпить стакан чего-то слишком крепкого. Она вся вздулась от возмущения, как ребенок, которого хотели напугать, а он заранее всё предвидел. — Мне не важно, веришь ты или нет, — Гермиона устроилась на подушке поудобнее, чтобы горные хребты покрывала не вспарывали ей живот. — Я хотела бы знать твою версию. И вот — лицо у Беллатрисы выровнялось и снова они оказались напротив друг друга: черепаха без панциря и леопард без когтей. Гнусная история, достойная настоящих корифеев в области видового вымирания. — У меня был выкидыш. — Что? Гермиона почувствовала шершавость пледа, выемки на многоигольной стежке, крупные клочки синтепона внутри, свалявшегося за долгие годы службы. Мысли ее сейчас кучковались подобным же образом. — Выкидыш — это мертвый плод, Грейнджер. Меня смогли спасти. Не то что бы это было что-то невозможное — потребовалась бы парочка ведьм с хорошими палочками. Но мы все Пожиратели, дорогуша. Белла болезненно улыбнулась. — Вы не можете ни сами себя лечить, ни кого-то еще… — Не магией во всяком случае. Я умирала. Я винила весь мир вокруг себя. Я была воплощением ненависти. Тебе повезло, грязнокровка, что ты не сдохла подо мной тем днем! Гермиона пропустила мимо ушей оскорбление, как и тон, с каким Беллатриса едва не накинулась на неё — она все еще была без панциря, а ведьма все еще была без когтей. И время в песочных часах почти закончилось, нужно было их перевернуть. Гермиона забыла, что в кармане у нее палочка, а в носке — другая палочка, палочка Беллы. Они никогда не говорили с Беллой о ее мертвом ребенке. Должно быть, вот оно… Наказание? — Ты… — Не нужно меня утешать. Тогда больше, чем кого-либо, я ненавидела этого ребенка, неспособного родиться. Он был ничтожным и слабым. Как и его папашка… Гермиона уронила лицо в подушку, пытаясь стереть все слова, кроме последнего. Это было самое неочевидное, что можно было услышать от Беллатрисы, да еще и в приступе отчаяния. — Долго ты восстанавливалась? — ее слова съела подушка, но она постаралась всё же выдавить их из себя повторно. — В битве за Хогвартс ты будто и не была больна… В плане… Физически. — Три дня. Мне давали настойки. Я была в сознании. Потом притащили вас. — Беллатриса помяла клочок пледа в руках, сжала его и разжала, как каучуковое сердце. — Убила бы… — Я громко кричала, — зачем-то вспомнила Гермиона, но тут же поспешила заткнуться. — О, Грейнджер, я кричала еще громче. Но ты же знаешь, кто причинил нам боль... Не может быть, чтобы не знала… — Воланд-де-Морт? Беллатриса усмехнулась, как будто то была несусветная чушь. Как будто Гермиона ткнула пальцем в прохожего, лишь бы не думать. — Наше желание выделяться, Грейнджер. Хоровод мужчин, толкающих нас на это. Женщины, которых не заботят жизни их дочерей. Отцы, которых заботит только их честь. Чужие капиталы… Знаешь сколько денег в Гринготтсс у премьер- министра магии? Вся эта коррумпированная бюрократическая элита… Ты умная, Гермиона. Ты достигнешь успеха, но ты капля в этом океане, кишащем акул, годами жрущих таких, как ты, … или Уизли! У нас были деньги. У моего отца… У меня… Мы глотки друг другу грызли за сущую мелочь… Это было невыносимо, потому что… Гермиона отвернулась. Двери не было. Темная лестница сверкала спинками зеленых жаб, смотрящих раскосо из-за угла прямо на неё. Их спины казались ей мерзкими рогатками. Лица папы и мамы казались ей этими жабьими глазами. Лица детей в магловской школе. Лицо Драко Малфоя, лицо Дожа, лица, лица, лица… Мерзкая слизь на руках, на спине, на ногах и в околозубных тканях, когда жаба широко открывает рот. А зубов нет! Зубов нет! Только мерзкий, толстый язык. Хлоп-хлоп-хлоп. Чем сильнее она прижималась к подушке, тем громче были их жабьи восклицания. Белла что-то бурчала себе под нос. Гермиона чувствовала, как поднимается у нее температура, и слюна, вязкая, склизкая, наполняет гортань до краев. Руки, руки, руки Беллы. Она хотела, чтобы они к ней прижались. Беллатриса всё бурчала и бурчала что-то. Бормотала, будто в бреду. Как ребенок, когда хочет себя успокоить, лепечет что-то на своем языке… Гермиона сильнее прижималась к подушке, пока не поняла, что бурчание — это песня. Тихая, ворчливая песня. Я выросла там, где над башнями вьются знамена, Где матери шепчут молитвы, считая потери. Где окна горят золотыми огнями салонов, А дети учились держать не игрушки — а двери. Гермиона тихо повернула голову. Глаза Беллатрисы были опущены — кажется, она сочиняла на ходу, или же давно уже напевала что-то подобное в этих стенах. У Лавгуд хочешь-не хочешь — станешь поэтом. Я помню, как ночью мне снились чужие просторы, Где можно смеяться и плакать, не пряча лица. Где женщины были не тенью фамильного хора, А дочь не была отраженьем седого отца. Потом я шагнула туда, где горят коридоры, Где клятвы дают не любви — а огню и металлу. Мне пели о силе, о власти, о вечном позоре, О том, что слабее других, что давно проиграла. И если когда-нибудь снова услышишь мой голос В пустом коридоре, туши молча сонные свечи. Не думай, не думай, не думай, не думай о горе, Я просто пою, чтоб не слышать из прошлого речи. Гермиона знала, что плачет. Что горит от жара, но вечер и подушка были в этот раз на её стороне. Не думай, не думай, не думай, не думай о горе, Я просто пою, чтоб не слышать из прошлого речи. Я просто пою, чтоб не слышать из прошлого речи…