LAMB.

      — знаешь, никогда я не понимал этой вашей… жертвенности, — рико слово выплёвывает практически. ядовито, зло, презренно. он не понимал, не мог понять, как так можно? своим благополучием жертвовать ради кого-то другого? смысла не улавливал от слова совсем. — это же бессмысленно! если я захочу, я доберусь до вас всех.       жан его слова игнорирует. делает это нарочно. знает, как сильно рико не любит когда его игнорируют. он с преувеличенным вниманием рассматривает то, как морияма чистит лезвие ножа, проходится спиртовой салфеткой по окровавленной стали и что-то в нём сжимается — не от страха.       страх — давно забытое чувство. страшно было лет в пятнадцать, но пятнадцать ему было два года назад, в пятнадцать он не знал какое в сути бывает страдание и на какие зверства способен один человек — а тем более несколько.       рико поначалу внимания на это не обращает, продолжает болтать о чём-то, но ощущение, словно он и не с жаном разговаривает. в какой-то степени логично, ведь с чего бы рико иметь хоть какое-то желание разговаривать с псиной безвольной? на него ошейник напялить, поводок натянуть посильнее, чтоб слюной своей давился, пока пытается вдохнуть, а не позволять вот так сидеть.       рядом,       близко,       рассматривать.       моро был внимательным.       точно научился у натаниэля или кевина, — у последнего вряд ли, тот никогда не был, — всматриваться в детали, запоминать, анализировать их после. рико это раздражало. потому что были вещи до которых это безмозглое животное, кончено, не могло бы додуматься, но вот загвоздка: у него был натаниэль. а натаниэль знает очень-очень много того, чего знать не должен был.       ни о рико уж точно.       жан был наглым.       он смел врать ему в лицо, закатывать глаза. нарываться откровенно говоря. ещё был не менее эгоистичен чем рико — его едва ли волновало то, что натаниэль получает вместе с ним. по-большей части потому, что нат не пытался ничего с этим сделать, смиренно принимая наказания и продолжая смотреть на жана глупыми влюблёнными глазами. мерзко это со стороны выглядело.       впрочем, нахождение жана на том самом месте, где он сидит показывает: остатки совести в нём всё таки были.       — эй, — заметив, что моро его не слушает совсем, рико наконец сам посмотрел на него, внимание обратил по настоящему, а не как на мебели кусок. хватать его сразу морияма не стал, пытался взгляд его проследить, а тот на нож в его руке смотрел, да так голодно, словно отобрать хотел. и, то ли ему желанно было этот нож вонзить в его, короля, плоть, то ли в свою собственную. это рико было неясно.       морияма снова мазнул салфеткой по лезвию, стирая последние остатки запёкшейся крови и от его взгляда не ускользнуло то, как кадык у жана дрогнул. интересно.       насухо вытерев нож, морияма отложил его на тумбу.       — эй, моро, — наконец услышавший его сквозь толщу своих мыслей, жан поднял голову и уставился тем же мутным взглядом на лицо рико. — о чём задумался, ягнёнок?       слово ласковое с его губ слетает, нежностью лживой по душе бальзамом мажет, успокаивает почти.       почти-       с рико спокойным быть нельзя. с ним в комнате одной должно быть страшно находиться, он уважение и ужас вселять в своих воронов должен, но жан же виноват не может быть в том, что у него все чувства словно атрофировались — по вине того же рико, кстати говоря.       — я… — голос тихий, хриплый, всё от того, что говорил жан редко. ему едва ли нужно было — натаниэль предпочитал болтать самостоятельно, а на все приказанья рико, кевина или хозяина можно было отвечать однозначными кивками. обычно, само-собой, положительными, шанса-то отказать у него в любом случае не было. — задумался.       с рико он говорил на японском. то ли проявляя уважение, то ли наоборот — разобраться в этом морияма не пытался, хотя обычно он испытывал острую нужду понять как работает каждый механизм в его игрушках, движение всех шестерней. того ради, чтобы знать как с ними обращаться лучше. как подчинять правильнее.       — я вижу, — с улыбкой ответил рико. он вновь взял нож в руки, повертел слегка. жан на него смотрел как собачка на палку, которую кинуть собирались с командой «принеси». и он бы принёс наверняка, по крайней мере потому, что выбора ему не давал никто. сегодня рико был не в настроении этого. точнее, может и был, но на собаку больше походил натаниэль. рико не нравилось обращаться со своими воронами так, как им бы не подходило.       а жан не собака, жан на ягнёнка похож, на смешного такого, маленького, хрупкого, надавишь и косточки сломаются, шёрстка мягкая, кудрявая и он весь такое жертвенный.       — всё ещё уверен? — незаинтересованно спрашивает король. стучит лезвием по дереву. ему на самом деле не сильно принципиально, натаниэль это будет или жан — всё одно. суть в подчинении, а они двое временами были больно своевольны и урок нужен каждому.       просто будь это жан, то ему легче, усилий меньше потребуется, ибо узнай нат, что рико с моро вытворяет, так быстро успокоиться, голову покорно опустит. он ведь всё-всё-всё на свете сделает, лишь бы его дорогому жану было лучше, легче, спокойнее.       глупость, настырность и упорство, — жану никогда не будет спокойно, потому что он даже натаниэля ненавидит.       жан не отвечает, снова молча сидит. ну, ничего, не страшно, голос он сегодня точно сорвёт, так что пусть пока молчит. жан кивает. что смешнее всего, он даже не знает на что подписывается. практически не знает.       ясное дело, жан мальчик не глупый. совсем-совсем. только упёртый как баран и всё ещё слишком высокого о себе мнения.       «это не глупость», — рико думает.       он назвал бы это чем-то вроде «отчаяния». попытки ухватиться за последнее, что у него есть. за собственное самомнение. хотелось ли рико сломать это? да.       но он считал, что сломай он и это, то станет совсем-совсем скучно. жан в конце-концов интересный именно потому, как себя ведёт несмотря на невероятно плачевное положение.       — согласен, — голос у него ровный, не боится словно совсем.       «а может вправду не боится?», — размышляет капитан и ему эта мысль нравится так. приятно встретить хоть кого-то, кто не в страхе голову склоняет, не в уважении благоговейном. жан моро — животное, животное глупое, считает, что наравне с своим хозяином может быть, но от того морияма и ведёт. это было весело, волнующе, заставляло ощутить это нервное напряжение в мышцах.       моро выше, больше, сильнее, моро — всё лучше, но он покорно ожидает, когда же рико первым начнёт, ждёт его приказания, и король с радостью отдаст этот приказ.       он манит жана к себе и тот послушно оказывается рядом, — кровать под его весом прогибается. рико встаёт, рыщет в ящиках стола, — там в маленькой железной коробочке несколько таблеток. хозяин не будет интересоваться тем, почему они не на тренировке, а никто другой не посмеет им и слова сказать.       морияма возвращается, большим пальцем жану на зубы давит, говорит:       — открой, — и жан покорно рот открывает. рико ему на клык давит, скалится, нравится ему то, как безразлично на него парень смотрит.       нравится и бесит одновременно, решить одно не получается. жан человек неоднозначный и мнение о нём построить у рико тоже не получается совсем. «что с натаниэлем, что с кевином легче было», — думает рико и давит жану на язык, таблетка трескается, слюна пачкает пальцы и он ведёт дальше, в глотку, заставляет моро подавится, довольным остаётся.       сложные люди, они... интересными были. у него были двойка и тройка. они такие простые, глупые, преданные, глаза либо опускают боязливо, либо ему в лицо смотрят, никто из них не заостряет взгляд где-то на грудной клетке, никто из них не ставит под сомнение слова рико, никто-никто — а этот мальчик, почему-то, решил что ему дозволено всё.       это освежало.       рико привык получать всё и вся за просто так, а тут, вы посмотрите! какой-то пацан, игрушка, вещь, ему перечит! даже больше, он с ним дерётся и совсем не боится дать отпор. это заводило. конкретно так.       жан, привалившись к стене у которой стояла кровать, как-то лениво разглядывал рико.       они относились друг к другу одинаково. рико смотрел на него как на кусок ходячего мяса, жан делал то же самое, с пометкой о том, что он очень-очень часто представлял как хорошо, наверное, было бы убить его.       не из каких-то садистких побуждений, не за себя даже — он уже пережил ту хуйню, что морияма с ним творил, он не волновался, ему было плевать. просто некоторые вещи прощать нельзя, особенно если эти вещи касаются твоих близких. у жана близкий тут был один, рыжий, глуповатый с виду, слишком много понимающий и знающий.       жан знает, как нож входит в плоть, с каким звуком, как это ощущается, что бывает, когда это происходит. жан представлял, как было бы, если бы это рико оказался тем, в чьём, скажем например, бедре оказался нож. острый заточенный клинок легко входящий до упора, до самой кости.       как бы он дёргался, как бы ему было больно, как бы он злился и пытался не кричать.       фантазия была приятной, почти такой же, как держаться с натом за руки или уличать возможность стащить шоколад у девчонок. они замечали, но всегда делали вид, что не понимали куда девается плитка.       — о чём задумался? — рико устраивается где-то рядом, так кажется жану, потому что слышит его голос где-то недалеко. ближе, чем был. а где он знать ему не хочется, не обязательно. всё равно этот избалованный мальчик сделает всё, что вздумается.       — о том, как убил бы тебя, — жан плечами пожимает, поперёк кровати лежит. кровать одноместная, поэтому ногами он всё так же в пол упирается, потолок однотонный разглядывает. рико сбоку где-то издаёт какой-то звук. смеётся или недовольствует, что-то из этого.       — какой ты наглый, — всё таки больше смеётся. голос у него такой, довольный почти, как будто ему угрозы в свою сторону нравятся. — и честный.       жан моро не честный человек. ему просто плевать на то, что с ним будет, его руки уже давно не дрожат, когда он смотрит на рико. они дрожат по другой причине, о которой рико усиленно любит напоминать и моро поджав губы давит на уже зажившие шрамы тянущиеся вдоль по запястью.       у него в голове плыть начинает незаметно. так, наверное, и должно быть, когда ты в потолок смотришь и даже та однородная масса из которого он сделал начинает смещаться, плыть, растекаться, капать- жан резко дёргается в сторону, на щеке ощущение влажное, и щиплет что-то, как будто вода с цементом.       он бегло пальцами ведёт, стереть пытается, растирает только больше.       — ты чего это? — рико предполагает, но не может же наперёд знать, верно?       — там- это- оно… капает? — он запинается о собственные слова, снова вскидывает голову. и потолок уже, кажется не плывёт, и пальцы у него чистые, странно, только что же точно было-       — ничего там не капает, — морияма ногтями по тому же месту ведет, улыбается, знает. — тебе просто кажется.       жан хотел огрызнуться, но любая мысль в голове оборвалась. он вдруг осознал, что вообще ни о чём не думает, ни о чём, кроме ощущении влаги на своей щеке — а влаги там не было совсем.       — жа-а-ан, — рико его имя тянет, пробует заново, издевается точно и жан ведётся.       он к нему поворачивается — а морияма, отказывается, так близко сидел, прямо прижавшись бедром к его бедру. кожа у рико тёплая, странно, всю жизнь казалась холодной, такой же холодной, какой была и у жана, а сейчас, почему-то вдруг не холодная.       — что?       — уймись, — звучит злорадно, как будто он знает что происходит, а жан, этот глупый французский мальчик не то что, того что происходит не понимает — не понимает вообще ничего-ничего в этой жизни. — убить меня хочешь, а?       — хочу, — пробормотал моро, ощутил, как ладонь его рико придавил своей. выворачиваться не хотелось, нужно было наверное, да впадлу только. сил на это не было никаких. — хочу… хочу послушать с каким звуком лезвие бы входило тебе в брюхо…       — ого-о-о.       — что ты мне дал?       — а вот это, барашек, — он ножом, — откуда нож тут взялся? — самым кончиком лезвия ткнул жану в нос, как если бы целовал его. — не твоё дело.       — моё, — упрямо заявляет моро, качнувшись и снова распластавшись по мятой простыни. — ты мне дал, значит моё.       — смешной ты, — морияма стучит лезвием по бетону, ради этого, видимо, и точил. морияма пальцами скользит по его щеке, ниже, к шее. обводит кадык большим пальцем. в его действиях нет логики и смысла, сегодня он им предаваться не хочет.       потому что сегодня жан будет под стать зверью тупому и безличному, а это как раз то, что рико нужно, чтобы делать всё, что заблагорассудиться: говорить, думать, потому что жан всё равно нихрена не вспомнит. мало ли, кривые обрывки воспоминаний, что он с ними может то? правильно — ни-че-го.       жан что с ними, что без них не может нихера.       он не натаниэль, он не был тут столько. о, он не умеет пользоваться знаниями о рико так же, как умеет натаниэль. за зря, конечно, но морияма же лучше. ему хватало одного уродца, который приходил, давил на больное и уходил безнаказанным, потому что отрицать ту искренность с которой говорил нат было сложно.       жан был слишком тягучим, тяжёлым, его слова вес имели такой, что хотелось встать и врезать ему — на это даже находились силы. он говорил с усмешкой, с оскалом, до дикости выбешивал. в его голосе никогда не было ничего сладкого. такого, как у натаниэля.       он, нож, остаётся где-то на простыне, а рико на жана залезает, разглядывает его, хмыкает. эффект не на лицо, но у жана в глазах мысли потихоньку плывут, едва ли не образами пред глазами проходятся. если жану уже не достаёт здравомыслия до той степени, что он говорит такие вещи, — ну, вслух фантазирует о том, как короля бы прирезал, — то рико очень уж интересно, что будет дальше.       жан понимает быстро одно только: ему точно не скажут, что ему в глотку запихали. ещё понимает что жарко. жарко. ему, блять, не бывает жарко, потому что гнездо — это обсосанная парилка с двадцатью мужиками и не самой охеренной вентиляцией, хотя учитывая систему ей точно стоило бы быть получше.       ему бывает холодно, потому что он прижимается к бетонным стенам, которые хранят в себе холод, душно, не жарко.       он сжимает челюсти, хочет рико с себя спихнуть, тот больно удобно устроился на его бёдрах и до жана доходит что, сука, не так.       он скидывает морияма с себя так резко, что тот едва не валится на пол. вместо этого, бьется поясницей о уголок тумбы, которая выше кровати и шипит, пока жан уползает ровно в другой край, сбивает простыни, и смотрит на рико так, как будто он сейчас возьмёт его за волосы и размажет его ебучую рожу по стене.       — ты же знал что так будет, — недовольно говорит рико, не понимает откуда вдруг взялась вся эта агрессия, ведь жан на что шёл имел понятие. потом задумался о том, что эта импульсивность просто последствия наркоты, которую он дал жану. действительно, блять!       не то чтобы рико вообще интересовало что он там в него пихает — жан был железобетонным, несломимым, это выдержит тоже.       моро смотрит на рико, в стену, на рико, представляет как его лицо кровавым пятном растекается по чёрным обоям и это приносит ему чисто моральное удовлетворение. чувствует, что кровь приливает ниже и это противно, но он не тупой, знает что развернуться не получится. пойти на попятную уже, блять, не выйдет.       тут либо окунуться с головой, либо отбиваться и второй вариант кажется ему таким бесполезным, таким глупым, таким бессмысленным. рико всё равно своё получит, а вот от того сдастся жан ему или нет никому ни горячо, ни холодно не будет. он сам будет винить себя в том, что оказался слабаком, так зачем отказываться когда на самом-то деле очень даже хочется?       ясное дело желание вцепиться в тело напротив ему продиктовано не собственным желанием, а химией, что циркулирует в крови, да только есть ли разница? никакой, абсолютно.       — тебе следует быть умнее, — голос рико холодный, от него сталью веет, но жану он чудится чуть мягче обычного, сквозь какой-то вакуумный пузырик и ему это нравится.       он хрипит что-то, сам разобрать не может в смеси японского и французского, взгляд на рико наконец поднимает. он в угол кровати всё ещё вжимается, но мышцы потихоньку начинают расслабляться, при всех его усилиях оставаться напряжённым он не может — жан не сильнее наркоты.       он ноги раздвигает податливо или это рико удобно устроился меж его бёдер, прижавшись горячим, — боже, разве он всегда таким был? — телом к нему. жана ведёт, он даже сам тянется, но рико выставляет лезвие прямо у центра его ладони.       — я хочу чтобы ты лёг нормально, — и не двигается с места, как будто хочет чужому перегруженному мозгу ещё одну задачку подкинуть.       это, что удивительно, работает, жан и вправду зависает, смотрит на рико, глазами по комнате ведёт и в конце-концов в потолок уставившись застывает, как будто там есть ответы на все интересующие его вопросы. «зверёк», — думает морияма и милостиво смещается, встаёт, кивает.       француз, о, ебать, поразительно, намёк понимает. движения у него нескоординированные, медленные, но это последнее о чём он вообще волнуется — жан волнуется только том, что у него простыня радужными разводами бензина пошла, растеклась под пальцами и теперь он уверен, что рико достанет из ниоткуда спички и обязательно воспользуется одной из них.       рико, может быть, и сделал бы так. если бы у него были бензин и спички. у него нет ни того, ни другого, зато есть жан. прекрасный, нихера не понимающий, едва способный на какую-либо мысль здравую, мягкий, податливый.       — вот так мне нравится больше, — довольный собой, морияма устраивается сверху, на бёдра француза.       ниже он не смотрит, знает что там, ему чтоб понять хватает румянца на щеках чужих. более чем.       ему нравится, потому что жан, весь такой вечно холодный сейчас под ним плавится. буквально. почти. может и не плавится, но извечно холодные ладони тёплые. рико одну в свою берёт, но подносит к костяшке и жан смотрит непонимающе.       «это почти мило,» — мог бы подумать рико, знай он, что такое это ваше мило. сейчас он думал «сносно». ему так нравилось куда больше, потому что жан, о, этот мальчик был слишком принципиален и хладнокровен, его так и хотелось заставить о пощаде умолять, услышать вновь его сладостные крики.       рико сам виноват в том, что потерял всё это, перебрал как-то в один момент и потерял всё сразу: слёзы, мольбы, всхлипы, а услышать всё это снова, ох, как сильно ему хотелось. жан под ним дрожит мелко, тоже не по своей воле, оно и ясное дело, ему то плевать было бы совсем. мышцы сокращаются, содрогаются под весом чужим и рико находит это пиздецки смешным.       жана мажет знатно, он по простыням растекается стоит рико только ползать на нём, устроится так, что член моро ему меж ягодиц упирается. слои одежды его, кажется, не смущают совсем — да было бы странно, если бы смущали сейчас. ему сейчас, наверное, жарко, душно, гнездо же, вентиляция есть, да всё равно временами бывает духота, а тут ещё и дополнительная стимуляция. какое смешное название для химии.       но морияма это делает в первую очередь не для секса — это, скорее, побочка — он скользит ножом поверх футболки, от яремной ямки до самого лобка и жан под ним сод-ра-га-ет-ся, как будто помрёт вот прямо тут и сейчас, честное слово. как будто рико уже его вспорол.       а он, вообще-то, только планирует, ему ещё посмотреть надо, как жан себя поведёт, ему насладиться хочется, потому что он почти что уверен — нат даже если и не сделает ему ничего точно проблем доставит. неприятно было думать, но тэцудзи что он, что жан, — псины блядские оба, — нравились. не так, наверное, но рико временами искренне не понимал, чем это таким они поблажки заслужили, а они с кевином, видите-ли, должны хоть умирать, но примером для всея и всех быть!       завидовать животным глупо, поэтому рико ни натаниэлю, ни жану не завидовал и делал так, чтобы точно нельзя было.       наркота жану язык развязывает, это стало понятно. он болтает что-то о религии, пока рико неторопливо его раздевает, то есть, как, футболку только стягивает. жан болтает о том, как он их всех ненавидит, изредка прерываясь на судорожный вдох, когда рико рукоятью ножа на сосок давит — вот гадость.       жан, когда рико приставляет нож к его грудине вдруг смехом заливается, голову откидывает. звук такой громкий, заливистый, внимание то сразу привлекает, даже отвлекает морияма от дела, которым тот так усердно занимался.       — ты чего это?       — да я, так, ничего… — он смело слишком для кого-то в том положении, в котором оказался он ладонь на плечо рико кладёт и его, в целом, понять то можно, морияма даже списывает на наркоту. знал во что ввязывался. — просто подумал, ну, чутка.       — ты ещё думать можешь? — холодно замечает японец и моро снова смеётся. ну, видимо, способность думать всё таки затупилась, зависает, при чём вот, явно, что нихуёво так.       — о тебе не думать ой как сложно.       — это натаниэлевы фразочки.       — а я партнёр ната, — услужливо напоминает жан и снова ёрзает под рико. он, на самом деле, ныть готов.       от того, как внизу живота тянет, от того, как под кожей копошится что-то, вошкается, сжирает его прямо изнутри, медленно-медленно, по клеточкам выедают его плоть, может быть косточки даже. думать совсем об этом не хочется, но, он-то, что? он и не думает, он чувствует, и это очень херовое чувство.       так и норовит под нож рико самостоятельно залезть, чтобы тот разрезал, выход им дал. «им» это тем, ну, кому-то там, кто решил сожрать его.       ему хотелось, хотелось так сильно, чтоб гложить его это чувство мерзкое и противное, — а вам приятно было бы, если бы у вас под кожей ползал кто? — перестало, а уж каким способом не важно.       он рико доводить умеет, знает, что тот терпеть не может, когда жан болтает, ну. в общих чертах помнит: и что нат ему говорил, и как король бесится. жан облизывается, медленно, потому что слюна у него на языке вяз-ка-я, потому что сухо в глотке. раздражает. всё вот это вот его раздражает до дикости, но чувство это притуплено эйфорией.       зудом.       он скалится, а краснота на его лице бледном поблёскивающий так непривычно — рико точно-точно не видел. странный такой, почти неправильный, то есть, кажется так.       морияма удивленно брови вскидывает, когда жан сам его кисть пальцами обхватывает и лезвие в рот себе сует. то упирается ему куда-то в язык, в тот самый шрам, старый, который рико оставил за слишком много болтовни на языке, который бесил его неимоверно и которого он не понимал.       — ты что-       он затыкается.       в тот же момент, в который жан вертит его кистью так, чтобы нож лёг лезвием плашмя ему на язык и обсасывает. ебучий случай. его, типа, настолько вштырило? нет, рико знал, — само-собой знал! — что эффект будет не слабым, но чтобы жан вот что-то такое вытворял?       этот вечно спокойный мальчишка, который только и мог, что на всех рычать, беситься, терпеть не мог, чтоб его трогали? вот это было шоу! морияма даже в ладоши начать хлопать готов, да только рука занята, а жан сосёт с особым усердием.       как будто он-       о.       о-оо.       вот оно в чём дело.       — ты меня завести пытаешься? — подтверждения он не ищет, ясное дело жан хочет.       не сам, да, не сам, но какая к чёрту разница? лично для рико вообще никакой нет. его не ебёт хочет жан этого на самом деле или не очень, он, блять, упирается своим членом ему в задницу и сосёт лезвие его ножа так, словно это его хер.       ему как-то на всё уже похуй.       но.       но.       он не совсем для этого всё начинал.       он не собирается жана трахать, это уж точно, — не сегодня, по крайней мере, — он все равно ёрзает, так, чтобы губы жана на клинке дрогнули, чтобы он себе эту губу ебучую порезал. и моро ведь режет, задевает, скулит тихо, ебучий случай!       рико и не знал, что он так умеет. он думал это, типа, только натаниэлева фишка, а нет, нет, мать его в рот! вот он, тоже, бля, скулит! рико скалится, ему такой расклад нравится. становится… как это там, интересно? давно морияма не испытывал такого.       он ловко вытаскивает нож изо рта жана, шлёпает рукояткой по щеке, фыркает:       — какой послушный, — жан, он ведь собака, такая же безвольная как натаниэль, породистый.       но преданный такой же, — как собака, — только не ему, а нату, и это бесит дико. жан его ворон, значит ему предан должен быть, а он, сука! и не думает. не ставит морияма ни во что. жану, даже больше, плевать стало совсем!       рико понимает, сам виноват, сам перестарался, сам выбрал такой путь. но как же ещё такого человека как жана воспитывать? он мальчик больно волевой. пришлось эту волю сломить.       жан клацает зубами, слизывает кровь с губ, тянется.       это движение внимание привлекает и рико идея в голову приходит. он пальцами скользит по груди моро, видит, как у него грудные мышцы сокращаются непроизвольно — зрелищно. рико не особо привлекают парни, да и девушки тоже — ему в принципе похуй, но как же его вставляет с осознания того, что ему подчиняются. безоговорочно, бесспорно, и жизнь чужая в его руках. чувство это такое, что всё внизу живота сводит, боже блядский.       эрекция жана упирающаяся ему меж бёдер порядком подзаебала, но, но, но. неплохое ощущение, на самом-то деле. жан не такой робкий как кевин, жан, блять, нихера не робкий. он, может быть, злой, но злость не эквивалентна смущению.       намотав волосы жана на кулак, рико слегка оттянул его. ну, так чтобы чуть-чуть больно было. он приставил острие ножа чуть ниже яремной ямочки и облизнулся.       жан под ним задышал чаще, глубже, судорожнее.       как животинка, загнанная в угол, но рико думал только о том, как это красиво. потому что жан хрипел, краснел и ни один мускул на его лице не выражал страх. конечно. он уже ничего не боится, да? морияма снова облизывается. ему нравится.       его член тоже начинает кровью наливаться, он чувствует. то ли виной всему сам момент, то ли вид жана: блядский, откровенно говоря. с этими его растрёпанными волосами, красными щеками, мутными глазами.       — тебя это возбуждает? — поинтересовался рико, чуть надавив на лезвие.       моро судорожно выдохнул.       не то чтобы ему нравилось или нет… он уже вообще не понимал, что ему нравилось, но помимо всего этого он так сильно хотел, чтобы этот мерзкий зуд под его кожей наконец унялся.       он неопределённо качнул головой.       и рико принял это как ответ.       он резвым движением провёл ножом от грудины до самого пупка, надавив. достаточно для того, чтобы распороть нежную кожу, чтобы та разошлась, оголяя мягкую влажную плоть, чтоб кровь потекла из рассечённой оболочки.       жан под ним хрипит, выгибается, давится слюной, жан под ним глаза закатывает, жан думает «наконец-то», ибо из него вместе с кровью и жуки выползают, а он улыбается, любуясь потолком, что расплывается цветами яркими, солнцем почти что.       жана кроет, он улыбается, сам поддаётся вперёд и рука у рико ниже съезжает, останавливается прямо над блядской дорожкой. у морияма руки дрожат, голову кружит, он задыхается, а он, блять, даже ничего не принимал.       — блядский твой рот, — выдыхает рико, наклоняется.       он не планировал его целовать, это было бы пиздецки по пидорски, поэтому он ему пальцами на язык давит, заставляет глотку пошире раскрыть, вдыхает, прямо в рот ему харкает и жан, блять, принимает.       боже.       морияма не мог представить себе, чтобы… чтобы могло быть в его жизни нечто подобное. чтобы его так заводила общая картинка, но жан выглядел божественно.       лежавший под ним, румянцем пунцовым щёки залиты, кудри ко лбу липнут от пота, дышит он тяжело тяжело. кровь она по телу его растекается, капает на простыни и ему точно будет ахуеть как больно, но потом, всё потом, а сейчас он под рико стонать готов, потому что рико весом всем давит на его член — специально, блять.       — какая ты размазня, ягнёнок, — шепчет он горячо ему на ухо, боже ебучий, рико чувствует как член жана у его ягодиц дёргается.       его это заводит? или это из-за наркоты? какого хера?       серьёзно, морияма обычно просчитывать вообще всё, но не то, что его самого будет заводить весь этот, одним словом, пиздец. а его ещё как.       рико, вообще-то, не педик. он не любит мужиков.       да и жана мужиком не назовёшь — мальчонка, патлы отрастил, на девчонку похож, если забыть про рост и про- да какого хуя он думает о члене жана?       хотя, чисто технически, не думать о чём-то, что настойчиво упирается в тебя и течёт, ну, сложно. рико дохуя чего может, но не настолько.       жан вдыхает поглубже, стонет блаженно — свобода! мелкие жучки пред его глазами расползаются, прямо по кровавым дорожкам стекают и моро в восхищении пред ощущением полного опустошения, которое медленно заполняет его из самого нутра. какое смешное чувство: быть переполненным ничем. ему это чувство нравится так сильно.       он пальцами давит маленьких жучкой и те каплями крови растекается под его пальцами.       он руку кладёт на лопатку рико и тянет его к себе, сил откуда-то ему на это хватает. жан его в себя вжимает с силой, рана жжётся, но едва ли он способен это понять. он ему тоже шепчет на ухо, губами шевелит, задевает.       — чувствуешь, да? — жан говорил о мелких, ползающих под его кожей жучках, которые дохнут под весом рико. — они там… ползают.       морияма думает, что моро ёбнулся наглухо, и он не в курсе как будет объяснять натаниэлю то, что его партнёр конченый.       рико рукой ведёт ниже, смещается, так, чтобы они прижимались друг к другу и там. жан выдыхает, судорожно так. снова всхлипывает. вот этот звук ему, морияма, нравится.       он стягивает шорты с трусами с них обоих, с каким-то завидным чувством смотрит на то, как очевидно жан больше, и обхватывает.       от жана он отлепиться не пытается, тот вцепился хваткой мёртвой в него, под футболки залез ногти свои в кожу ему вонзил — в смысле буквальном. цепляется, царапает, кожу с него сдирает, а рико не обрабатывает даже. он сука, только не может припомнить, когда ему в последний раз так крыше сносило.       наверное когда…       когда-       — ох, мой король, — жалостливо выдыхает жан и всё, пиздец, у рико в голове белый шум, его лицо перед глазами и кровавые разводы на спине.       жан кончает раньше него, само-блять-собой раньше, но это всё равно подбешивает. ему нравится только потому, что сперма капает на распоротую рану и жан вздрагивает, отворачивается, жмурится. ему так мерзко, до тошноты и рико это выражение нравится так сильно.       рико, всё таки, милостив, спускает себе в ладонь, почти аккуратно, чтобы такое произведение не запачкать.       боже-боже, куда же катится их жизнь.       спину жжёт. неторопливо, медленно до него доходит, что та кровит вся, но он на подъёме каком-то, в чистой послеоргазменной эйфории, которая вставляет даже лучше той херни, что он дал жану. он не чувствует не думает, он смотрит на моро и испытывает какое-то глубокое удовлетворение, засевшее прямо под рёбрами. так, что если захочется вдруг вырвать его, то вырывать придётся сразу с рёбрами.       по другому, уж, никак!       жан, наверное, в ад попадёт. или в рай. он улыбается. он чувствует себя таким никаким, и ему это нравится до дикости, до дрожи в пальцах, до пятен, которые перед глазами плывут.       — он грехи наши сам вознес телом своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды, — как-то торжественно выдавил из себя жан, дрожащею рукой откидывая чёлку со лба. рико медленно моргнул, сползая с него и обтирая о простынь испачканное лезвие ножа. он чё, ёбнулся уже в край? — из нового завета, — продолжает жан, точно незаинтересованный ахуевшим взглядом морияма, который не совсем успел понять, в какой момент из кровавого... чего-то, они решили вдруг скакануть в увещевания о религии. нет, он сейчас серьёзно, типа, прям серьёзно? зачитывает ему цитаты из нового завета?       довольный собой, жан медленно выдохнул. его пальцы, трясущиеся, скользнули по краю раны с самого верху, собирая капли окровавленные, на гранат похожие. он почти любовно прижал ногти к краешку разрезанной плоти и заулыбался ярче.       — и этого стоила одна спокойная ночь для натаниэля?       он смеётся, потому что спокойной ночь будет действительно одна — ибо дальше он сойдёт с ума от, блять, волнения. будет хорошо, если сойдёт не буквально, а то у него с головой не очень хорошо, больно уж нервный мальчик.       морияма хмыкает.       — жертвенный ягнёнок. всё ещё держишь в голове мысль, что это для него?       — ага.       — а мне кажется ты сделал это для себя.       жан, сквозь пелену, вскидывает брови.       смещается, пытается приподняться и проваливается с позором. что за ужас, даже встать сам не может.       моро, впрочем, не отрицает.       он, больше, мелко дёргает уголком губы и еле слышно выдыхает:       — может быть.