Там, где Мы

Прошло 7-8 лет. Лето в Сеуле в этом году выдалось дождливым. Холодные капли барабанили по стеклам, размывая огни ночного города, но в студии Чимина было тепло и сухо. Он сидел за пультом, в который раз переслушивая сведенные дорожки, и чувствовал, как привычно немеет спина от долгого сидения в одном положении. Работа , после своего первого альбома выпущеного в марте, над новым альбомом шла тяжело. Слишком много мыслей, слишком много тишины там, где раньше всегда был шум. Чимин откинулся в кресле и посмотрел на телефон. Экран был пуст. Ни одного сообщения в общем чате уже третий день. Намджун писал что-то про продюсирование, Юнги, как обычно, молчал в своей студии, Тэхён выкладывал творчество Арми, но сам не отвечал. Хосок и Джин изредка выходили на связь из армии — короткие, бодрые сообщения, от которых почему-то становилось только больнее. А от Чонгука не было ничего уже неделю. Чимин вздохнул и потер переносицу. Он знал, что младший переживает тяжелее всех. Для Чонгука, который вырос в этом вихре — сцены, камер, вечных шуток Тэхёна, ворчания Юнги и объятий Хосока — нынешняя тишина была пыткой. Чимин видел это в его редких сообщениях, слышал в голосе, когда они изредка говорили по телефону. Но работа… работа затягивала. Чимин уходил в неё с головой, потому что иначе тишина начинала давить слишком сильно. И в какой-то момент он перестал замечать, что прошла уже неделя. Потом две. Сегодня пошел третий. Чимин потянулся к телефону, чтобы просто написать: «Ты как?», но палец замер над экраном. Он увидел уведомление. Чон Чонгук начал прямую трансляцию. Чимин нахмурился. Трансляции? Сейчас? В третьем часу ночи? Он нажал на уведомление, и экран телефона заполнило знакомое до боли лицо. Чонгук сидел в своей пустой гостиной. Свет был приглушен — горела только небольшая лампа на журнальном столике. На заднем плане угадывались очертания коробок — Чимин знал, что Чонгук так и не разобрал половину вещей после переезда. Волосы младшего были взлохмачены, глаза покраснели, а в руке он сжимал бутылку чего-то явно крепче пива. — …скучаю, вы даже не представляете, как я скучаю, — голос Чонгука звучал хрипло, сбивчиво. Он говорил на корейском, иногда переходя на английский, как они делали на международных эфирах. — Арми, вы… вы лучшее, что было в моей жизни. Правда. Чимин смотрел, как Чонгук проводит рукой по лицу, как дрожат его губы. — Я скучаю по всему. По сцене, по свету, по тому, как мы выходили все вместе, — Чонгук всхлипнул. — По тому, как Джин хен дурачился перед камерами, а Юнги-хён делал вид, что его это бесит, но сам улыбался в кулак. По тому, как Хосок-хён запрыгивал на спину… я тоже хочу сейчас на него запрыгнуть, понимаете? Просто чтобы он сказал «Я надежный хён, Гук, держись». Чимин почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — И Тэ… мы с Тэхёном могли дурачиться часами, а Намджун-хён вздыхал и говорил «Ребята, потише», но никогда нас не останавливал по-настоящему. Потому что он знал, что это — наша семья, — Чонгук шмыгнул носом и сделал глоток из бутылки. — А Чимин… Чимин-хён… Пауза затянулась. Чонгук уставился в одну точку, и Чимин увидел, как по его щеке скатилась слеза. — Чимин-хён просто был рядом. Всегда. Когда мне было страшно, когда я думал, что не справлюсь, когда я падал — он был рядом. А теперь… — голос Чонгука сорвался в шепот. — Теперь его нет. Всех нет. Я один. Я совсем один. Чат трансляции летел с бешеной скоростью — фанаты писали слова поддержки, отправляли сердечки, умоляли не плакать. Но Чонгук уже не смотрел в телефон. Он смотрел куда-то в стену, и плечи его тряслись. — Простите… простите, что я такой. Я просто очень скучаю. По вам. По ним. По всему. Я не знаю, как быть дальше, когда всё, что ты любил, осталось в прошлом. Чимин вскочил с кресла так резко, что наушники слетели на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Он уже хватал куртку с вешалки, одновременно набирая номер Чонгука. Занято. Конечно, занято. Он же в эфире. — Чёрт, — выдохнул Чимин, натягивая кроссовки. — Чёрт, Гук, держись. Он позвонил снова — уже в личные сообщения, через другой мессенджер. Гудок. Ещё один. Ну же, ну же, возьми трубку… — Алло? — голос Чонгука был разбитым, пьяным, неверящим. — Гук, это я, — Чимин уже выбегал из квартиры, зажимая телефон плечом. — Ты где? Дома? Я еду. — Ч-чимин-хён? — в голосе Чонгука послышался детский, растерянный ужас. — Но… ты же работаешь… я не… не надо, я в порядке. — Ты не в порядке, — Чимин спускался по лестнице, потому что лифт казался слишком медленным. — Я видел эфир. Я сейчас буду. Просто жди. — Хён… — Чонгук всхлипнул в трубку. — Я не хотел… я не хотел, чтобы ты видел меня таким. — Дурак, — выдохнул Чимин, садясь в такси. — Ты всегда хотел, чтобы я видел тебя настоящим. И я хочу. Жди. Дорога заняла вечность. Каждая минута в пробке казалась часом. Чимин сжимал телефон в руке, перечитывая сообщения в чате — Тэхён написал Чонгуку что-то ободряющее, Намджун обещал позвонить утром, Юнги просто отправил эмодзи с объятиями. Но Чимин знал, что сейчас этого недостаточно. Нужно быть рядом. Физически. По-настоящему. Когда дверь квартиры Чонгука открылась, Чимин едва узнал его. Перед ним стоял не тот уверенный, сияющий макнэ, которого знал весь мир. Перед ним стоял мальчик — осунувшийся, с опухшими от слез глазами, в мятой футболке, которая когда-то принадлежала самому Чимину. Он сжимал дверной косяк так, будто боялся упасть. — Хён… — только и смог выдохнуть Чонгук. А потом Чимин шагнул вперед и обнял его. Крепко. Так крепко, как не обнимал уже много лет. Всей силой, всей тоской, всем, что копилось внутри эти месяцы разлуки. — Прости, — шептал Чимин в его плечо, чувствуя, как Чонгук дрожит в его руках. — Прости, что оставил тебя одного. Прости, что не звонил. Прости, Гук. Чонгук разрыдался в голос — громко, по-детски, утыкаясь мокрым лицом в шею Чимина и вцепляясь пальцами в его куртку так, будто боялся, что тот исчезнет. — Я думал… я думал, что ты тоже ушел. Что все ушли и больше никогда не вернутся, — сквозь слезы говорил Чонгук. — Я не знаю, как жить без вас. Я не умею. Я всю жизнь был частью чего-то большого, а теперь… теперь я просто один в этой пустой квартире, и я не знаю, зачем просыпаться по утрам. — Тише, тише, — Чимин гладил его по спине, чувствуя, как у самого щиплет в носу. — Мы здесь. Мы все здесь. Просто… просто сейчас такое время. Но мы не исчезли, Гук. Мы никуда не делись. Они так и стояли в прихожей, обнявшись, пока Чонгук не перестал трястись. Потом Чимин аккуратно завел его в гостиную, усадил на диван, убрал в сторону бутылку и накрыл пледом — тем самым, старым, из общежития, который Чонгук забрал с собой на память. — Я принесу воды, — сказал Чимин. — Не уходи, — Чонгук поймал его за руку. — Пожалуйста. Даже на кухню. Не уходи. Чимин посмотрел на него — на этого огромного, сильного, талантливого парня, который сейчас сжимал его пальцы с отчаянием ребенка, потерявшего родителей в толпе. — Хорошо, — Чимин сел рядом, на пол, положив голову на колено Чонгуку. — Я здесь. Я никуда не уйду. Чонгук шмыгнул носом и запустил руку в волосы Чимина, перебирая пряди — так же, как делал много лет назад, когда они засыпали в одной кровати после утомительных тренировок. — Помнишь, как мы жили в общежитии? — тихо спросил Чонгук. — Как ты прятал еду под кроватью, чтобы я ночью не голодал? Чимин усмехнулся сквозь подступающие слезы. — Помню. И как ты всё равно находил и съедал, а утром делал удивленное лицо. — Потому что ты вкусно прятал, — Чонгук слабо улыбнулся. — А помнишь, как Хосок-хён учил меня танцевать, а я всё время наступал тебе на ноги, и ты орал, но потом говорил, что я молодец? — Ты и правда был молодцом, — Чимин повернул голову, чтобы видеть лицо Чонгука. — Ты всегда был молодцом. И сейчас ты справляешься. Даже если тебе кажется, что нет. Чонгук покачал головой. — Я не справляюсь, хён. Я курю как паровоз. Выхожу в эфиры пьяным и плачу перед миллионами людей. Я не могу писать музыку, потому что в ней слишком много боли. Я просто… существую. — Это нормально, — Чимин сел, поворачиваясь к нему лицом. — Гук, посмотри на меня. Это нормально — чувствовать боль, когда теряешь то, что любил. Мы все это чувствуем. Просто мы по-разному это показываем. Юнги уходит в студию и молчит неделями. Намджун пишет философские посты. Тэхён заводит собак. А ты — ты плачешь. И это тоже нормально. — Но ты не плачешь, — возразил Чонгук. Чимин замолчал. А потом, сам не ожидая от себя, почувствовал, как горячая слеза скатывается по щеке. — Плачу, — тихо сказал он. — Просто не при тебе. Плачу, когда никто не видит. По ночам, в студии, под эти бесконечные биты, которые должны звучать весело, а внутри у меня пустота. Чонгук смотрел на него расширенными глазами. — Хён… — Я скучаю по вам всем так же сильно, как и ты, — Чимин вытер слезу тыльной стороной ладони. — Я скучаю по тому, как мы просыпались в одной комнате, как ты храпел, а Хосок пинал тебя ногой, чтобы заткнулся. Как Джин-хён готовил завтрак и заставлял всех есть, даже если мы не хотели. Как Тэхён подкрадывался и щипал меня за бока, пока я делал растяжку. Как Юнги-хён молча пододвигал мне чашку кофе, потому что знал, что я не выспался. Чимин говорил и говорил, и слезы текли уже непрерывно. — Я скучаю по Намджуну, который вечно таскал с собой книги и читал нам лекции в гримерке. По сцене. По свету. По тому моменту перед выходом, когда мы стояли кружком, держась за плечи, и дышали в унисон. Это было лучшее время в моей жизни, Гук. И я тоже не знаю, как жить дальше, когда его больше нет. Чонгук потянулся к нему и обнял — теперь уже Чимин оказался в кольце его рук, прижатый к широкой груди, чувствуя, как бьется сердце младшего. — Мы справимся, — прошептал Чонгук куда-то в макушку. — Мы должны справиться. Ради них. Ради Арми. Ради себя. Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Чимин. Они сидели так долго. Потом Чонгук всё же заставил себя встать и принес воды — себе и Чимину. Они пили молча, глядя друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. — Знаешь, — вдруг сказал Чонгук, глядя в стакан. — Я никогда тебе не говорил… но это время… оно самое тяжелое не только потому, что группа неактивна. Чимин поднял голову. — А почему? Чонгук помолчал, собираясь с мыслями. — Потому что я привык, что ты рядом. Всегда. Даже когда мы не разговаривали, я знал — ты в соседней комнате, ты существуешь где-то в параллельном пространстве, и я могу прийти к тебе в любое время, и ты примешь меня. А теперь… теперь у каждого свой дом. Своя жизнь. И я не могу просто прийти. Я должен звонить, договариваться, спрашивать «не занят ли ты». Это… это сводит с ума. Чимин слушал, и с каждым словом понимал, о чем именно говорит Чонгук. Потому что сам чувствовал то же самое. — Я не знаю, что мы такое, хён, — продолжил Чонгук, не поднимая глаз. — Мы не пара. Мы никогда не говорили об этом всерьез. Но ты — единственный человек, по которому я скучаю так, что физически больно. Единственный, кого мне не хватает, даже когда я вижу других. Это нормально? Чимин встал и пересек разделяющее их расстояние. Опустился на колени перед Чонгуком, взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. — Слушай меня, — твердо сказал он. — Я не знаю, что мы такое. Я не знаю, как это назвать. Но я знаю одно: ты — мой человек, Чон Чонгук. Ты был им с того самого дня, когда впервые вошел в наше общежитие, маленький, испуганный, с огромными глазами. И ты останешься им всегда. Не важно, есть у нас сцена или нет. Не важно, живем мы в одной комнате или в разных концах Сеула. Ты — мой. Чонгук смотрел на него, и в глазах его снова блестели слезы — но теперь это были другие слезы. — Я люблю тебя, Чимини, — выдохнул он. — Не как брата. Не как друга. Я люблю тебя так, что это пугает меня самого. — Я знаю, — Чимин улыбнулся сквозь слезы. — Я всегда знал. И я люблю тебя так же. Они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. А потом Чимин наклонился и поцеловал его — легко, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Чонгук ответил — сначала неуверенно, потом все отчаяннее, прижимая к себе, будто пытаясь компенсировать все эти годы молчания и разлуки. Когда они оторвались друг от друга, в комнате стало светлее. Или это просто глаза привыкли к темноте. — Останься, — попросил Чонгук. — Не на час. Не до утра. Останься со мной. Надолго. Чимин кивнул, касаясь лбом его лба. — Останусь. — И завтра не уйдешь рано? — Не уйду. — И послезавтра? — Гук, — Чимин усмехнулся. — Я никуда не уйду. Я закончу альбом позже. Сейчас ты важнее. Чонгук выдохнул с таким облегчением, будто с плеч свалилась гора. — Я так скучал по тебе, — прошептал он. — Я тоже, — ответил Чимин. — Но теперь я здесь. И мы всё наверстаем. Они переместились в спальню Чонгука, устроившись на его огромной кровати так же, как когда-то на узкой в общежитии — Чимин спиной к Чонгуку, а Чонгук, обнимая его со спины, уткнувшись носом в затылок. — Спой мне, — попросил Чонгук сонным голосом. — Как раньше. Когда я не мог уснуть перед дебютом. Чимин улыбнулся в темноту и тихо запел — старую корейскую колыбельную, которую когда-то пела ему мама. Голос его звучал мягко, убаюкивающе. Чонгук слушал, чувствуя, как напряжение последних месяцев уходит, растворяется в этом тепле, в этом голосе, в этом родном присутствии. — Мы встретимся с ними всеми, — прошептал Чимин между куплетами. — Соберемся все вместе. Будем дурачиться, как раньше. Хосок запрыгнет на тебя, Тэхён начнет щипать меня, Джин-хён будет громко смеяться, Юнги-хён ворчать, а Намджун-хён делать вид, что он главный. И мы снова будем счастливы. — Обещаешь? — спросил Чонгук. — Обещаю, — Чимин переплел их пальцы и прижал к своей груди. — А пока — просто будем рядом. Ты и я. Этого достаточно? Чонгук поцеловал его в плечо. — Этого более чем достаточно. За окном шумел дождь, но в спальне было тепло и сухо. Двое засыпали в обнимку, впервые за долгое время чувствуя себя дома. Не в том доме, который обозначен в документах, а в том, который всегда носили в сердце — друг в друге. И это было началом чего-то нового. Или продолжением того, что никогда не заканчивалось.