Вафля

В правом кармане штанов, знакомого всем бренда с тремя полосками, мозолистые пальцы задумчиво поглаживали рукоятку ножа. Железная бабочка верно служила хозяину с класса так пятого. Сколько лет, сколько зим прошло — а лезвие заточено до остроты всегда, хоть брейся. Не бывало ещё у Пятифана, чтобы он своим ножом не мог буханку хлеба разрезать или верёвку перетереть. Потому можно уверенно сказать: владелец очень уж бережёт свою игрушку. Пусть и используется она больше для веса, для авторитета. Ромка хитрый. Демонстрирует лезвие лишь для давления на собеседника — покрутит в пальцах, поиграет, и слова сами находятся. Ясное дело, что без жертв. По другому Пятифан бы сейчас за решёткой задницу отсиживал, а не шаркал в школу с полупустым рюкзаком, где только тетрадка по русскому да пара ручек на дне болтаются.            Звонок уже прозвенел. В школе он громкий — даже с улицы каждая собака, что с рынка идет, слышит и вздрагивает. Ноги Ромки нисколько не ускорились. Не то чтобы он вообще планировал идти на первый урок... Да что там! Пятифанов мечтал сейчас только смачно затянуться едким дымом, зажав сигарету между губ. Чтобы кумар вытеснил собой весь кислород из лёгких, затуманил голову и отпустил хоть на минуту эту непонятную тяжесть, что в последние дни поселилась где-то под рёбрами и ныла.       В раздевалку он залетел бодро, сбрасывая на ходу потёртую кожаную куртку на свободный крючок. Не успел и подумать, как мимо него, как стрекоза, пролетела женская фигурка росточком ему под подбородок — вильнула тёмными волосами, мелькнула бледным профилем. Пятифанов, узнав, тут же резко подался вперёд, обернувшись. — Эй! — сорвалось с губ раньше, чем он успел подумать, стоит ли окликать.      Конечно, Рома узнал её. По лёгкой душке цветочного аромата, тянувшегося шлейфом, как невидимая лента за ней, он уже понимал, кто здесь. Вот только владелица запаха не захотела общаться с Пятифановым. Сафронова, задрав курносый нос, торопливо убежала вперёд и скрылась за углом у лестницы за считанные секунды — только каблучки простучали по плитке и стихли.       Рома, нахмурив густые брови так, что между ними на переносице появилась глубокая складка, смотрел ей вслед. Челюсти сжались, и под кожей проступили контуры желваков — острые, злые.       «Какого хрена?» — стоял отсечённый и резкий вопрос в его голове, отбиваясь об черепную коробку. Его бесило, что Женя, вся такая из себя, даже не взглянула на него. Просто пронеслась мимо, будто он пустое место, будто и нет его вовсе в этом коридоре. А ещё сильнее бесило то, что он её окликнул. Сам. Первый. Рома хотел встретиться с ней взглядом, чтобы вновь оглядеть молочное личико с двумя тёмными омутами — теми самыми, которые потом мелькали перед ним, когда сознание проваливалось в сон.       Но сейчас он, выдохнув сквозь зубы, разжал пальцы, что всё ещё сжимали нож в кармане, заставил себя отвернуться и сделать шаг в противоположную сторону. Идти за ней — себя не уважать. Отрезал в мыслях и зашагал.                               * * *       Женя, плюхнувшись на деревянный стул, обшитый потёртой бордовой тканью, опасно покачнулась, грозясь упасть, но, ухватившись за край стола, удержалась. Главное, что печенье, зажатое в зубах, осталось целым — любимое, сдобное, с шоколадной капелькой сверху.       Потянувшись пальцами к кружке с чаем, она увидела учебник по физике, который небрежно швырнула утром из рюкзака прочь, — так и валялся на углу стола, обиженно раскрывшись на середине. Женя отпила тёплый чай, жуя печенье, а глаз с книги не спускала. Никогда её эти формулы не интересовали — все эти иксы, интегралы, ньютоны с их законами. Она на этом уроке просто пробка. Молчит и лишь кивает вслед за учителем, делая вид, что хоть что-то понимает. Хотелось отбросить мысль о школе, отвернувшись к окну, где серое небо мелькало за мокрым стеклом, но что-то влекло её к учебнику, как магнит.       Недолго Сафронова сопротивлялась хотению. Поставила с тихим стуком стакан на стол, отряхнула руки от крошек песочного теста и взяла книгу, оглаживая обложку. Пальцами скользнула по страницам, заставляя учебник превратиться в быстрый веер — ш-ш-ш-ш. И тут же, среди мелькающего текста и схем, показался сложенный тетрадный лист — уголок жёлтого, выбивающийся из белой бумаги. Женя дёрнулась, но не успела поймать момент. И сразу, в азарте — что же там? — схватилась за корешок и встряхнула учебник. Ещё раз. И ещё разок.       И наконец, на третий раз, лист вылетел и упал на пол, плавно спикировав под стол. Сафронова брезгливо отшвырнула учебник в сторону, не желая больше ничего иметь общего с физикой, нырнула рукой под стол, схватив листок. Чуть макушкой об край деревянный не влетела, но вовремя пригнулась. Как же ей было любопытно!       Не затягивая, Женя с шорохом развернула тёмный лист, сложенный не особо ровно, наспех. Ей в лицо глядел округлый, чуть наивный почерк. Буквы выведены синей ручкой — кое-где с нажимом, кое-где с кляксой. Почерк похож на детский, пятиклашечий — такие буковки с завитушками, старательные. Но что малыш забыл в учебнике десятого класса? Женя вчиталась в текст. Это было настоящее стихотворение! «В суровой жизни обретаясь столько лет, Не знаю точно я, любил ли или нет... Ведь если в юности я пламенно любил бы, Тогда не испытал бы столько горьких бед».       А чуть ниже строк указан автор: Мукагали Макатаев, «Моя любовь во мне».      Женя, прочитав, перевернула лист, оглядев его с другой стороны. Но кроме стихотворения больше ничего не было — ни подписи, ни даты, ни намёка на того, кто это переписывал. И как такое творение попало в учебник физики? Случаются же в жизни целые цепочки необъяснимых совпадений!         Сафронова, отпивая уже остывающий чай, задумалась, держа перед собой тетрадный лист в клетку. А ведь раньше этот лист был в тетради, которую кто-то вёл, выводил буквы, может, даже прятал от родителей. Что сподвигло создателя переписать этот стих и засунуть в учебник? Зачем? Случайно, как закладкой пользовался? Или нарочно оставил как послание? Помнит ли ещё этот человек, что писал это? Почему это попало в руки Сафроновой?        Ещё немного позволив себе пофантазировать, допивая чай, девушка аккуратно сложила лист и положила его на край стола — пусть пока полежит, может, ещё перечитает на досуге. А сама, достав учебник русского языка из портфеля, принялась за домашнее задание на завтра.       Пальто она отёрла, тройку не схватила, уроки, несмотря на паршивое утро, отсидела, а почему на душе всё равно горько так...