Вафля

Женский силуэт Женя выхватила из толпы сразу — как выдергивают нитку из ткани, когда она не на месте. Другие шли, согнувшись под рюкзаками, будто несли на горбах всю эту школу, эти коридоры, эти лица. Морозова — нет. Она плыла. Или парила над плиткой в разводах, едва касаясь её носками стоптанных туфель. Пританцовывала только под слышанную ею музыку, что не дано другим людям, не обладающим талантом и слухом. Волосы — чёрный водопад, траурный шлейф за спиной. И сегодня он казался гуще, чернее, тяжелее. Женя подумала: будто кто-то сверху накинул на неё эту тьму, и та приросла, срослась с кожей, с каждой волосяной луковицей.      К чему бы это? — Полина.      Та обернулась — и лицо её стало другим. Мягким, материнским, хотя какая мать? У неё никого нет. Только дед, который, кажется, сам уже наполовину не здесь. Женя открыла рот, чтобы спросить про Катьку, про того, кого Рома назвал маньяком, про хромоту, про всё, что не давало покоя с той минуты, как он шепнул это на ухо. — Совсем не завидую тебе, — перебила Полина. Голос глухой, будто из-под воды. — Сидеть с Пятифановым — это, наверное, последнее, чего хочется. А тут ещё и работа на двоих…      Она говорила, а сама смотрела сквозь Женю. В стену. В кого-то, кого здесь не было. — Не может же быть настолько плохо, — вырвалось у Сафроновой, и она тут же пожалела. Зачем? Зачем она его защищает? После всего? Да что с ней?      Полина не ответила. Только вздохнула — так, что плечи под тонкой кофтой дрогнули — и пошла вверх по лестнице. Женя за ней, цепляясь за перила, перебирая ногами, чтобы не отстать. Пятиклашки с визгом пронеслись мимо, едва не сбив. Женя на секунду отвлеклась — и чуть не влетела в Полину, которая застыла на площадке как вкопанная. — Будь аккуратнее, ладно? — сказала Морозова, и голос её вдруг стал чужим, низким, с хрипотцой. — У меня предчувствие плохое…      И ушла. Перешагивая через ступеньку, не оборачиваясь, растворилась на верхнем этаже. А Женя осталась стоять, вцепившись в перила, глядя на треснутую плитку, которую никто не собирался чинить.     Предчувствие. Она тесно знала это слово. Оно жило в ней целый месяц до переезда — тяжёлым комом внизу живота, который не проходил ни утром, ни ночью. А потом грянуло. И отрезало всё. Подруг, звонки, старую жизнь. Даже Лиля, с которой они косички друг другу заплетали, молчит. Не написала, не позвонила. Как будто Женя умерла. Или её никогда и не было. Или это все прошлое было похоронено.      Рома — вот кто теперь главная проблема. Она думала о нём, и перед глазами вставало: пятно на белой блузке, жирное, въевшееся, которое трёшь, трёшь, а оно только расползается. И все на него пялятся. Тычут пальцами. А он даже не извинился толком. Просто бросил колко слова в коридоре и ушёл.      В неё влетел пацан — лбом в живот, так что Женя едва не покатилась кубарем по ступенькам. А малыш даже не заметил. С гиканьем умчался за дружками, оставив её стоять с перекошенным рюкзаком и сбитым дыханием. Она поправила брюки — просто чтобы руки чем-то занять — и побрела наверх, туда, где скрылась Полина. К кабинету русского языка.      Пятифанов видел всё. Пацан летел, как пуля, а Рома вынырнул из ниоткуда, схватил за шкирку клетчатого пиджака, встряхнул, как нашкодившего щенка. Мальчишка замер, глаза — пять копеек, губы трясутся. Его дружки за спиной Пятифанова захихикали — и тут же сдулись, когда он зло зыркнул на них. — Если бежишь, смотри, куда прёшь, — рыкнул Рома, нависая над пацаном, как столб над пнём. — Простите! — выдохнул тот тонко, по-детски. — Ладно. Вали.      Отпустил. Пацанёнок, сунув руки в карманы пиджака, потопал вперёд, вжав в плечи нос. Рома проводил его взглядом — долгим, тяжелым, будто проверял, усвоил ли урок. Усвоил. Ещё как.                                * * *      Столовая гудела. Как улей перед роением. После четвёртого урока старшие классы набивались сюда, рассаживались за липкие столы, набрасывались на еду. Макароны с подливкой, серая масса в тарелках, но все ели, уминали за обе щеки, будто ничего вкуснее в жизни не пробовали. Женя сидела с куском белого хлеба и стаканом компота, давилась сухой мякотью и старалась не слушать, как сосед по столу чавкает. Лучше смотреть по сторонам. Вылавливать лица. Искать тех, кто тоже не вписывается.      Катя вошла первой. Как всегда. Будто сцена принадлежала ей, а остальные — статисты. Подруги за ней — хвост, свита, стайка. Как угодно. Женя смотрела на её походку. Теперь, когда Рома шепнул про хромоту, она видела иначе. Катя наступала на правую ногу с осторожностью, переносила вес на левую — и от этого бёдра ходили ходуном, будто она нарочно виляла. Не врал Пятифанов. Что-то здесь было.      Катя почувствовала взгляд. Подняла голову, перехватила Женины глаза — и улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой хотелось вытереть лицо. Двинулась прямо к ней, между столов, лавируя между стульями.      Женя поднялась. Быстро, резко, едва не запутавшись в рюкзаках, что небрежно валялись под ногами. Стакан с компотом поставила на стол приёмки — толстая тётка в фартуке, не глядя, слила остатки в ведро, даже не поморщилась. — Привет, Жень, — пропела Катя за спиной. Сладко, приторно, как сироп, в который подмешали яд. Её подруги захихикали.      Женя натянула рюкзак на плечо, шагнула к окну. Вздёрнула подбородок — пусть видят, что ей плевать. Её учили: не корми обидчика. Молчи, не смотри, уходи. Но Катю это только распаляло. Она двинулась следом, повысила голос, чтобы слышали все: — Ты, Женечка, не подумай лишнего. Я тебе для заботы ради кое-что скажу…      Столовая затихла. Ложки замерли у ртов, головы повернулись. Взгляды впились — в Женю, в Катю, ждали, облизывались. Будто фильм крутят. Только вместо попкорна — макароны.      Женя обернулась. Резко. Не выдержала. — Чего?      Катя любовалась. Ей нравилось, как перекашиваются красивые черты Сафроновой, как собираются в злые складки, как карие глаза темнеют. Она искала ту грань, когда лицо Жени станет некрасивым. Не находила. И это бесило.      По ночам Катя лежала, уткнувшись в подушку, и представляла. Как плеснёт морс на блузку — на ту, что мама Жени шила, аккуратно, с любовью. Как та отстирывает, трет, а пятно не сходит. Как Женя стоит перед ней на разбитых коленях, а она держит в кулаке её волосы — густые, блестящие, которые ни одна парикмахерша в этой дыре не стригла. И тянет. Тянет вверх, пока глаза не зажмурятся от боли. Сильно, что бы виски стянуло. А в другой руке — ножницы. Мамины, портновские, те, что лежат в прихожей на шкафу. Ими Лилия Павловна нитки отрезает от юбок — похудела сильно в последнее время. Приходилось в талии подшивать. Катя представляла, как лезвия смыкаются на Жениных волосах. Как они падают на землю. Как Женя смотрит — не на них, на неё, Катю. С ужасом. С ненавистью. С тем, что она наконец-то увидит.      Убить? Да. Чтобы не было больше этой спокойной улыбки, этих чистых рук, этой жизни, которой у Кати никогда не будет. — Вы… — Катя приподняла подбородок, растягивая слова. — С Ромой… — пауза, чтобы все успели представить. — Так мило щебетались сегодня. Мне аж неловко стало.      Она засмеялась. Звонко, театрально, прикрывая рот ладошкой. Подруги подхватили. — Ты, милая, не знаешь много. Перед тем как к Пятифанову лезть, узнала бы хоть что да как… — Катя накрутила прядь на палец, задумалась, будто невзначай. — Вот ты с Морозовой общаешься, да? Доверяешь ей, поди. А та, Жень, сволочь последняя. У неё с Ромой любовь. Не красиво влезать, правда?      Женя замерла. Слово «любовь» влетело в грудь, застряло где-то под рёбрами. Полина и Рома? Та самая Полина, которая только что говорила, что сидеть с ним — последнее дело? Или… Или она потому так сказала, что её к нему не посадили? Что его отдали Жене? Ревность?      Катя почувствовала, как дрогнуло лицо Сафроновой. Увидела эту тень — секундную, короткую, но настоящую. И впилась. — Ты же городская… Вы оттуда все такие наивные приезжаете, да? Ну ничего-ничего. Научишься жизнью, когда подруга тебе все патлы выдернет…      Её пальцы, всё ещё накручивающие волосы, дрожали. Мелко, часто. В глазах — что-то тёмное, липкое, что не спрятать за улыбкой. Она почти видела: Морозова вцепляется в Женину гриву, та визжит, слёзы текут по щекам, и все смотрят. Все видят, что Сафронова — просто девчонка. Такая же, как все. Которую можно унизить. Растоптать. Вышвырнуть обратно.      Женя не стала слушать дальше. Развернулась — и пошла. Перешагнула порог столовой, выдохнула — в коридоре воздух был холоднее, чище. Ровная спина, высоко поднятая голова, волосы махнули вслед — мол, мне плевать. И это была правда. Кате она не верила. Верить сплетнице? Но вопрос внутри засел — иглой, занозой, которую не вытащить, не получив ответ.      Она искала Полину. Обыскала первый этаж, второй, третий. Заглядывала в кабинеты, на лестничные пролёты, в пустые коридоры. Нигде. Когда прозвенел звонок, Женя зашла в класс последней, опустилась на своё место, всё ещё оглядываясь. — Морозова где? — спросила учительница, обводя класс глазами. — Отпросилась, — донеслось с задних рядов. — Домой ушла. Не знаем.      Больше никто ничего не добавил. А Катя, сидевшая на своём месте, чуть склонилась к тетради, и Женя заметила — только на секунду, только краем глаза — как уголок её губ дёрнулся вверх. Быстро, остро. И спрятался. Как лезвие в рукав.