Вафля

В школе стоял невидимый мрак. Он не спускался с потолка и не выползал из углов — он жил в шепотах, которые перекатывались по коридорам, как галька под волной. Люди шептались. Особенно компания из пяти девчушек, с перламутровым блеском на губах и в коротких юбках, которые на холоде надевали поверх капроновых колготок — потому что красиво же. А красота требует жертв! Они сбились в круг в раздевалке, у дальней стены, где вешалки давно сломаны и куртки висят на ржавых крючках, вбитых кое-как. Женя тогда стояла прямо за ними, вжавшись в подоконник, нервно кусая ноготок. Её глаза видели всё. От ужаса расширялись, и в этом расширении было что-то детское — как у куклы, у которой выпали глаза и остались только белые пустые дырки. Рома так её и не нашёл. — Слышали? Приехали, говорят, скорая вся в крови была. У Андрея голова как арбуз — треснула и течёт, — одна из девчонок, блондинка с чёлкой, начёсанной так, что волосы стояли дыбом, прижимала ладонь к губам, но голос её был громким, почти радостным. Будто она рассказывала не о побоях, а о новом фильме ужасов, который все ждали. — А Пятифан? — вторая, в вязаной кофте болотного цвета, поправила юбку, задравшуюся выше положенного. — Говорят, его дома закрыли. Мать, говорят, плакала, на коленях перед Андреевой матерью стояла. — Да что ты врёшь, — отмахнулась третья, но в её голосе не было уверенности. Было злое любопытство.      Женя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждое слово влетало в голову, как камешек в стекло — оставляло трещину. Она смотрела на свои руки. На пальцы, которые час назад перелистывали учебник биологии, где была картинка опорно-двигательной системы. Теперь ей казалось, что под кожей у неё самой всё сломано. Ребра стянуты туго, дышать нечем.      Она помнила уки Ромы — те самые, которые вчера крутили ручку и писали что-то в тетради, те самые, которые он засовывал в карманы штанов, когда она на него кричала. Теперь красные. С белыми костяшками, торчащими из разбитой кожи. И чужое лицо под ними — без черт, без глаз, без рта. Плоскость.                               * * *      Дома пахло супом и машинным маслом. Мама сидела за швейной машинкой — старой «Подольской», которая гудела так, что стены дрожали. Нога её нажимала на педаль, игла скакала вверх-вниз, прошивая край красной юбки, которую заказала соседка снизу — на свадьбу племянницы, в город ехать, надо хорошо выглядеть. Мама работала из дома уже второй год — после того, как закрыли ателье, где она шила по вечерам. Теперь вот так. Клиентов находила через знакомых, через объявления в газете «Вестник», которую приносили по четвергам. Работа была неблагодарная. Шить за копейки, переделывать по три раза, слушать жалобы на кривые строчки — хотя строчки были ровными, и вся улица знала: у Сафроновых мама — золотые руки. Но руки эти были в мозолях, а глаза краснели к ночи от напряжения.      Сегодня мама оторвалась от машинки раньше обычного — устала. Разогрела суп, нарезала хлеб, тонко, почти прозрачно, как всегда — привычка с тех пор, как они переехали и деньги стали считать на копейки. — Я сегодня в цех ходила, — произнесла мама, добавляя ложку сахара в чай. Колотый и жёлтый, который хранился в железной банке из-под конфет — на ней был нарисован мишка, и Женя помнила эту банку ещё с города. — Там такая женщина работает... Оксаной зовут. Она, вроде как, мама твоего одноклассника. Ничего не знаешь?      Женя смахнула фантазию с глаз — ту, где чужое лицо становится плоскостью, — пожала плечами, наливая куриный бульон в ложку. Суп был наваристый. Мама варила его с утра, на медленном огне, добавляя лавровый лист и перец горошком — единственные специи, которые они ещё могли себе позволить. Хлеб был чёрный, с хрустящей коркой, купленный в пекарне за углом, где тётя Зина пекла по ночам, потому что днём свет отключали. — Не знаю, — ровно ответила Женя, поднося ложку ко рту. — Не знакома я ни с чьими мамами. И не хочу.      Она надеялась, что мама отстанет. — В их дом из милиции приходили, — добавила женщина, откусывая булку вместе с колбасой. Колбасу она клала на язык, по совету кота из «Простоквашино» — помнишь, как тот говорил: «бутерброд вкуснее, если колбасу на язык положить»? Женя улыбнулась краем губ, но улыбка вышла кривой.      А вот теперь она замерла. Ложка застыла в воздухе. Мама одноклассника. Милиция. Оксана. Неужели она про Рому? — Ты ничего не знаешь? — мать увидела на лице дочери замешательство, и глаза её сузились. Те самые глаза, которые всегда видели правду. У неё был дар — или проклятие, — она чувствовала ложь за версту. Ещё в городе, когда Женя в пятом классе разбила мамину любимую вазу и свалила на кошку, мама посмотрела на неё, помолчала минуту, а потом сказала: «Кошка, говоришь? А почему тогда осколки на подоконнике, куда кошка не прыгает?». И Женя сдалась.      Сейчас она тоже чуть не сдалась. Но память подсказала: если скажешь правду — запретят. Запретят делать проект. А может, и переведут в другой класс. В параллель, где дети ещё хуже. Туда, где за одной партой сидят те, кто уже побывал в колонии, и те, кто только собирается. У них нет формы, нет учебников, и учителя приходят раз в неделю, потому что боятся.      Поэтому Сафронова сделала лицо спокойным и пожала плечами. — Не знаю, мам. Я в чужие дела не лезу, — произнесла она, поднося чашку ко рту и делая долгий глоток. Чай был слишком горячим, обжёг язык, но она не поморщилась.      Мама ещё некоторое время сверлила её взглядом. Потом вздохнула — тяжело, как вздыхают, когда понимают, что ребёнок вырос и научился врать. И отвернулась к своей тарелке. — Странно всё это, — сказала она тихо, как будто не Жене, а самой себе. — Оксана такая спокойная всегда. А тут... глаза красные. И муж у неё, говорят, сидел. За вещества. Или за избиение — не помню. В общем, свой человек в органах сказал, что сын пошёл в отца.      Женя не ответила. Положила ложку, отодвинула тарелку. В горле стоял ком — большой, колючий. «Сын пошёл в отца». Эти слова звучали как приговор. Не Роме. Ей. Потому что теперь она знала, с кем её посадили за одну парту. С чьей кровью на руках она должна делать журнал по биологии.                               * * *      Весь оставшийся день Сафронова сидела на иголках. Буквально — каждые пять минут она вставала, ходила по комнате, садилась обратно, брала книгу, откладывала книгу, смотрела в окно, отворачивалась от окна. Проект по биологии висел над ней, как топор. Нужно было делать за выходные, а Рома в школу не пришёл. Бяша просидел на уроках тихо, ни с кем не разговаривал, а когда к нему подошла девчонка из параллели спросить про драку, он послал её на три буквы так громко, что учительница высунулась из класса и пообещала вызвать родителей.      Женя могла бы попросить Наталью Владимировну поменять пару. Или вообще оставить одну. Сделать журнал самой — в конце концов, это же просто. Найти картинки, вырезать, наклеить, написать текст от руки. Но она не хотела. Не потому, что было лень. А потому, что бояться было стыдно.      Дедушка всегда говорил: «У страха глаза велики». Женя не знала, верит ли в это. Но знала, что если она сейчас сбежит от Ромы, то уже никогда не перестанет бежать. И следующая школа, и следующий город, и следующая жизнь — всё будет одним большим бегством.      Поэтому вечером, когда мама легла спать, Женя закрылась в своей комнате. Сняла трубку старого дискового телефона — жёлтого, с потрескавшимся корпусом, который папа притащил с работы, когда они переезжали. Телефон стоял на тумбочке у кровати, рядом с плюшевым зайцем, которого Женя отказывалась убирать, несмотря на свои пятнадцать лет.      Набрала номер Полины. Трубку сняли после второго гудка — Полина всегда была рядом с телефоном, потому что ждала звонка из больницы от деда. — Алло? — голос Морозовой был тихим, уставшим. — Поль, привет, это я, — Женя прижала трубку к уху так сильно, что ухо заболело. — Слушай... у тебя номер Ромы есть?      Молчание. Такое долгое, что Женя подумала — связь оборвалась. Или Полина бросила трубку. — Полин? — Есть, — наконец ответила та, и голос её стал напряжённым. — Зачем тебе? — Надо. По проекту, — Женя говорила шёпотом, чтобы мама не услышала через стенку. В их хрущёвке стены были тонкие как бумага — если не спать, можно было слышать, как сосед слева храпит, а соседка справа переключает каналы. — Жень, — Полина вздохнула, и этот вздох был тяжелее любого слова. — Ты знаешь, что он сделал? — Знаю. — И всё равно хочешь ему звонить? — Не всё равно, — Женя провела рукой по лицу, ощущая, как кожа горит. — Но проект висит. А я не хочу подходить к Наталье Владимировне и просить пересадить. Это будет... не правильно. — Глупостью это будет, — отрезала Полина, но голос её уже не был злым. Только усталым. — Ладно. Диктую, запиши.      Женя схватила ручку — шариковую, синюю, с погнутым колпачком — и перевернула тетрадь по химии на чистую страницу. На уголке, где кончилась клетка, она написала цифры, которые диктовала Полина.      3-15-87. — Поль, — окликнула Женя, когда подруга уже собиралась вешать трубку. — А у тебя... у тебя всё нормально?      Долгая пауза. Из трубки донёсся неразборчивый шёпот — дед звал Полину по имени, просил принести воды. — Всё нормально, — соврала Полина. — Пока. Ты звони, если что. Но аккуратнее с ним. Правда. — Правда? — переспросила Женя. — Правда, — ответила Полина, и в трубке щёлкнуло — она бросила.      Женя сидела на своей кровати и смотрела на лист тетради, на уголок, где был написан номер. 3-15-87. Цифры расплывались перед глазами — то ли от усталости, то ли от того, что в глазах стояли слёзы, которые она запретила себе лить.      В комнате было темно. Лампочка на потолке погасла ещё неделю назад — папа сказал, что купит новую, но всё забывал. Женя пользовалась настольной лампой, которая освещала только маленький круг стола: учебник по биологии, выцветшую тетрадь в клетку, ручку и телефон. Всё остальное тонуло в темноте. Плюшевый заяц на подушке казался серым пятном. Шкаф в углу — чёрной глыбой. На стене висел плакат с группой «Сплин», который висел в её комнате ещё в городе, когда всё было хорошо. Теперь скотч отклеился, и плакат висел криво, отбрасывая странную тень.       С улицы доносился собачий лай и далёкий гудок товарняка — поезд шёл через лес, и его гудок был похож на плач. Женя передёрнула плечами. Вспомнила, что под кроватью, в старой коробке из-под обуви, лежит фотоальбом с городскими фотографиями. Лиля на школьной линейке, они вдвоём на фоне кинотеатра «Россия», мама с папой на дне рождения — смеются, обнялись. Альбом она не открывала уже месяц — боялась, что если откроет, то разобьётся окончательно и не сможет собрать себя заново.      Она снова посмотрела на номер.      Три. Пятнадцать. Восемьдесят семь.       Телефон стоял на тумбочке почти оранжевый в свете лампы. Диск тяжёлый, крутится с хрустом. Женя протянула руку, но не дотронулась до трубки. Отдернула. Снова протянула. Снова отдернула.      «Что я ему скажу?» — подумала она. — «Привет, это Женя, ты избил человека до полусмерти, а мы с тобой должны сделать журнал по биологии. Давай встретимся?».      Звучало как бред.      Но она знала, что должна позвонить. Не ради проекта — ради себя. Потому что если она сейчас не наберёт этот номер, то завтра снова будет дрожать перед школой, снова вжиматься в стену, когда мимо проходит компания девчонок с перламутровыми губами. И снова будет представлять лицо Андрея — там, на кафеле туалета, в луже крови, без глаз, без черт, без имени.      Она набрала номер.      Трубку сняли после четвёртого гудка. На том конце было тихо — но не беззвучно, а какой-то тяжёлой, ватной тишиной, которая бывает, когда человек сидит в комнате один и смотрит в стену. — Алло? — голос Ромы был хриплым, чужим. Не таким, как на уроке. Словно он не разговаривал ни с кем дней пять.      Женя открыла рот и не смогла вымолвить ни слова.