Вафля

Рома и Женя торчали у доски, как два актёра на крохотной, но жутко давящей сцене. Тридцать пар глаз — тех, кого принято звать «одноклассниками», — уставились на них, будто прицелы. Любопытные, заранее веселящиеся, ждущие: кто спалится, кто струсит, кто сморозит чушь. В воздухе висела противная смесь мела, мокрой тряпки и пыли.      А заварил всё это Пятифанов. Наталья Владимировна, едва глянув на журнал — аккуратный, с наклеенными ромашками, с текстом, выведенным Жениной рукой, — тут же смекнула: не мог он помогать. Она знала Рому. Башка у парня варит, любой учитель подтвердит, но вот учиться ему было откровенно в лом. У доски он крутился, как уж, — нёс всякую околесицу, только бы не признаваться, что параграф даже не открывал. Потому и оценки — тройки, изредка четвёрки. Но чтоб он сам, по доброй воле, клеил, писал, оформлял? Не та порода. Вот и выдернула его рассказывать про ромашку. А Жене вручила раскрытый журнал, чтобы стояла рядышком, как экспонат, демонстрируя разворот классу.      Рома замялся, подбирая слова. Взгляд сполз вниз — на Женю, на её руки, на аккуратные буковки, что она вывела вчера, пока он сидел рядом и, если честно, пялился совсем не в инцеклопедию. Женя, не поворачивая головы, чуть двинула журнал в его сторону. Почти незаметно — и текст оказался прямо у него перед носом.      Наталья Владимировна вздохнула, сидя за своим столом. Даже замечания этой парочке не сделала. Кто её знает, понимает ли она, что Пятифанов вчера изучал родинки на лице Сафроновой, а не ботанику? Задание просто подвернулось удачным поводом. Вроде краденого билета в цирк.      Рома прокашлялся в кулак, дёрнул воротник, будто тот его душил, и выдал: — «Ромашка аптечная — однолетнее травянистое растение семейства астровых. Цветёт с мая по сентябрь, используется в народной медицине как противовоспалительное и антисептическое средство. Настой применяют для полосканий при ангине, а также внутрь при спазмах желудка».      Голос звучал ровно, но сразу чувствовалось — шпарит по бумажке. Женя замерла, как солдатик.      Наталья Владимировна подпёрла щёку ладонью, уперев локоть в стол, и развернулась к классу. Надоело ей любоваться на этих хитрецов. — Ну, там ещё гадать можно… — добавил Рома, уже не зная, что нести. Понеслось всё подряд. Не хотелось ему Женю подставлять. Она ж пыхтела над журналом. — «Любит — не любит», — ляпнул он.      По классу пробежали смешки. Первый, самый едкий, слетел с губ Смирновой — тоненький, как иголочка.      Наталья Владимировна, не отрывая щеки от ладони, обернулась к Роме. — Нагадал, значит, Рома? Любит? — спросила она, а сама уже глядела на Женю, что стояла за его плечом. Та застыла, уставившись куда-то перед собой. Глаза — огромные-огромные, как у лани, заслышавшей шаги в лесу. Нет её тут. Не на уроке. В облаках витает. — Я чё, девчонка, что ли, — негромко буркнул он, нахмурился, опустил голову, заскрёб затылок. — Жень, а ты? — Наталья Владимировна подалась вперёд, заглядывая Сафроновой в лицо.      Та вскинула взгляд — рассеянный, будто только что вынырнула из другого измерения. — А? — На ромашке, говорю, гадала? Любит или нет? — Так зима же, — растерянно выдохнула Женя, покосившись за окно. Она аж испугалась — пока летала в мыслях, ей показалось, что лето на дворе. Но за стеклом стоял серый февраль, снег бился в раму, и никаких ромашек в помине не было. — Какие ромашки…      Класс опять прыснул. На этот раз громче, веселее. Наталья Владимировна даже замечания не сделала. Только провела ладонями по лицу, стирая улыбку, которую не сумела удержать. — Садитесь, — махнула она, будто мух отгоняла.      Женя пошла первой. Положила журнал на край стола. Втайне надеялась, что учительница его сохранит — покажет кому-нибудь, как образец. Но в глубине души боялась: скомкает и выкинет в корзину, под огрызки и мятые бумажки. Жалко. Память же. Они с Ромой сидели на полу, клеили эти дурацкие ромашки, он держал её лицо в ладони… Нельзя, чтобы такое пропало. Наталья Владимировна, будто подслушав её мысли, бережно взяла работу, осмотрела со всех сторон, поправила отклеившийся уголок и аккуратно уложила в отдельную стопку — туда, где лежали лучшие образцы. — Ладно, — выдохнула учительница. Перевела тяжёлый взгляд на Рому, который уже стянул у Жени ластик — просто так, чтобы крутить в пальцах, — и теперь шептался с ней, пригнувшись так низко, что губами почти касался её уха. Сафронова пихнула его локтем в бок, заметив взгляд. Но поздно. Наталья Владимировна всё видела. И думала о том, что эти двое оказывают друг другу медвежью услугу. Он ей — защиту и плечо. Она ему — знания и терпение. Хорошо ли это? Бог весть. Но смотрела и не мешала. — Эх, Рома-Рома-ромашка, — протянула она, покачивая головой. — У тебя, напомни, что за четверть? — Четыре, — уверенно бросил Рома, поглаживая подушечкой пальца стёрку. Хозяйка стёрки сидела рядом и кусала губу, поглядывая на него. — Четыре будет, если отвечать хорошо будешь. Рома цокнул языком. Без неё знает. Думает, он не врубается? — Ладно, встань. Раз уж пришли, — учительница раскрыла журнал, пробежала пальцем по списку. — Расскажи-ка мне про фотосинтез.       Рома поднялся — тяжело, как медведь из берлоги, — одёрнул футболку. Покосился на Женю. Та, не глядя, шепнула: «Процесс образования органических веществ на свету». Он повторил, чуть громче, пряча глаза. Учительница кивнула, не подав виду. — А что нужно для фотосинтеза?      Женя прикрыла рот ладонью: «Свет, вода, углекислый газ». Сделала вид, что нос чешет. — Свет, вода и углекислый газ, — отчеканил Рома. — Где происходит? — В хлоропластах. — Молодец, — сказала Наталья Владимировна и улыбнулась — не ему, а себе, потому что прекрасно знала, откуда ветер дует. — Садись. Обязан теперь тебе этот оболтус, Жень.      Тут и звонок грянул — дребезжащий, надрывный, тот самый, по которому класс в едином порыве взорвался: грохот стульев, шорох курток, хруст пакетов. Женя и Рома выплыли в коридор в общей толпе, но держались рядом — не разрываясь, не теряя друг друга из виду. За дверями накрыла чужая суета: кто-то бежал в соседнее крыло, кто-то в столовую, откуда уже тянуло пережаренным луком и котлетами из серого хлеба. В углу у форточки девятиклассники ловили ветер, пряча сигареты в рукава.      Женя застёгивала портфель на ходу, придерживая локтем, чтоб учебники не высыпались. Рома шёл рядом, засунув руки в карманы штанов. — Почему сегодня Игорь не пришёл? — вдруг спросила Женя, убирая дневник с жирной пятёркой во внутренний карман рюкзака. Обоим высший балл отхватили. — Бяша? — переспросил Рома, будто имя друга забывать начал. Хотя не забывал. Просто в башке крутилось другое.      С Бяшей они с пелёнок, с тех времён, когда в голове только велик был да вкладыши от жвачек с тачками, которые всей улицей собирали. Он знал о друге всё. Но сказать Жене правду сейчас — нет, не мог. Не потому, что не доверял. А потому, что Бяша сам должен. Рассказать, как его мать, тётя Шура, с утра лыка не вязала и усадила его драить всю хату — полы, посуду, углы. Потому что вчера, после Роминого ухода, опять нажралась и устроила разнос. Похмелилась, так сказать, и злобу вылила на сына. В школу не пустила. Рома знал, что творится в том доме. Потому — промолчал. — Плохо ему, — только и бросил он, отводя глаза. — А ты чё, ждёшь его?      В голосе прорезалось что-то, чего он сам не ожидал. Невольно вспомнил, как Бяша к ней теплел, как шапку ей вернул, как прощения за него просил. Вспомнил, как тот смотрел на него и спросил: «А тебе она нравится?» — а сам не ответил, слинял. Ревность — глупая, злая — царапнула изнутри.      Женя лишь повела плечом, закидывая лямку рюкзака. — Нет, просто непривычно тебя без него видеть. — Типа без него я никто? — Типа друзья вы хорошие, Ром.      Пятифанов хмыкнул, догоняя её. — Бяша не кент — брат мой, — он говорил коротко, отрывисто, но Женя слушала, не перебивая. — Мы с ним с садика. Я за него дрался, он за меня. Вместе велик гоняли, в гараже пропадали. А летом на речку — до темноты, пока вся улица не ляжет. Он меня знает лучше, чем я сам. И я его.      Женя смотрела на его профиль — жёсткий, с острыми скулами, с родинкой возле уха, которую она вчера углядела, пока он клеил ромашку и не видел. И верила каждому слову. — Я бы тоже хотела с кем-нибудь так, — тихо сказала она, замедляя шаг. — Чтоб на всю жизнь. Здорово, наверное, знать, что и в шестьдесят у тебя есть друг. — Не дружила, что ли, ни с кем? — фыркнул Рома по-доброму. — Как вы с Бяшей — точно нет.      Он остановился. Развернулся к ней. В коридоре галдели, толкались. Какая-то мелочь пробежала мимо, кто-то задел Пятифана плечом — он даже не шелохнулся. Только смотрел на неё. Тот, кто толкнул, уже извинился, а он всё стоял. — Значит, будешь со мной общаться, — отрезал Пятифанов. Не спросил. Сказал как то, что уже решено без неё.      И прежде чем Женя успела рот открыть — улыбнуться, съязвить что-нибудь вроде «ну, посмотрим», — он ухватил её за лямку рюкзака и бесцеремонно, но осторожно, как провинившегося котёнка, втолкнул в раздевалку. Дверь хлопнула.