Проклятие города Дерри

Улочки Дерри были узкими, как артерии старого города, и Роберт вёл Элис по ним с лёгкостью человека, знающего каждый камень, каждую трещину в мостовой. Солнце скользило по фасадам домов, выделяя желтые прожилки в кирпичах, а тени вытягивались длинными и тонкими, будто руки, пытающиеся схватить прохожих. Воздух пах не только травой и речной прохладой — в нём витал лёгкий запах старой древесины и чего-то ещё, чего Элис не могла определить. Может, это был запах времени, застывшего в этих стенах. Она шла рядом с Робертом, ловя каждый его жест, каждую интонацию, будто боялась, что если хоть на миг отвлечётся, он растворится в воздухе, как мираж. Его голос был мягким, но в нём звучала такая уверенность, что Элис не могла не поддаться его чару. — Вот здесь, — сказал он, останавливаясь на небольшой площади, где в центре бился старый фонтан. Вода в нём не текла, а как будто танцевала, ловя солнечные лучи и рассыпая их на тысячи золотых брызг. — Это моё любимое место. Смотри, как свет играет на воде. Элис замерла. Её дыхание на секунду перехватило. Вода действительно сияла, как жидкое золото, а цветы вокруг фонтана, кажется, были высажены специально для этого момента — так идеально они обрамляли картину. В её голове уже рождался эскиз: Роберт в центре, его силуэт на фоне солнечных бликов, а вода фонтана как бы обтекает его, создавая иллюзию движения. — А что, если я нарисую тебя здесь? — предложила она, не отрывая взгляда от него. — Ты будешь как… как часть этого пейзажа. Как если бы ты всегда здесь был. Роберт улыбнулся, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое и таинственное, как пламя свечи в тёмной комнате. Это была не обычная улыбка — в ней таилось что-то древнее, что-то, что заставляло Элис чувствовать себя одновременно защищённой и уязвимой. — Я бы не прочь, — ответил он, и его голос звучал как бархат. — Но только если ты обещаешь, что это будет не последний мой портрет. Элис засмеялась, и её смех разнёсся по площади. Она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой, будто могла взлететь в любой момент. В её груди зарождалось что-то новое — не просто радость, а глубокое, трепетное ожидание, как будто она стояла на пороге чего-то важного. Они гуляли ещё долго, заходя в уютные кафе, где пили горячий чай с мёдом, и заглядывая в старые книжные лавки, где пахло бумагой, пылью и таинственностью. Роберт рассказывал истории о Дерри — о его тайнах, легендах и местах, которые знали только местные. Его голос был гипнотическим, и Элис слушала, затаив дыхание, как будто каждое слово могло раскрыть новую грань этого города — и его самого. — А знаешь, почему этот мост называют Мостом Поцелуев? — спросил он, когда они вернулись к старому мосту. Солнце уже клонилось к закату, и река под ними текла лениво, отражая небо, которое начинало розоветь. Элис покачала головой, удивляясь, как много она ещё не знала о этом городе. — Говорят, что если влюблённые поцелуются здесь на закате, их чувства будут вечными, — сказал Роберт, опершись о перила. Дерево под его рукой скрипнуло, как будто предупреждая о чём-то. — Но, конечно, это всего лишь легенда. Элис улыбнулась, но где-то глубоко в груди зародилось странное, почти неуловимое предчувствие — как лёгкий сквозняк, предвещающий грозу. Она не могла оторвать взгляда от Роберта, будто его тёмные, глубокие глаза были порталом в другой мир, где не существовало ни сомнений, ни страхов. В них таилась такая глубина, что одновременно манила и пугала, как бездонный колодец, в который хочется заглянуть, но страшно упасть. — Ты знаешь, — сказал он, и его голос стал ещё тише, почти шепотом, будто боясь спугнуть момент, — я давно хотел сделать это. Элис не успела даже вздохнуть. Роберт медленно наклонился, и его губы коснулись её — тёплые, нежные, но в этом поцелуе было что-то большее, чем просто прикосновение. Казалось, он не просто целовал её, а впитывал её сущность, как будто пытался запомнить каждый её вздох, каждое биение сердца. Элис закрыла глаза, и мир вокруг растворился, оставив только этот момент, который тянулся, как вечность. Когда они наконец оторвались друг от друга, Роберт улыбнулся, и в этой улыбке было нечто такое, от чего по спине Элис пробежала ледяная дрожь. Она хотела списать это на вечерний ветер, на прохладу реки, на своё разыгравшееся воображение, но что-то внутри подсказывало — это было не просто воображение. — Ты… — она начала, но голос дрогнул, и слова застряли в горле. От радости? От страха? Сама не знала. — Я что? — Роберт нежно провёл пальцем по её щеке. Его кожа была удивительно тёплой, почти горячей, как будто под ней пульсировало нечто живое, но не совсем человеческое. — Ты как будто знаешь меня всю жизнь, — прошептала Элис, и её собственный голос показался ей чужим. Улыбка Роберта стала шире, и в ней промелькнуло что-то такое, что заставило сердце Элис биться чаще — но не от волнения, а от смутного, почти животного предчувствия опасности. Но она не могла отвернуться. Не могла сопротивляться этому магнетизму, этой странной, гипнотической притягательности, которая заставляла её забыть обо всём на свете. — Может, так и есть, — ответил он, и его голос звучал как эхо из другого мира, как шёпот, доносящийся сквозь века. Они стояли на мосту, обнявшись, и Элис чувствовала, как этот день становится началом чего-то нового — чего-то, что она не могла объяснить, но что заставляло её сердце биться чаще, а дыхание сбиваться. Она не знала, что Роберт не тот, за кого себя выдавал. Не знала, что за маской обаятельного мужчины скрывается нечто древнее и ужасное, что уже давно следит за ней из тени, выжидая свой час. Но в этот момент это не имело значения. В этот момент существовали только она, Роберт и этот бесконечный, волшебный день, который, как ей казалось, никогда не закончится.

***

Я наблюдал за ней, пока она слушала мои истории о Дерри. Её глаза сияли,а губы слегка приоткрылись от удивления. Она верила каждому моему слову, как ребёнок, слушающий сказку на ночь. Но мои сказки не были добрыми. Они были пропитаны кровью и тенью, и она даже не подозревала об этом. Когда мы вернулись на мост, я опёрся о перила, чувствуя, как дерево скрипит под моей рукой, будто предупреждая её. Но она не слышала. Никто никогда не слышал предупреждений, пока не становилось слишком поздно. — Говорят, что если влюблённые поцелуются здесь на закате, их чувства будут вечными, — сказал я, глядя на её губы. Они были такими нежными, такими живыми. Я хотел вкусить их, как вкушаю всё, что мне нравится. Она улыбнулась, и моё сердце — если бы у меня было сердце — забилось бы быстрее. Но вместо крови в моих венах текла тьма, и вместо сердечного ритма я слышал только шепот голодных теней, которые ждали, когда я наконец насыщусь. — Ты знаешь, — мой голос стал тише, почти шепотом, — я давно хотел сделать это. И я наклонился. Её губы были тёплыми, мягкими, живыми. Я чувствовал, как её сердце бьётся так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она закрыла глаза, и я позволил себе насладиться этим моментом — её доверием, её невинностью, её страхом, который она ещё не осознавала. Я впитывал её, как губка впитывает воду. Её дыхание, её дрожь, её душу, которая трепетала у моих губ. Она не знала, что этот поцелуй — не начало, а прощание. Прощание с той жизнью, которую она знала. Прощание с безопасностью, с реальностью, с собой. Когда мы оторвались друг от друга, я улыбнулся. Моя улыбка всегда пугала людей, если они смотрели достаточно внимательно. Но она не смотрела. Она была ослеплена. — Ты как будто знаешь меня всю жизнь, — прошептала она. Я улыбнулся ещё шире, и мои зубы, острые и белые, блеснули в последних лучах заката. — Может, так и есть, — ответил я. И это была правда. Я знал её все жизни. Я знал её страхи, её мечты, её слабости. Я знал, как она будет кричать, когда finally поймёт, кто я на самом деле. И я с нетерпением ждал этого момента. Она обняла меня, и я обнял её в ответ, чувствуя, как её тело дрожит от волнения. Она думала, что это начало чего-то нового. Но на самом деле это был конец. Конец её старой жизни. Конец её наивности. И я наслаждался каждым мгновением. Потому что скоро она узнает правду. Скоро она увидит меня. Не Роберта Грея, а то, что скрывается под этой маской. И тогда начнётся настоящая игра.

***

Роберт проводил Элис до самого подъезда, и теперь они стояли под выцветшей вывеской старой кондитерской, где ещё витал слабый запах ванили и карамели, смешанный с сыростью осеннего вечера. Фонарь над входом мигал, отбрасывая дрожащие тени на облупившиеся стены, и Элис вдруг почувствовала, как её сердце забилось чаще — не от страха, а от чего-то нового, незнакомого, что пульсировало в груди. — Спасибо тебе за этот прекрасный день, — сказала она, улыбаясь так искренне, что сама удивилась своей смелости. Её пальцы нервно теребили край сумки, а щеки всё ещё горели от памяти о поцелуе на мосту. — Это тебе спасибо, — ответил Роберт, и его голос был таким тёплым, что Элис почувствовала, как по коже пробегает лёгкая дрожь. Он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в этой темноте, и это заставляло её сердце биться ещё сильнее. — Ну ладно, я, пожалуй, пойду, — сказала Элис, делая шаг назад, к двери подъезда. Она всё ещё чувствовала себя неловко — не от того поцелуя, а от неопределённости, от вопроса, который висел в воздухе: а что будет дальше? Но в то же время ей не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Роберт не выпустил её руку. Наоборот, его пальцы сжали её запястье крепче, будто боялся, что она растворится в ночи, если он её отпустит. — Ты мне очень нравишься, — произнёс он, и его голос дрогнул, как будто он сам удивлялся своим словам. Он замялся, подбирая слова, и Элис увидела, как в его глазах мелькнуло что-то — не уверенность, а что-то более хрупкое, почти человечное. — Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Элис улыбнулась, и её smile стал таким же тёплым, как и его голос. — Я согласна, — ответила она, чувствуя, как её щеки наливаются румянцем. — Ты мне тоже нравишься. И я… согласна встречаться с тобой. Роберт улыбнулся в ответ, и на его лице промелькнуло что-то такое, от чего у Элис перехватило дыхание. Он медленно наклонился и поцеловал её в щеку — лёгкий, почти невесомый поцелуй, который обжёг её кожу сильнее, чем солнце в полдень. — Тогда до завтра, — прошептал он, наконец выпуская её запястье. Элис кивнула, всё ещё ощущая тепло его губ на своей щеке. Она вошла в подъезд, но перед тем, как закрыть за собой дверь, оглянулась. Роберт всё ещё стоял там, под мигающим фонарём, и смотрел на неё. Его улыбка была такой же загадочной, как и весь этот день, и Элис вдруг поняла, что не может дождаться завтра. Но в глубине души, там, где она не хотела признаваться даже себе, что-то шептало: осторожно. Что-то шептало, что за этой улыбкой скрывается нечто большее. Но сейчас, в этот момент, она не хотела слушать этот голос. Сейчас она просто хотела наслаждаться тем, что наконец-то нашла того, кто заставлял её сердце биться чаще. Поднимаясь по лестнице, Элис уже почти дотронулась до ручки своей двери, когда услышала тихие, но настойчивые голоса сверху. Она замерла, прислушиваясь. Один из них принадлежал Дастину — её юному соседу, голос которого дрожал от волнения или, может быть, от страха. Он говорил быстро, сбивчиво, будто пытался убедить кого-то в чём-то невероятном. Элис замерла на лестничной площадке, прижавшись к холодной стене. Голос Дастина дрожал от волнения, слова вылетали из него с такой силой, будто он боялся, что его не услышат — или, что ещё хуже, не поверят. — Я видел его портрет в её блокноте! — мальчик почти кричал, его голос эхом отдавался в пустом подъезде. — Это был этот долбаный клоун! Тот самый! Элис почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Блокнот. Она вспомнила, как Дастин тогда листал её зарисовки, как его лицо побледнело, когда он увидел портрет. Пеннивайз. Имя само всплыло в её памяти, как пузырь из тёмной воды. — Но ты же говорил, что взрослые не могут его видеть, — возразила Сьюзи, её голос звучал разумно, но в нём сквозило сомнение. — Так? Дастин замялся, его дыхание стало частым и прерывистым. — Я так думал… — он понизил голос, будто боялся, что его услышат стены. — Не знаю, по крайней мере, то, что напугало меня тогда в спальне бабушки, она не увидела. Ещё и отругала за разбросанную мебель. Элис затаила дыхание. Она помнила тот день, когда рисовала клоуна в парке. Его улыбка, его глаза — пустые, как чёрные озёра. Она тогда не понимала, почему её тянет запечатлеть его, но теперь… теперь её кожа покрылась мурашками. — Но если она его рисовала, то точно видела его, — продолжал Дастин, его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — А если она с ним заодно… — Не думаю, — перебила его Сьюзи, её тон был твёрд, но в нём слышалось напряжение. — Если эта девушка его рисовала, это не значит, что она знает о нём. Она художник, а художникам свойственно рисовать всё необычное и странное. Элис облегчённо выдохнула. Логично. Она сама не раз рисовала то, что привлекало её внимание, не вникая в смысл. Но Дастин не успокоился. — Но мы должны выяснить, какое отношение она имеет к нему, — упрямо сказал он. — Может, ты и прав. Сьюзи вздохнула. — Ты же помнишь, что случилось с Адамом… — Не вспоминай! — Дастин резко оборвал её, его голос сорвался на крик, а затем смолк, будто кто-то зажал ему рот. Элис нахмурилась. Адам. Она не знала, кто это, но интонация Дастина говорила о чём-то ужасном. Её сердце сжалось. Речь шла о ней. О ней и о том странном клоуне, которого она нарисовала тогда, в парке, не понимая, почему её так привлёк этот образ. Внезапно послышались шаги, и голос миссис Эниш разнёсся по лестничной клетке: — Ну что вы тут шёпчетесь? — сказала бабушка Дастина, и её голос звучал уставшим, но твёрдым. — Заходите в квартиру. Дверь с шумом закрылась, оставив Элис наедине со своими мыслями. Она медленно поднялась по последним ступенькам и вошла в свою квартиру, сломленная не приятной усталостью, а тяжёлым предчувствием. Мысли о Роберте не отпускали её, но теперь к ним примешалось что-то ещё — тревога, холодный и липкий страх. Её взгляд упал на небольшой портрет клоуна, висевший в рамке в прихожей. Пеннивайз. Теперь, вспоминая разговор детей, она поняла: она обязательно выяснит у Дастина, кто этот клоун. И что он значит для Дерри.