И вдруг розы окрасились в красный

"Confidence in you, Is confidence in me?

Is confidence in a higher speed? In high speed"

— Coldplay, High Speed

(Уверенность в тебе — это уверенность во мне

Это уверенность на высокой скорости)

      Март принес в Хогвартс не только серые оттепели, но и то самое электричество, которое обычно скапливается в воздухе перед решающими битвами. С того памятного вечера в раздевалках прошло две недели, и замок словно наполнился новым гулом. Старые стены, привыкшие к меланхолии и теням прошлого, теперь вибрировали от нетерпеливого топота ног и криков болельщиков.       Для Гарри этот февраль стал временем абсолютной ясности. Апатия, душившая его с осени, окончательно испарилась, оставив после себя чистый, концентрированный азарт. Он больше не прятался в ночи от мира; он хотел, чтобы мир видел его — сильного, быстрого и, черт возьми, абсолютно живого.       Драко тоже изменился. В его походке вернулась та самая аристократичная хищность, но теперь она не была прикрытием для страха. Это была ртуть в движении. Он больше не опускал взгляд, проходя мимо гриффиндорского стола. Напротив, его мимолетные, острые как бритва ухмылки, адресованные Гарри, заставляли Рона давиться овсянкой, а Гермиону — понимающе улыбаться в свою чашку с чаем.       — Ты видел расписание? — Рон ткнул вилкой в сторону доски объявлений в Большом зале. — В субботу Гриффиндор — Пуффендуй. А в воскресенье... Малфой выводит своих против Когтеврана. Говорят, он тренирует их как проклятый. Я слышал, как Забини вчера жаловался, что у него ноги отваливаются.       Гарри проследил за взглядом друга. В другом конце зала Драко как раз что-то небрежно выговаривал своим загонщикам, и те слушали его, затаив дыхание. Малфой поймал взгляд Поттера, едва заметно приподнял бровь и одними губами произнес: «Готовься».       Внутри Гарри разлилось томительное, горячее предвкушение. Это была не просто подготовка к играм. Это был вызов. Они оба дорвались до неба, до скорости и до возможности снова соревноваться друг с другом, зная, что теперь их соперничество — это лишь самый изысканный вид прелюдии.       Хогвартс замер. Весь замок ждал этих выходных, чувствуя, что на поле выйдут не просто два ловца, а две стихии, которые наконец-то разрешили себе быть настоящими.       

Матч первый: Гриффиндор против Пуффендуя.

      Гарри взмыл в небо, чувствуя, как морозный ветер бьет в лицо, выметая из головы последние остатки липкого сна. «Молния-2», заказанная еще зимой, под ним вибрировала, словно живой зверь, требуя скорости. Он летал так, как не летал со времен Турнира Трех Волшебников — бесстрашно, на грани фола, закладывая виражи, от которых у трибун перехватывало дыхание.       Ловец Пуффендуя, крепкий парень, пытавшийся копировать плавный стиль покойного Диггори, то и дело терял Гарри из виду. Поттер не просто искал Снитч — он рисовался. Он знал, что Драко смотрит. Он чувствовал этот колючий, оценивающий взгляд на своей спине даже на высоте пятьдесяти футов.       Когда золотой мячик блеснул у самого основания пуффендуйских колец, Гарри сорвался в отвесное пике. Это было самоубийственно — земля неслась навстречу с бешеной скоростью, загонщики противника запустили в него бладжер, который свистнул в дюйме от уха, но Гарри даже не моргнул. Он выхватил Снитч в метре от травы, заставив свою метлу взвыть от резкого торможения, и вскинул кулак вверх.       Стадион взорвался. Но Гарри, тяжело дыша, первым делом повернул голову к слизеринскому сектору.       Драко сидел, небрежно закинув ногу на ногу. Он не кричал, не вскакивал. Он просто медленно, почти вызывающе, аплодировал, и на его лице читалась та самая знакомая ухмылка: «Эффектно, Поттер. Но никакой эстетики».       

Матч второй: Слизерин против Когтеврана.

      Воскресенье стало бенефисом Малфоя. Если Гарри был сокрушительным штормом, то Драко был хирургическим ланцетом. Он двигался в небе так, будто гравитация на него не распространялась. Его Слизерин играл жестко, дисциплинированно, а сам капитан парил над полем, словно надменный хищник.       Чжоу Чанг пыталась блокировать его, но Драко использовал «Ложный финт Вронского» с такой легкостью, что она едва не слетела с метлы, пытаясь угадать его траекторию. Снитч был пойман через пятнадцать минут. Драко просто протянул руку и сомкнул пальцы на крылатом мячике, даже не сбив дыхания.       Медленно снижаясь, он поравнялся с трибуной Гриффиндора и Гарри, наклонившегося к парапету, и, с ухмылкой победителя, бросил прямо на глазах у всего факультета:       — Смотри и учись, Поттер. Это называется «профессионализм». Тебе стоит почитать определение в словаре на досуге.       

***

      Вечер застал их в заброшенном кабинете истории магии. Воздух здесь всё еще пах старым пергаментом, но теперь в нем искрило электричество их общего триумфа.       — «Профессионализм»? Серьезно, Малфой? — Гарри первым нарушил тишину, со смехом толкая Драко в плечо. — Ты поймал Снитч только потому, что Чжоу засмотрелась на твои новые ботинки, а не на поле. Это было скучно. Никакого риска, никакой драмы. Чистое везение.       Драко резко развернулся, прижимая Гарри к массивной учительской кафедре. В его глазах плясали черти — голодные и дерзкие.       — Риск — это удел тех, кому не хватает мастерства, чтобы сделать всё чисто, Поттер, — выдохнул он прямо в губы Гарри, и холод его серебряного кольца ощутимо мазнул по скуле. — Ты летаешь как камикадзе. Весь твой стиль — это отчаянная попытка не разбиться о землю. Но признаю... смотреть на это почти так же утомительно, как и возбуждающе.       — Возбуждающе? — Гарри дерзко приподнял бровь, перехватывая Драко за талию и рывком притягивая ближе, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки всё еще колотится его разогнанное полетом сердце. — А я думал, ты ценишь только «безупречные линии». Кажется, твоя безупречность дает сбой каждый раз, когда я вхожу в пике.       — Моя безупречность в полном порядке, — прошептал Драко, кусая его за нижнюю губу — резко, до металлического привкуса. — Просто иногда мне нравится наблюдать, как ты расшибаешься в лепешку, пытаясь произвести на меня впечатление.       — И как? Впечатлил? — Гарри запустил пальцы в его идеальные светлые волосы, безжалостно их взлохматив.       — На тройку с плюсом, — Драко хищно ухмыльнулся, окончательно стирая расстояние между ними. — Но за выдержку я, пожалуй, накину тебе пару баллов. Если докажешь её прямо сейчас.       Драко не стал торопиться. Он отстранился на дюйм, давая Гарри возможность вдохнуть, но не выпуская его из кольца своих рук. В полумраке лаборантской, где единственная лампа отбрасывала длинные, дрожащие тени, лицо Драко казалось высеченным из бледного опала.       — Ну и? — Драко прислонился к двери, его грудь всё ещё тяжело вздымалась после быстрого шага по коридорам. — Где твое хваленое гриффиндорское безрассудство, Поттер? Или ты силен только тогда, когда на тебя смотрит весь Хогвартс?       Гарри не ответил словами. Он сократил расстояние одним рывком, хватая Драко за воротник рубашки и вжимая в дерево двери. Но Малфой не шелохнулся. Он лишь хищно прищурился, и в его взгляде вспыхнуло то самое право обладания, которое Гарри сам вернул ему в раздевалках.       — Сегодня, — прошептал Драко, перехватывая запястья Гарри и с пугающей силой прижимая их к двери над его головой, — правила устанавливаю я.       Гарри почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Это было оно. То самое «искажение», которое он желал всем своим существом. Он смотрел на Драко — на его острые скулы, на тонкие губы, изогнутые в торжествующей ухмылке, и чувствовал, как его собственная воля плавится, уступая место безоговорочному доверию.       Драко действовал резко, почти грубо, словно пытаясь вытравить из них обоих остатки меланхолии. Он повалил Гарри на старый диван, вытряхивая из него остатки “гордости”.       — Ты мой, Поттер, — выдохнул Драко, нависая сверху. — С потрохами. Со всеми твоими шрамами, твоим геройством и твоей дурацкой метлой.       Гарри выгнулся навстречу, его пальцы впились в плечи Драко, сминая дорогую ткань рубашки. Он отдавался этому моменту, своему капитану, этой яростной силе, которая теперь не пугала Драко, а делала его целостным. Когда Драко коснулся его ниже живота — властно, без тени сомнения, — Гарри издал надломленный звук, в котором было всё: и ноябрьские фантазии, и страх Мэнора, и бесконечное, жгучее «наконец-то».       В этой тесной лаборантской, на скрипучем диване, их тела сплелись в один сплошной узел из адреналина и нежности. Драко двигался с той самой безупречностью, которую он демонстрировал в небе, но теперь в его движениях было нечто первобытное. Гарри чувствовал холод серебряного кольца на своей коже и жар, исходивший от Драко, и это было лучше любого полета.       Это был их первый раз — неловкий, жаркий, пахнущий пачули и лесом. Гарри закидывал голову назад, его зрачки расширились, поглощая остатки света, а из груди вырывалось имя Драко — снова и снова, как молитва и как клятва.       Когда всё закончилось, они лежали в сплетении рук и ног, слушая, как в тишине медленно успокаиваются их сердца.       — На тройку с плюсом, говоришь? — хрипло прошептал Гарри, утыкаясь носом в шею Драко, прямо над бьющейся жилкой.       Драко тихо рассмеялся — искренне, без тени сарказма — и крепче прижал его к себе.       — Десять из десяти, Поттер. Но не вздумай зазнаваться. Завтра на тренировке я найду к чему придраться.       

***

      Утро ворвалось в спальню Гриффиндора не солнечным светом, а тяжелым, свинцовым туманом, который прилип к стеклам окон. Гарри лежал под балдахином, слушая мирное сопение Рона, и чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и сшили заново.       Вчерашний жар лаборантской всё ещё горел на его коже, но в голове начали роиться экзистенциальные мысли, острые и холодные, как осколки льда. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их. Эти руки вчера направляли «Молнию», а ночью — прижимали к себе Драко. Гарри вдруг с пугающей ясностью осознал: Хогвартс заканчивается. Стены, которые защищали их «искажение», скоро исчезнут.       Он думал об Академии Мракоборцев. Весь мир ждал, что Поттер наденет форму и продолжит охоту на темных магов. Но, глядя в серый потолок, Гарри впервые честно признался себе: он не хочет больше воевать. Он не хочет допросов, засад и министерских коридоров. Он хотел тишины. Он хотел завтраков, которые не пахнут порохом, и ночей, которые не прерываются патронусами. Но кем он будет без этой войны? Существует ли Гарри Поттер вне поля битвы?       В Большом зале атмосфера была гнетущей. Гарри едва притронулся к овсянке, выискивая глазами Драко. Малфой сидел неестественно прямо, его лицо было бледнее обычного, а перед ним лежал вскрытый конверт с тяжелой печатью Мэнора.       Когда их взгляды встретились, Гарри увидел не триумф победителя квиддича, а абсолютную, звенящую пустоту.       Они столкнулись в безлюдном переходе у башни астрономии через час. Драко молча протянул ему пергамент.       — «Изъят из родовых книг. Лишен права на имя и активы», — вслух прочитал Гарри, и его голос дрогнул. — Драко... Люциус всё-таки сделал это.       — Он не просто лишил меня денег, Гарри, — Драко горько усмехнулся, прислонившись к холодной стене. Его пальцы судорожно сжали край подоконника. — Он лишил меня фундамента. У меня нет дома. У меня нет будущего, которое мне обещали с колыбели. Я теперь — никто. Просто Драко. Без фамилии, без Мэнора, без гроша в кармане.       Гарри смотрел на него и чувствовал, как его собственные сомнения об Академии резонируют с этой потерей. Они оба стояли на руинах своего прошлого.       — Значит, мы с тобой в одной лодке, — тихо сказал Гарри, подходя ближе и накрывая ладонь Драко своей. — Ты потерял наследство, а я... я не уверен, что хочу идти в Мракоборцы. Я не хочу больше никого ловить, Драко. Я хочу просто... жить. С тобой.       Драко поднял на него взгляд, полный боли и слабой, почти безумной надежды.       — Ты готов променять свой героизм на жизнь с изгнанником? Ты понимаешь, что нас ждет, Поттер? У нас нет плана. У нас есть только пара месяцев и куча сданных впустую нервов.       Гарри привлек его к себе, утыкаясь носом в висок.       — У нас есть мы. И, кажется, это единственный фундамент, который невозможно взорвать письмом из Мэнора.