Скажи, что гордишься

      — Гордитесь ли вы мной, Матушка?             Мужчина перед ней чужд и незнаком. Мужчина, сидящий у её колен и выпрашивающий внимания так тихо и упрямо, словно это что-то естественное, но в то же время неправильное, почти аномальное явление перед ней.             Она не помнит Волан-де-Морта.             Абсолютно.             Ей неизвестен человек, что стремится подмять под себя магический мир. Ей неизвестен тот, кто гонится за бессмертием, как за последней истиной. Ей неизвестен мужчина, чьё имя боятся произносить даже его приближённые, словно одно только звучание может навлечь беду. Ей неизвестен маг, на чьих руках чужая кровь и чья тень вселяет воистину настоящий ужас.             Перед ней лишь волшебник — совершенно незнакомый.             Тот, кто касается её так осторожно и смотрит с немым ожиданием в пучине серых глаз, словно ищет там что-то, чего не смог найти нигде больше.             Его рука медленно скользит к подолу её платья, к коленям, и сжимает ткань — совсем не сильно, почти неуверенно, словно проверяя, а не призрак ли перед ним восседает.             Альвара долго и без капли стеснения разглядывает его лицо.             Знакомые черты остались теми же. Всё та же аристократическая бледность кожи — мертвенно-белой, почти фарфоровой. Когда Том был совсем юн, эта бледность казалась ей чем-то неправильным, словно ребёнок слишком рано узнал интерес Смерти к себе. Всё та же маленькая родинка у края уха, по которому она иногда позволяла себе щёлкать. Всё тот же излом чёрных, как ночь, волос, которые никогда не ложились так, как следовало бы.             Она помнит Тома совсем другим.             Худощавым мальчиком в поношенной приютской одежде, слишком тонкой для холодных английских ветров. Помнит скамью в церкви, где они встретились впервые — узкую, скрипучую, пропахшую старым деревом и воском.             Помнит, как эти же глаза — тогда чуть ярче, живее — смотрели на неё с осторожным любопытством.             Помнит вторую встречу.             И третью.             Помнит день, когда стояла на пороге приюта Вула, и директриса с натянутой, усталой улыбкой пыталась говорить мягко, почти заботливо, объясняя, что Реддл — мальчик необычный. Что такой юной особе, как Альвара, было бы куда разумнее пожить для себя. Что, быть может, другие дети — более тихие, более благодарные — подошли бы лучше, если её всё же интересует усыновление.             Помнит, как загорелись его глаза, когда она впервые показала, что умеет колдовать.             Тогда он сказал — серьёзно, почти торжественно, — что, видимо, судьба всегда притягивает особенных друг к другу.             Помнит их первый поход на Косую аллею.             Помнит вечера, когда он рассказывал — спокойно, почти деловито, — что животные подчиняются его воле. Что змей он понимает, словно они говорят с ним на одном языке. Что при желании он может сделать людям плохо. Тем, кто настроен к нему с недоброжеланием.             Тогда Альвара лишь фыркнула, лениво откинувшись на спинку излюбленного кресла перед камином, и сказала, что маглы и волшебники удивительно похожи. Что злость — вещь слишком простая, чтобы считать её силой. Что причинять кому-то вред — бессмысленно.             Том насупился.             Что-то пробормотал себе под нос, едва слышно.             Но спорить не стал.             Он почти никогда с ней не спорил.             Сейчас он всё ещё на коленях перед ней.             Высокий, холодный, страшный для целого мира, в дорогих чёрных одеяниях и с давящей магической силой.             Но в глазах — почти смехотворная преданность пса, что ищет человека, который будет его ждать.             Альвара медленно опускает взгляд на его руку, сжимающую ткань её платья, словно он держится за что-то единственное устойчивое в этом мире.             И вдруг понимает, что вопрос спустя ничтожные двадцать лет ничуть не изменился.             Только формулировка стала осторожнее и более гордой.             Когда-то, много лет назад, мальчик с такими же глазами стоял в дверях её комнаты и тихо просил:             — Скажите, что Вы меня любите.             Она тогда долго думала, прежде чем ответить.             И теперь думает так же долго.             Огонь в камине тихо потрескивает за его спиной, отбрасывая на его лицо рваные тени, которые делают его старше, чем он есть.             Перед ней сейчас мужчина, что давно достиг полового созревания. Об этом кричат и рост, и ладонь, что раньше была куда меньше её, и острые черты, словно у мраморной статуи.             — Отчего же вы молчите, Матушка? — ещё один вопрос сокрушает воздух.             Рука его тянется к её щеке, и это тоже до жути неправильно. Проводит по не постаревшей ни на год смуглой коже, а губы изломляются в кривой, горькой усмешке.             — Вы ничуть не изменились за эти девять лет, что мы не виделись. Признаться, даже в нашу последнюю встречу вы выглядели куда страшнее и грознее. Сейчас же вы кажетесь юнее меня, хотя я, как никто другой, знаю о всех прожитых вами веках. Но меня это ничуть не смущает.             Странно: она никак не может понять, что от неё хотят, а эмоции на чужом лице кажутся размытыми.             Может, Волан-де-Морт на неё обозлён? Обычно, когда люди злятся, их щёки начинают краснеть, носогубная складка складывается в оскал, взгляд становится острым и тяжёлым. Она видела это множество раз — у маглов, у волшебников, у тех, кто приходил в церковь просить прощения у собственного бога, и у тех, кто ругался на улицах, не стесняясь прохожих.             Нет. Точно нет. Ни одного из признаков злости не читается в его чертах.             Может ли тогда быть гордость? Но люди, уверенные в собственной исключительности, не говорят таким тихим тоном. Губы их не поджимаются в безэмоциональную нить, а подбородок и вовсе поднимается выше, пока плечи расправляются.             Левая ладонь его задерживается на секунду дольше на щеке, словно стараясь забрать тепло кожи себе. После скользит к шее, к округлённому плечу, минуя локоть, и останавливается на её пальцах. Он растирает их с благоговением, подносит к губам и целует костяшки, немигающим взглядом глядя на Альвару.             — Признаться, я ожидал, что вы поприветствуете собственного воспитаника более тепло. Но вы, как проснулись, всё молчите и молчите, — с особой горечью выдыхает Волан-де-Морт, прислоняя её руку к собственной щеке и оставляя ещё один сухой поцелуй на коже. — Неужели вы не скучали, матушка? Или вы опечалены чем-то? Ну же, скажите. Не молчите.             После того как Том окончил Хогвартс, он изъявил желание путешествовать по Европе.             Альвара знала ещё тогда, что мальчик начал меняться. Но думала, что у людей и вправду нормальны столь резкие перемены и что всё это временно. Может, согласись она поехать с ним, а не ожидать возвращения, всё было бы по-другому.             Лодыжку её бы не сковывало холодное серебро, что делало любые попытки сопротивляться заведомо бесполезными.             Она должна была злиться, попытаться выбраться, бежать или размышлять об убийстве. Но она сидит безэмоционально, глядя на личное чудовище, коим его называют.             Он бы не смотрел так, как детям не следует смотреть на собственных родителей.             Не стал бы… таким.             Не её это Том. Ох, не её. Возможно, было с самого начала плохой затеей брать человеческое дитя под крыло. Да и в целом — стараться понять мироустройство маглов, привязывая себя и его крепкой красной нитью, мучается же бедное дитя.             Альвы и люди совсем разные. Они никогда бы не поняли друг друга — начиная от размножения и заканчивая так называемыми чувствами.             Абсурд, который вогнал её в незавидное положение. Быть может, не беги она при первых слухах из Лондона о развязвязывающийся магический войне, стремясь покинуть Европу в целом, они бы смогли нормально поговорить.             Она бы попыталась его вразумить.             Но беда была в том, что у Альвары всегда было плохо с разговорами. Это привилегия людей, а альвы понимают друг друга без слов.             Влажный поцелуй отвлекает от мыслей.             Она смотрит на тёмной густой ободок ресниц, прикрывающих глазное яблоко и отдающих каким-то извращённым умиротворением.             Её кожу царапает сухая ладонь.             Он ведёт её руку к себе дальше, целует внутреннюю сторону ладони, ведёт поцелуи вверх, ближе к запястью, и кусает, заставляя её едва заметно вздрогнуть.             Волан-де-Морт позволяет томному вдоху сорваться и, глядя всё так же в глаза, заверяет:       — Я люблю вас, матушка. И поверьте — у меня хватит терпения дождаться от вас признания. Ведь я ждал четырнадцать лет, а у нас впереди целая вечность.