Император всеОктавианский

Громкий, надсадный кашель прорвал гнетущую тишину кабинета. Он был долгим, с хриплым надрывом — попыткой вырвать из горла застрявшую мокроту. — Люмьер... — выдохнул Киллиан глухо, почти шёпотом, вытирая рот тыльной стороной ладони. На коже размазались алые капли крови. — Да, ваше величество? — встревоженно отозвался Люмьер, сделав шаг к фигуре, сгорбившейся над письменным столом. Он едва не ринулся вперёд, но тут же остановился — Киллиан, не поднимая взгляда, вскинул ладонь. Этот жест был молчаливым приказом, и Люмьер повиновался без колебаний. — Если Октавия узнает, что император умирает, а его сын ещё не достиг возраста правления... — голос Киллиана звенел и срывался, надломленный частым кашлем. — Ты понимаешь, что начнётся? — Вполне, — коротко кивнул Люмьер. — Хаос. Митинги. Возможно, гражданская война. Киллиан с тяжёлым выдохом откинулся в кожаное кресло. Голова запрокинулась, веки медленно опустились. Лицо его частично скрывала тень. Холодный лунный свет из высокого окна подчёркивал болезненную бледность. Прекрасные черты — тонкие, будто вырезанные из мрамора — теперь казались осунувшимися. Белые волосы слиплись на висках от пота. Его губы дрожали, и Люмьер заметил, как император поджал нижнюю губу, но вовремя остановил себя, чтобы не начать её жевать — старая привычка, возвращающаяся вместе с тревогой. — Мы повторяем историю наших отцов... — прошептал Киллиан, закрыв лицо рукой. Уточнять не требовалось. Люмьер невольно напрягся. Повторить судьбу Маркуса Уолдина и Лукиана Модеста Бёрко? Потерять императора… потерять Киллиана? Нет. Он не мог позволить себе даже мысль об этом. Он не хотел снова оказаться тем, кто останется после, кто будет пытаться спасти разваливающееся государство на обломках правления. — Гедеон знает? — спросил он резко. — Знает что? — Киллиан медленно убрал руку с лица. Он понимал, о чём спрашивает Люмьер, но хотел оттянуть разговор. — Что ты умираешь. Киллиан выпрямился и посмотрел на Люмьера пристальнее. Тот стоял в чёрной форме Благородного Легиона — строгий китель без единой складки, длинный плащ почти касался пола. С тех пор как Киллиан сформировал «лучших из лучших», как говорил Уолдин, Люмьер носил эту форму как вторую кожу — и больше не расставался с ней. — Он не должен знать, — коротко сказал Киллиан. — Но он узнает. Рано или поздно, — твёрдо возразил Люмьер и, вопреки недавнему приказу, сделал шаг вперёд. Киллиан не остановил его, позволив подойти вплотную. Люмьер навис над ним, и их взгляды встретились. — Не хочу ощущать на себе его праведный гнев, — тихо проговорил Киллиан. Он не отстранился, не возмутился, не напомнил о манерах. Голос дрожал — не от страха, от боли. — Он будет в своём праве, — сухо заметил Люмьер. — Он убьёт меня быстрее, чем болезнь, — хмыкнул Киллиан. Уголки губ дрогнули в почти незаметной усмешке. — И всё же… вы так и не научились понимать друг друга, — с грустью произнёс Люмьер. Киллиан закатил глаза — устало, почти по-детски. Люмьер хмыкнул в ответ, сдержанно, но искренне. В этой короткой вспышке смеха сплелись боль, привязанность и горечь.