Самый предсказуемый шаг

С чего бы начать? У Виктора есть длинный перечень занятий, в которых ему либо за отсутствием интереса, либо ввиду наложенных здоровьем ограничений никогда не доведётся поучаствовать. К примеру, у него нет надежд заявиться на ежегодно устраиваемые Академией велосипедные гонки, сколь бы его ни восхищали эти соревнования, где транспортное средство каждый делает себе сам. С другой стороны, хорошо, что на статусных званых вечерах (которые после перехода под протекцию Хеймердингера приходится посещать куда чаще, чем хотелось бы), во множестве сопровождаемых балами, для него закрыты двери в танцевальный зал: всё равно там он мало на что способен, кроме как прятаться в углу, деликатно примостившись между декоративной вазой и подносом, где возвышается нелепая башенка закусок. А что касается романтических чувств и связанных с ними смущающих перспектив… Ну да, Виктор — самый настоящий мужчина, подверженный влиянию примитивных желаний нижней части тела, и всё же на него они воздействуют куда меньше, чем на большинство. Он амбивалентен, если можно так выразиться. Он всегда открыт новым возможностям, но искать их лично — увольте (в конце концов, у него есть другие приоритеты). Впрочем, амбивалентности недостаточно, чтобы уберечь его от нежелательных столкновений. Как раз наступил канун Нового года: праздник в честь гибели одного цикла и рождения другого; традиционное торжество, гремевшее по всей Рунтерре, от покрытых снежными шапками гор Фрейльорда до текучих песков Шуримы. Пилтовер иллюминировали на славу, на свежем снегу тут и там играли жёлтые и синие отблески. Общежития Академии трещали по швам от веселья: на многолюдной вечеринке нашлось вдоволь и еды, и выпивки, и смеха. Виктор завернул за угол и оказался лицом к лицу с какой-то девицей — он не смог бы припомнить её имя, даже если бы изначально знал. В одной руке она держала бокал шампанского, а другой — мгновенно вцепилась в его галстук, лишив шанса отреагировать. От неё разило вином, Виктор явственно почувствовал этот запах, когда она мокро и слюняво впилась в его губы со всей уверенностью пьянчужки. Виктор застыл. А что ещё ему оставалось делать? Когда она схватила его, он едва не потерял равновесие. Девица присосалась к его губам, словно это был кран пивной бочки, потом всё-таки отпустила — раздался оглушительный чмок, — взмахнула ресницами раз, другой… — Бля, — пробормотала она. — Надо же… я так… — в её груди в подражание источнику опьянения запузырились смешки, и хотя она хлопнула себя по губам освободившейся рукой, это мало чем помогло. Шампанское плясало в бокале, брызгая за край, девица фыркала, сопела и краснела, от усилий сдержать смех у неё даже слёзы на глаза наворачивались. — Я тебя за другого приняла. Прости. — Она проковыляла мимо, задев Виктора плечом. — Прости! Надо ли говорить, сколько стыда он тогда испытал? Правда, он и сам недоумевал, почему. Свидетелей было немного, а сам он не относился к романтическим натурам: никогда не придавал особого значения первому поцелую и иже с ним. И тем не менее, Виктор предпринял все усилия, чтобы это воспоминание в памяти не задержалось. Но довольно о нём. Теперь что касается Джейса Талиса. Тому, кто уже очень давно обрёк себя на одиночество научных исследований, гениальный, энергичный и искренний Джейс часто кажется мечтой, а не существом из плоти и крови. Виктор и предположить не смел, что в его мыслях так гармонично отзовутся чужие — не говоря уже про то, чтобы ему ему настолько подошёл характер другого человека. Изучению этого характера Виктор после первой встречи уделил необычайно много времени. К примеру, раньше Виктор думал, что Джейс просто по натуре своей стремится угождать каждому встречному, знакомому и незнакомцу; а теперь понятно, что тот действует в своих интересах. Его задача — завершить разговор с чувством взаимного удовлетворения и разойтись уже накоротке, обязательно с пользой для себя. Виктор узнаёт выработанную годами привычку, потому что и сам учился практичному светскому притворству — только, увы, такая лёгкость ему не даётся. Ещё в Джейсе безошибочно угадывается эгоизм, не поспоришь, но эту черту он применяет, чтобы достичь относительно бескорыстных целей, а тут они с Виктором очень даже схожи. Конечно же, Джейс не всегда преисполнен благоразумия: он на весь Пилтовер прославился своей безоглядной порывистостью. С родными и близкими людьми он тем более не считает нужным сдерживаться: говорит откровенно и каждым жестом выражает искреннюю привязанность. Как и любой гений, он склонен хандрить, но его хандру легко распознать и прогнать. По мнению Виктора, Джейс страдает объяснимой заносчивостью, которую его же ум и чуткость способны приструнить. Он пылок, но не чрезмерно; он прекрасно понимает, когда лучше уступить, а когда — настоять на своём; он обладает чувством юмора, отзывчив, верен… Если вкратце, то чем дальше, тем больше он нравится Виктору. Так что, когда история повторяется, Виктора это до крайности изумляет. Три изнурительных недели у них ушло, чтобы довести до совершенства ёмкость для хекскристалла, которая позволила бы передавать энергию без риска дестабилизации и срыва всего процесса. Они испытали восторг, сравнимый с восторгом их самого первого вечера вместе. Этот успех, как и все предыдущие, был результатом их общего труда и стал возможным лишь благодаря равному вкладу обеих сторон. Это не помешало Джейсу приписать все заслуги Виктору. — Получилось! Виктор, ты гений! Виктор собирался уже сказать, что идея принадлежала не ему одному, — как Джейс схватил его за плечи, развернул к себе лицом и поцеловал прямо в губы. И вновь Виктор застыл. Все вены и артерии, вплоть до мельчайших капилляров, сжались так, будто по ним пустили лёд. Джейс быстро осознал свою ошибку. Он отпрянул и так стремительно убрал руки с плеч Виктора, словно тот его обжёг. — Это… ну… — затараторил он. — Я не… Виктор, прости меня, я не знаю, о чём думал. То есть я вообще не думал. — Покраснев, он хлопнул ладонью по лицу и застонал. — Боги, я такой дурак… …более несправедливого заявления он сделать не мог. Впрочем, возразить ему Виктор сейчас был не в состоянии. Он оказался, несомненно, в таком же смятении, как и Джейс, но им обоим не пошло бы на пользу оставить этот нарыв подспудно зреть. Их партнёрские отношения только-только зародились, и, хоть радость от знакомства с родственной душой тепло и ярко трепетала внутри, прочности ей пока недоставало. Виктор сделал глубокий вдох и собрался с мыслями. — Всё в порядке, Джейс, — негромко произнёс он. — Я знаю, ты ничего такого не имел в виду. Джейс закрыл рот ладонью, пряча свои эмоции. — …Конечно, — раздалось невнятное бормотание. — Да. Разумеется. — Джейс смотрел куда угодно, только не на Виктора. — Кстати, мне пора… пора идти. Он вылетел из лаборатории с такой скоростью, какой Виктор ещё не видывал. Сказать, что Виктор смутился, было бы огромным преуменьшением. О нет — он сгорал от стыда. Дождавшись захода солнца, он добрёл домой и там просидел в душе вдвое дольше обычного. Все попытки на что-нибудь отвлечься оказались бесплодными. Как к этому относиться? К тому, что Джейс так импульсивно поцеловал его, опьянённый пусть не выпивкой, но триумфом? И что будет между ними завтрашним утром? Застрянут ли они на несколько дней, а то и недель, в этой неловкости — или у них получится вести себя как ни в чём ни бывало? Виктор никак не мог решить, что хуже (если эти исходы вообще поддавались хоть какому-то сравнению), и, когда мириады предположений исчерпали себя, провалился в беспокойный сон. Как обычно, он проснулся с первыми утренними лучами. Когда он вышел за дверь, там его уже поджидал Джейс. Вид у того был отчётливо растрёпанным: волосы торчком, сюртук застёгнут не на те пуговицы, мешки под глазами; обеими руками он сжимал не менее растрёпанный букет. — Виктор, прости меня… — Я же сказал, всё в порядке, — раздражённо прервал его Виктор. Джейс вёл себя слишком нарочито. Хуже того, всё это служило напоминанием, что Виктору лишь случайно дарили такие знаки внимания, что доставшиеся ему поцелуи были всё равно что незадачливые метеориты, сбитые с пути равнодушной луной и потому упавшие мимо цели. Видимо, всё-таки он предпочёл бы притвориться, будто ничего не произошло. — Ни к чему это всё. — Нет, — в тоне Джейса вдруг скользнула новая нотка — так он говорил, когда намеревался во что бы то ни стало добиться своего. — Очень даже к чему. Можно я закончу? Виктор прикусил щёку изнутри и удостоил Джейса скованным кивком. Он не хотел слышать продолжения, и его согласие в лучшем случае можно было счесть недовольным. Джейс резко втянул в себя воздух. — Прости, что вот так бросил тебя вчера. С моей стороны это было недостойно. И… — он глянул куда-то за спину Виктора в поисках подсказки, которой, естественно, там не оказалось. — И ещё прости за мою напористость. Но я жалею лишь об обстоятельствах, а не… Джейс наскрёб в себе смелости посмотреть Виктору в глаза. На его щеках играл румянец, идеально сочетающийся по цвету с розовым подбрюшьем редких облаков на рассветном небе. — Я пытаюсь сказать, — его голос дал петуха, — что хотел бы снова тебя поцеловать. Если ты не против. Предложение оказалось для Виктора полной неожиданностью. Ситуация приняла оборот диаметрально противоположный тому, что он полагал возможным, и он обомлел, охваченный недоверием. Можно даже сказать, окаменел. Всё зеркально отразилось: теперь уже ему стало тяжело смотреть Джейсу в лицо, и он принялся изучать торчавший между ними букет. Даже по самым невзыскательным стандартам выглядел тот неаккуратно, пусть и красочно: розовые рододендроны перемежались с оранжевыми бархатцами и красными гвоздиками; одиноким шаром высилась синяя гортензия; белые лилии пятнали сюртук жёлтой пыльцой. Среди цветов затесались чистец, укроп и как будто бы даже побег мяты. Некоторые стебли были обрезаны слишком высоко, некоторые слишком низко, некоторые успели переломиться в излишне крепкой хватке — а удерживала всё это вместе простая бечёвка. Заметив, на что отвлёкся Виктор, Джейс тоже перевёл взгляд на букет и поднял его повыше. — А, это? — Нервно сжатые губы дрогнули и сложились в кривоватой улыбке, обнажив острые кончики зубов. Радикальная смена темы разговора точно была намеренной — это позволило обоим собеседникам плавно уйти от неловкого вопроса и отступить на шаг назад, не нарываясь на прямой отказ. — Я надёргал их в теплице Кирамманов. Кейт тайком пустила меня через чёрный ход. Джейс не считался богатым человеком, однако у него было достаточно денег, чтобы позволить себе услуги любого цветочника в Пилтовере. И всё же… Впервые за долгое время — такое долгое, что и не упомнить — в животе Виктора зародились и затрепыхались бабочки, посылая в каждую клеточку тела, вплоть до кончиков пальцев, страх вперемешку с восторгом. Лицо заполыхало, грудь переполнило желанием приободрить приунывшего Джейса. Виктор повесил трость на предплечье и шатко шагнул вперёд; букет он принял обеими руками, затянув прикосновение дольше необходимого. Впрочем, судя по багровой краске, залившей шею Джейса, их обоих поразила чувственность жеста, поэтому его следовало признать именно что таким — необходимым. — Хорошо, Джейс, — произнёс Виктор так же негромко, как тогда, когда оправдывал его поступок. — Можешь снова поцеловать меня. Так он и сделал. И так между ними и повелось дальше. Вообще-то именно этим Джейс и занимается прямо сейчас. Он зажимает Виктора между собой и верстаком высотой по бёдра. Никто никуда не торопится: они целуются с открытыми ртами, без спешки подбирая наиболее приятное положение, но, помилуйте, никакого разврата; языки переглядываются через пороги своих обиталищ, однако формального знакомства пока так и не состоялось. От холодных стен и сводчатого потолка привыкшей к тишине лаборатории отражаются звуки, с которыми губы соприкасаются и размыкаются. Для лаборатории это уже обычное дело — вообще-то лаборатория остаётся единственным местом, где между Виктором и Джейсом возникает такого рода взаимодействие (ни один ещё не набрался смелости пригласить другого к себе домой). Смешивать работу с удовольствием как будто бы опрометчиво, но они не настолько гормонально неустойчивы, чтобы задвигать насущные задачи в дальний угол. Между кружащимися шестерёнками и беспорядочными перекусами естественным образом вписываются краткие перерывы, когда они поддаются своим желаниям. Такие моменты переполнены щекочуще-волнительным чувством, и ещё долго внутри что-то зудит — даже когда наступает черёд последующих пунктов в их всё более загруженных графиках. Сколько времени уже прошло с тех пор, как Джейс накинулся с поцелуями? Они редко увлекаются больше, чем на пять минут, максимум на десять. Из своего положения Виктору мало что видно, но он подмечает направление лучей, струящихся сквозь окна, и угол отбрасываемых предметами теней. Кажется, сейчас полдень или около того. Вероятно, Джейс тоже обращает внимание на летящее время. Он отстраняется; и несмотря на то, что это для них далеко уже не первый раз, его щёки, как всегда, исподволь розовеют. — С недавних пор ты начал мне отвечать, — говорит он. Виктор хмурится. — Я делал это с самого начала. Разве что за вычетом твоего исходного порыва. Джейс улыбается широко, но с лукавой хитринкой: ему нравятся такие дружеские подколки и перешучивания, не несущие за собой никаких последствий. Как и самому Виктору. — И всё же ты делал это несколько не так. — Хм. — Виктора нельзя назвать слабым противником, но ему достаёт ума не сражаться на тех аренах, которые ему малопривлекательны. — Признаюсь честно, прежде у меня не было нужды развивать этот навык, не то что доводить до совершенства. — У меня вообще-то тоже. Виктору с трудом в это верится, учитывая разницу в их способностях — впрочем, такому новичку, как он, не удалось бы и подмастерье от величайшего мастера отличить. — Со мной у тебя это был первый? — не унимается Джейс. — Первый что? — Первый поцелуй. — А… нет, — отвечает Виктор. По непонятной ему причине между бровями Джейса образуется глубокая расселина, и Виктор хватается за призрачный шанс как-то смягчить его реакцию: — К сожалению. Увы, расселина лишь растёт. Должно быть, на лице Виктора отражается, насколько ему неприятно это воспоминание. — Настолько плохо было? — Да, но я избавлю тебя от подробностей, — быстро отнекивается Виктор, призвав лицо к порядку. — Позволь мне себя пощадить. В большинстве случаев Джейс склонен к нему прислушиваться — но сейчас всё иначе. — Мне ты можешь рассказать. Можем даже обменяться позорными историями, у меня таких не занимать. — Я не сомневаюсь в твоей способности попадать в неловкие ситуации. — Виктор чуть сдвигается, увлекая следом за собой тяжёлую руку Джейса, до сих пор лежащую на его плече. — Но из нас двоих ты определённо куда лучший рассказчик. — И какое это имеет значение? — Свой личный смущающий опыт ты способен превратить в анекдот. Выставить его, как бы помягче выразиться, всем на потеху. И вот тебе уже не так стыдно. Расселина остаётся на месте. — Стыдно… это сильно сказано. — Ну, возможно, я чересчур остро реагирую там, где в этом нет никакой нужды. Джейс пытается подобраться к своей цели сбоку, как самый настоящий краб, но Виктор ловко уворачивается от его клешней. Вне зависимости от повода и аудитории у него нет никакого желания пересказывать обстоятельства своего первого поцелуя, более похожего на насилие, чем на акт любви. Виктор не вполне понимает настойчивое стремление Джейса развить поднятую тему; несмотря на то (или, может, именно ввиду того), что они ещё не дали своей связи чёткого определения, по мнению Виктора, предания о (несуществующей) романтической стороне его жизни не могут стать предметом сугубого интереса или же заботы Джейса. — Ты девственник? — выпаливает Джейс. Мнение оказывается ошибочным. С лица Виктора слетает всякий намёк на спокойствие, приятно гудевшее в теле тепло отступает. Как он уже отмечал ранее, среди близких друзей и родственников Джейс склонен отбрасывать пилтоверские правила приличия, и порой это кажется милым, а порой — неуместным. Виктор даже не знает, как классифицировать его нынешнее поведение: назойливое любопытство Джейса точно нельзя назвать милым, зато порозовевшие кончики ушей — очень даже. — Прости. — Джейс издаёт короткий сконфуженный смешок. — Вот тебе и неловкая ситуация. Я зашёл слишком далеко? — Пожалуй, что да. Джейс наконец убирает руку с его плеча и растирает свой затылок. — Прости. — Прощаю, — легко уступает Виктор. — И да. На твой предыдущий вопрос. — О! — выдыхает Джейс. — Полагаю, в этом нет ничего плохого? Вопрос риторический — скорее шуточный, чем испытующий. — Нет! Нет, ни в коем случае. Мне это неважно. — Тогда зачем спрашивал? Джейс переводит взгляд на потолок. Виктор перебарывает порыв интерпретировать этот жест по-своему: в нижнем городе принято считать, что если тот, кому задан вопрос, опускает глаза, значит, ответом будет ложь; если же поднимает — то и сам не знает ответа. — Мне просто хочется больше узнать о тебе. — Джейс пожимает плечами. Звучит убедительно. — Теперь ты доволен? — Как сказать. — На его лицо возвращается улыбка, только теперь она широкая, похожая на оскал голодного волка. — Можно задать ещё несколько вопросов? — М-м… — Джейсу нельзя отказать в добросердечии — и как же оно заразительно. — Полагаю, не сегодня. — Тогда да, я доволен. Но, возможно, попозже мне захочется от тебя чего-то ещё. Приятное тепло мигом возвращается. С Джейсом всегда так: между ними холод и жар чередуются легко и естественно, как вдох и выдох. — Посмотрим. — Виктора застаёт врасплох собственная улыбка. — Насколько я верен в своём предположении, что твоя девичья честь не столь надёжно охранялась? — Моя девичья… — И вновь Джейс издаёт неловкий смешок. — Уф, нет. Не столь надёжно. Но я… я всего дважды занимался этим. «Занимался этим». Виктора так и тянет закатить глаза, но не получается: Джейс очень внимательно наблюдает за ним. Такое малое число кажется неправдоподобным, аналогично заверениям Джейса в неумении целоваться. — Тебе двадцать четыре? — вспоминает Виктор. — В следующем месяце исполняется двадцать пять, — подсказывает Джейс. Ага, точно. Не забыть подобрать подарок на день рождения. — А что, ты считал, у меня будет больше опыта? — Именно так я и считал. С точки зрения Виктора, признаваться в таком невежливо, но, к счастью, в этом Джейс с ним не согласен. — Ты не первый, кто так думает. Но я не понимаю, что в этом удивительного. Третий пункт в списке того, во что тяжело верится. Конечно же, Виктор прекрасно осознаёт, что не стоит судить книгу по обложке, но закономерности зачастую невозможно игнорировать, а он видел, как студенты, коллеги и случайные прохожие, стоит Джейсу оказаться поблизости, пожирают его глазами. Как этого можно не замечать? Виктор вскидывает бровь и показательно (по крайней мере, так он себя убеждает) прикладывает руку к груди Джейса: проводит вдоль, чтобы обратить внимание на ширину плеч, прижимает, чтобы сделать акцент на твёрдых мышцах. — Напрашиваешься на комплименты? Теперь-то Джейс ухмыляется: — Только от тебя. Лишь твоё мнение мне важно. — Ага, напрашиваешься да ещё и льстишь. — Мне нравится, когда ты меня трогаешь. Почему же так приятно слышать столь безыскусное заявление? Виктор убирает руку, но опустить не успевает — Джейс перехватывает; однако силой своей он не пользуется, руки целомудренно смыкаются где-то на уровне боков, и при желании Виктор легко мог бы высвободиться. Джейс лениво потирает большим пальцем его костяшки. На миг между ними повисает звенящая тишина. — Если честно, я всё же не отношу себя к разряду опытных. — Голос Джейса становится ниже, как будто он, боясь, что его подслушают, раскрывает некий секрет. — Я понятия не имел, что делать, но девушки, с которыми я был… Они точно знали, чего хотели от меня. У Виктора дёргает в груди. Если признаваться в своём предубеждении о богатом сексуальном прошлом Джейса было невежливо, то напоминать Джейсу о том, что теперь-то с ним не девушка, значило бы перейти всякие границы. — Девушки — во множественном числе, — бормочет Виктор. И, если верить Джейсу, всего два раза: подсчёт получается несложным. — Ни одна не захотела продолжения? — Нет. Как только всё случалось, они теряли ко мне интерес. Вообще-то, почти сразу. Тут становится ясно, что Джейсу не то чтобы легко даются его признания. Он всё ещё улыбается, но улыбка теряет свой лоск, и обыкновенно пылкий взгляд затягивается пеленой робости. Напрямую сталкиваться со свидетельством своей нежеланности тяжело — вне зависимости от причины и от характера человека. Тревожный стук сердца подсказывает Виктору, что любовные неудачи больно задели Джейса, и он тут же преисполняется решимостью избавить своего партнёра от неуверенности. — Им же хуже, — негромко говорит он. Даже от такого бесхитростного утешения Джейс приободряется, но большая часть работы ещё впереди. Виктор наклоняет голову набок, одновременно приподнимая уголок губ. — И что же, они потеряли интерес до или после того, как ты показал свою коллекцию камней? Вопрос застаёт Джейса врасплох. Он вскидывает брови и вдруг разражается искренним грудным смехом; откидывает голову назад, обнажая горло, и это зрелище столь же восхитительно, сколь и сопровождающие его звуки. — Кристаллов, — поправляет Джейс. — И я показывал коллекцию только второй девушке — но ты попал в точку, кажется, в этом всё дело. Как ты догадался? В этом весь Джейс — поделиться своими интересами с тем, кто проявил интерес к нему самому. Виктор не может высказать этого вслух, ведь Джейс спрашивал не всерьёз. Да и Виктору сейчас немного не по себе: когда Джейс лишился предмета своих страстных увлечений, то сразу оказался на краю гибели, а тут его оттолкнули, стоило ему попытаться их продемонстрировать. — Так, предчувствие. А ты показывал ей хекс-кристалл? — Нет, боги упаси. Зато я помню, как разглагольствовал насчёт палласита. — Твой любимчик. — Нужно было остановиться на аметисте, — беззлобно сетует Джейс. «Миссия выполнена», — думает Виктор. — Но если, по-твоему, здесь мной был допущен промах, то со своей первой девушкой, которой достались магические фокусы, я вообще поступил бесчеловечно. В своё оправдание скажу, что это случилось почти десять лет назад, я был намного моложе. — М-м, ты упоминал это своё увлечение. Я оскорблён, что ты ещё не дал представления для меня. — Это порождает у Джейса ослепительно яркую улыбку, но на неё вовсе не больно смотреть, в отличие от солнца, так что и отворачиваться не нужно. — Какие фокусы у тебя были дежурными? Монетка из-за уха? — Кстати, да. Лучше всего мне давались трюки вроде исчезновения монеток. — А, в этом и заключалась твоя ошибка. — Почему это? — Любой уважающий себя волшебник способен добиться взаимности при помощи фокуса с левитацией игральной карты, — подтрунивает Виктор. — В нижнем городе это всем известно. — Запомню на будущее. — Голос Джейса выдаёт куда большую задумчивость, чем можно предположить по его радостному лицу. — Надо будет достать колоду карт. Для лаборатории. Виктор не может найтись с подходящим ответом; да и времени поразмыслить о нём не хватает — Джейс берёт его за подбородок, наклоняется и нежно целует родинку надо ртом. И вновь Виктор впадает в жалкий ступор. Его поражает возобновление их внерабочих развлечений (а это должно быть именно оно, раз Джейс уже присасывается к уголку губ). Они ещё никогда не выходили за отведённое на близость время — а по расчётам Виктора, пять минут уже давно прошли. — Сейчас около полудня, — смущённо указывает Виктор, когда его целуют в щёку. — Ты проголодался? — Немного, — шепчет Джейс и утыкается носом в нежную кожу прямо под ухом. — Тогда… — Виктору приходится собраться с мыслями, потому что Джейс сперва проводит по краю уха губами, а потом царапает зубами. Электрическим шоком прошибает вдоль по всей спине прямиком до бёдер. — Тогда пообедаем в столовой? Или, э-э… — Пока что предпочту остаться здесь. Кажется, миссия перевыполнена. — А-а… О. Этот недоответ, должно быть, звучит как согласие, потому что Джейс оставляет ухо в покое, чтобы посмотреть Виктору в глаза. Он так же раскраснелся, как наверняка и сам Виктор, но шанса задуматься ему давать не собирается — сразу целует. И если сначала в этом нет ничего необычного, то потом всё меняется: после первых стыдливых поползновений невидимый порог наконец рушится. Язык Джейса проходится по нижней губе Виктора, отдёргивается, тычется в ряд зубов и всё-таки врывается внутрь, чтобы напористо сплестись со своим собратом. Это длится доли секунд, но Виктора, который никогда не ведал такой ласки, произошедшее захватывает куда как дольше; у него подкашиваются ноги. И после того, как Джейс отстраняется, губы продолжает покалывать. — Ты не против? — Румянец Джейса и не думает спадать, краска на лице лишь подчёркивает выражение твёрдой решимости. — Н-нет, — выдыхает Виктор и тут же жалеет, что невозможно заставить себя не слышать собственного голоса. Вдруг все мысли об обеде, о работе, об утекающих часах отходят на второй, на третий план, совсем вылетают из головы одновременно с воздухом из лёгких, потому что Джейс снова набрасывается на него. Из них двоих Джейс более осторожен, и, пока у него нет окончательной уверенности, он не готов действовать очертя голову; только когда он убеждается в своей правоте, то может померяться смелостью с Виктором. Последние несколько месяцев прошли как раз под знаком осторожности, но теперь Джейсу дарована давно желанная уверенность, и он жаждет променять свою неизменную терпеливость с Виктором на активные действия. И активности им не занимать: когда почтительное уважение к Виктору сталкивается с голодной страстью к нему же, то всё разом меняется — резко и бурно. Сперва Джейс по обыкновению аккуратен, но чем дальше, тем более ненасытным он становится; Виктор тщетно пытается поспеть за ним, и оттого поцелуй становится неряшливым. Теперь-то заявления Джейса об отсутствии опыта кажутся куда более правдоподобными. Они неудобно сталкиваются зубами, что с физической точки зрения не несёт никакого удовольствия — зато с чувственной красноречиво свидетельствует о желании Джейса, и уже от одного этого у Виктора кружится голова. Джейс крепко держит его за талию. Виктор теряется за отсутствием собственного опыта: он не может решить, реагировать на обхождение Джейса бабочками в животе или же приливом крови к паху. Чтобы устоять на ногах, он хватается обеими руками за плечи Джейса. Должно быть, Джейсу это очень нравится. Он ещё глубже забирается в личное пространство Виктора (теперь край верстака болезненно давит чуть пониже спины) и с непристойным чмоканием отрывается от его губ; осыпав мелкими поцелуями край челюсти, Джейс стремительно расправляется с воротником Виктора, чтобы дать себе доступ к шее, и впивается в кожу рядом со злополучной родинкой. И это тоже новое ощущение. Виктору ничего не остаётся, кроме как, выдохнув, задрать подбородок повыше, прижать Джейса к себе и царапнуть коротко остриженными ногтями по его затылку под ёжиком волос. Стонов такого тембра Виктор никогда ещё от Джейса не слышал. Тот замирает, одними губами обозначает «Виктор» — и присасывается обратно к шее. Виктор снова выдыхает — у него просто не получается сдерживаться — и теперь уже точно уверяется, что тело пронизывает возбуждением. И это не то чтобы поражает, но вызывает некую опаску, особенно когда он добавляет в уравнение парочку небрежных касаний (например, трогает Джейса за ухо), на что Джейс сильнее стискивает его талию, подаётся бёдрами вперёд… — О… Ошибиться невозможно: Джейс заведён. Возбуждён. Распалён. Как там это ещё называется. Виктор вздрагивает, хотя вроде бы не с чего: это совершенно предсказуемый исход стараний Джейса, которые набирают всё больше и больше чувственности. Но нельзя недооценивать шок, с каким впервые в жизни ощущаешь явное желание другого человека. И тогда Джейс, — внимательный, заботливый Джейс — отодвигается, чтобы прохладный воздух лаборатории разделил их тела, как своеобразный полог непорочности. Впрочем, Виктора при этом Джейс не отпускает. — Прости, — в …дцатый раз за сегодня говорит Джейс и делает судорожный вдох. — Да мне не за что, — произносит… точнее, хрипит Виктор. Лицо горячее и какое-то тяжёлое. — Я не должен был отдёргиваться. — Ну что ты, я всё понимаю. Я увлёкся. Чтобы куда-то деть руки, Виктор начинает бесцельно теребить лацканы на жилете Джейса. Отличный приём для отвлечения внимания. — Я же сказал, что не против, — слабо отзывается он. Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно. Виктор как будто снова превратился в подростка; ах, если бы причина оказалась именно в этом, то его жалкое поведение во многом оправдывалось бы. Джейс наверняка чувствует себя похоже, потому что ему тяжело смотреть Виктору в лицо — и у него есть на это все основания. Они оба опускают взгляд: сперва на руки Виктора, которые перебирают накрахмаленную форменную ткань, потом ещё ниже. У Джейса брюки топорщатся внушительным бугром, и этот бугор направлен прямиком в ровную плоскость паха у Виктора. Джейс фыркает. — Видимо, подействовало на меня одного, да? — Я просто перенервничал, Джейс. У Виктора и впрямь внутренности такой переполох устроили, такими тугими узлами перекрутились, что кровь по пережатым сосудам могла просто не дойти вниз. Ему это предположение казалось вполне разумным, хоть и бездоказательным. — Ну конечно. Но мне всё равно стыдно. Я по-прежнему веду себя как идиот. — Не соглашусь. У всех нас иногда случаются несвоевременные эрекции. Верьте или не верьте, но это ложь. Уникальная телесная химия избавила Виктора хотя бы от такого рода унижений. — Несвоевременные… я ведь не с докладом перед тобой выступаю, Виктор. — Э-э… ты прав. Тут… ты прав. Воцаряется тишина. Тишина неуютная, которая для них стала редкостью — да и в самом начале возникала лишь тогда, когда шутка не встречала понимания или когда они сталкивались лбами (и то не слишком упрямо). У Виктора заканчиваются края жилета, которыми он мог бы обоснованно занять руки. — В общем, я, ну, — вымучивает из себя Джейс и уже окончательно отстраняется от Виктора, даже ладони убирает, — пойду я… проветрюсь. Совершенно машинально Виктор хватает его за запястье. — Не надо. Что? — Что? Вытаращивший глаза Джейс — само воплощение изумления. Боги. А впрямь — и что? К счастью, Виктору требуется мало времени на рефлексию. Джейс, как и все люди, объединяет в себе два начала, где одно включает в себя разум, характер, привязанности и обиды, а второе — тело, врождённые склонности, порывы и желания. Виктора влечёт и то, и другое, но со своей тягой к плотскому началу у него было сравнительно мало возможностей примириться; в конце концов, изначально Виктор запал на научное рвение Джейса. Но теперь, когда прямо напротив стоит разрумянившийся Джейс, с блестящими и покрасневшими от поцелуев губами, с этой лёгкой неопрятностью облика, порождённой здоровым либидо, — у Виктора в памяти мигом всплывают все разы, когда он хотя бы мимолётно обращал внимание на его внешность. Чувство считывается безошибочно: говоря простым языком, Виктор не хочет, чтобы Джейс уходил. — Тебе не надо уходить, вот и всё, — как-то умудряется сказать Виктор, хотя лёгкие, по ощущениям, ссыхаются в труху. — Ты хочешь, чтобы я остался? Виктор сглатывает и пытается наскрести хоть немного прежней уверенности. — Если что, я могу и в третий раз повторить. Джейс тоже сглатывает. — И для чего же? Тут есть над чем подумать. К несчастью, желание остаться рядом с Джейсом не сопровождается интересом к чему-то конкретному. — Не знаю, — смущается Виктор. — А что ты обычно в таких случаях делаешь? — Я… — Джейс делает паузу и хмурится, — дрочу? Судя по неуверенному тону и подозрительному наклону головы, ему показалось, что вопрос с подвохом. — …Точно. Никакого подвоха не было — это самый невинный в своей простоте вопрос, который Виктор задавал за последние пятнадцать лет. Виктору хочется провалиться сквозь землю — жаль, это физически невозможно. Джейс, напротив, как будто потихоньку скидывает с себя их общее смущение. Наверняка для человека, к которому прежде многие приставали с целью получения сексуального удовольствия, оказаться в роли приставалы — это бодрящий новый опыт. Джейс с честью с ним справляется. Сквозь тончайшие черты его лица, как сквозь сито, просеиваются остатки сомнений, а на их месте остаётся новорожденная похоть. Джейс облизывает губы. — То есть ты остановил меня, не определившись, чем мы… Чем мы будем, понимаешь… На тот момент Виктор ничего не понимал, но у него уже нашлось три секунды подумать, и ему пришло на ум несколько альтернатив. Джейс может сам достичь разрядки или же попросить Виктора приложить к делу свои руки — оба варианта буквально напрашиваются. Для них обоих сейчас фелляция — чересчур смелое предложение, а что-то сверх этого и вовсе невообразимо. Впрочем, вряд ли Виктору стоит озвучивать свои сухие рассуждения. — Ну, да. Давай я предоставлю право решать тебе. — Что? Почему это мне? — Так ведь это твоя эрекция. — Пожалуй, это будет справедливее всего. Несмотря на девственность, Виктор не назвал бы себя абсолютно невинным, и пусть они с Джейсом умудрились сохранить впечатляющее целомудрие, их обоих нельзя причислить к ханжам, которые бы навеки оставили всё как есть. — И я доверяю твоему благоразумию. Кажется, у него хорошо получается излучать уверенность (от которой он далёк как никогда), потому что Джейс снова вторгается в его личное пространство; и с какой же лёгкостью Виктор его туда пускает. Тёплая и тяжёлая ладонь сжимает его плечо; вторая тем временем ложится на бедро, большой палец начинает кружить у косточки — и один такой круг укладывается ровнёхонько между двумя ударами сердца. Джейс кидает взгляд из-под бровей и прикусывает нижнюю губу. — Ты очень давишь, — жалуется он. Он снова осторожно подаётся бёдрами вперёд и на пробу прижимается чуть поникшим членом к чувствительному местечку под пупком Виктора. Джейс так и замирает, изредка посматривая вниз, как будто там находится поисковая лоза или, может, вторая голова, которая должна подсказать наиболее благоприятный способ взаимного удовлетворения. Какие бы сигналы оттуда ни исходили, на вкус Виктора, скорость их передачи оставляет желать лучшего. — Так ведь это как раз то, что тебе сейчас требуется, — медленно проговаривает он, — давление. Джейс издаёт странный звук — что-то между вздохом и смешком. За лаковой поволокой в его глазах бродят мысли. Ему хватает самоконтроля, чтобы держать похоть в узде, но после того, как Виктор оставил право выбора за ним, похоже, ему приходится бороться с порывом цапнуть всю руку вместо протянутого навстречу пальца. Его зрачки кажутся тёмными скважинами посреди переменчивых радужек, вдоль скул всеми оттенками алого переливается румянец. На его лице юношеские черты ещё не вполне уступили место мужественным — и он совершенно неотразим. «Ему бы я позволил сделать со мной что угодно», — думает Виктор, которого это зрелище окончательно ошеломляет. — Ага, — в пылу страсти Джейс теряет всё красноречие. Без какого-либо предупреждения и без особой помпы он целует Виктора — не слишком рьяно, но и не слишком нежно, зато крайне целеустремлённо, словно обозначая, что обе его одуревшие от притока крови головы пришли к согласию. Виктор не успевает уточнить, к какому именно согласию, потому что Джейс отодвигается и спрашивает, сведя брови: — Повернёшься, Виктор? Ну разве можно ему отказать? Так как Виктор сейчас зажат между Джейсом и верстаком, ему едва хватает места для нужного манёвра. Ему больно наступать на ногу всем весом, и Джейс, предвидя это, поддерживает его под локоть. Все эти приготовления, по ощущениям, мучительно затягиваются. — Наклонись немного, — наставляет Джейс. Виктор послушно опирается ладонями на столешницу. Не изменяя своей нежности, Джейс прижимается членом чуть пониже его поясницы, стремясь добиться того самого нужного ему давления — по меткому выражению Виктора. — Всё нормально? — Да, — выговаривает Виктор с некоторым затруднением, потому что сердце вздумало обосноваться где-то в горле. — Просто это, э-э, неожид… — он откашливается, пытаясь вернуть на место своенравный орган, — неожиданно. Более чем неожиданно. Либо Виктор из-за своего целомудрия не сумел предусмотреть подобный исход, либо же Джейс ввиду ограниченного опыта решил воспользоваться своим членом не так, как большинство мужчин на его месте. — Я уже давно боролся с соблазном так поступить, — в голосе Джейса отражается улыбка. Он берётся за талию Виктора и — о, боги — толкается бёдрами вперёд. — И вообще, о-о, здесь мало моей вины. Ты же у нас захотел поставить доску прямо рядом с моим рабочим местом. «Она на колёсиках», — хотел бы парировать Виктор, но речь ему сейчас неподвластна. Какая жалость. Непринуждённая болтовня пошла бы на пользу его ментальному здоровью, которое сейчас подвергается серьёзной опасности из-за непрекращающегося трения о его зад и пульсирующей в ушах крови. Она словно бы полностью синхронизировалась с кровью, довольно быстро наполнявшей член Джейса. И как будто тактильных ощущений мало, Джейс склоняется к виску Виктора и шепчет: — Видишь, что ты со мной делаешь? Где-то в паху Виктора загорается крошечный уголёк. — Джейс… Джейс с открытым ртом целует его ухо и выдыхает так горячо, что ещё бы вот-вот — и пар пошёл. — Да? У Виктора нет ни одной оформленной мысли, впрочем, Джейс и не ждёт от него ответа. Вместо этого он слегка сгибает колени, чтобы соприкасаться с ягодицами Виктора, а не с жестковатым крестцом. Виктор резко втягивает в себя воздух — и это наверняка понравилось бы Джейсу, но тот занят: ворчит из-за неудобства. Наконец Джейс выпрямляется. — Можешь наклониться сильнее? И вновь Виктор его слушается. Джейс кладёт ладонь ему на затылок и осторожно направляет, пока тот не то чтобы опускается ниже, а полностью ложится на столешницу, прижимаясь к ней грудью. Край впивается в живот, но Виктор не успевает пожаловаться: Джейс цепко хватает его бёдра и приподнимает — легко и непринужденно, подавая на себя. — Так тоже нормально? Виктор вытягивает кончики пальцев, чтобы нащупать ногами пол. Не получается. — Да… — если у него срывается голос, то лишь ввиду согнутого положения, — да, нормально. Ни по каким меркам Виктор не считается низким. Джейс выше него всего на парочку дюймов — но без этой критичной парочки дюймов они бы ни за что не сумели принять столь развратную позу. Они вписываются друг в друга всеми косточками и впадинами. В ширину их тела различаются куда больше, чем в высоту, и это ещё сильнее подчёркивает извращённость их… их… непонятно чего, порождённого то ли какой-то личной фантазией Джейса, то ли подсмотренной в пошлом журнале картинкой, то ли наблюдением за соседской собачонкой, которая любит совокупляться с ногой Джейса и писать ему на коврик… Мысль была отвратительной, но зато быстро выскочила из головы — Виктор отвлёкся на то, как постепенно теплело внизу живота и как член Джейса с нажимом пытался втиснуться между закрытых брюками ягодиц. — Пожалуй, отныне нам придётся запирать дверь, — отчасти Виктор пытается понять чужой настрой, отчасти — инициировать столь остро необходимую непринуждённую болтовню. Он лежит щекой на верстаке, и ему приходится напрягаться, чтобы увидеть хотя бы локоть, или плечо, или багровеющее ухо Джейса. — Уже думаешь про следующий раз? — подшучивает Джейс. В своей безграничной милости он и сейчас не требует ответа. — Только представь заголовки, если бы нас застукали. «Джейсу Талису грозит изгнание: на деньги инвесторов он нагибал своего партнёра над столом». Виктор вздрагивает не от того, что его нагнули, и не от того, что может разразиться скандал, а от того, в какой собственнической манере Джейс про него говорит. Интересно, сознаёт ли это он сам? Какой-нибудь циник мог счесть их с Джейсом стремительно образовавшееся партнёрство не равноправным сотрудничеством, но долгосрочным приобретением: то, что когда-то принадлежало одному Джейсу, что быстро превратилось в «их хекстек» и «их мечту», могло оставаться таковым, только пока Виктор признавал себя не более чем «его партнёром». Но Виктор не склонен к цинизму. Он не смотрит на Джейса под таким углом, хотя время от времени и любит развлечь себя подобными выдумками. Обычно это происходит в глухой ночной час, когда с волнительным трепетом Виктор… дрочит — как хлёстко выразился Джейс. — Тогда нам повезло, что к нам заглядывает разве что Хеймердингер. — По-моему, в его возрасте он уже всё повидал. — Именно такое — вряд ли. — Хм-м… возможно. Виктор уже свыкся с переменами в настроении Джейса и едва заметными модуляциями в его голосе и потому чувствует, что беседа подошла к концу. Джейс не хочет больше ничего слушать и проговаривать. Все споры и рассуждения исчерпали себя; настала пора проверить теорию на практике, воплотить в жизнь наброски и чертежи. У Джейса это отлично получается, у него умелые руки. Он всегда рвётся продемонстрировать свои навыки и замыслы. Виктор надёжно лежит на широких ладонях Джейса, и у того ещё остаются свободными большие пальцы. Чуть-чуть — и он вообще мог бы обхватить бёдра Виктора целиком. Растопырив свои впечатляющие лапы, тот проводит большими пальцами от самого верха ягодиц до низа, делает паузу и там, внизу, начинает очерчивать кружочки. Виктора как электрическим током прошибает. Даже сквозь слои одежды эти касания приводят нервы в такое возбуждение, как будто прежде они и вовсе бездействовали, от первых же непристойных стимуляций невинные клеточки ошалевают. Виктор словно костей лишается, внутренности превращаются в кипящее варево, удерживаемое лишь кожей — он вдруг остро ощущает, как местами она леденеет. И дальше всё становится ещё интересней, потому что Джейс скользит обратно наверх, попутно резко сжимая его задницу. Из лёгких чуть не вырывается вскрик, но Виктор рефлекторно его глушит, а Джейс тем временем перехватывает его покрепче, надавливает пальцами и… и разводит ему ягодицы… как будто одежда вдруг куда-то исчезла, и всё это лишь затравка к куда более порочному занятию. Задница не способна так же точно передать прикосновение во всех его деталях, как, скажем, кончики пальцев, но Виктору и не нужна точность, чтобы отчётливо прочувствовать, как Джейс давит членом в узкое пространство. Несмотря на помехи в виде одежды и недостаток тактильных рецепторов, оценить его характеристики несложно: очень твёрдый, очень горячий ствол, всего за несколько секунд ещё больше увеличившийся в размерах. Похоже, у Джейса пережимает горло; каждый выдох в такт толчкам сопровождается гортанным хрипом, и раскачивается он так мощно, словно хочет слиться с Виктором ещё теснее, чем это сейчас физически возможно. Виктор зажмуривается, поджимает губы и для пущей уверенности закрывает ладонью рот. — У тебя так шея покраснела, — вполголоса сообщает ему Джейс. — Нравится? Джейсу не видно, но вообще-то Виктор так возбуждён, что перед ним всё расплывается, и закрыть глаза для него — не осознанное решение, а биологический императив. Даже если вспомнить пик гормонального взросления, когда проснувшееся влечение к мужчинам подкидывало такие фантазии, в которых и признаться-то стыдно, это точно ни в какое сравнение не идёт с тем, что Виктор чувствует сейчас. Он отнимает ладонь, и между пальцами протягиваются ниточки слюны. — Да, — сипит Виктор. У него трясутся плечи и руки. — Хорошо. Виктор поощряет действия Джейса не то чтобы слишком часто, а потому и порождённая его поощрениями смелость держится недолго; всё-таки это слишком внове для Виктора — точнее, для них обоих, судя по тому, как у Джейса тоже начинают подрагивать пальцы. Джейс отодвигается ровно настолько, чтобы уткнуться в задницу Виктора самым кончиком члена, который героически рвётся наружу из оков одежды. А потом Джейс резко подаётся бёдрами вперёд, собственным животом придавливая член к ягодицам Виктора как можно крепче. Эти движения и толчки — чистая… как же там это слово… порнография. А Джейс повторяет ещё раз. И ещё. Явно не успевая сглатывать слюну, Джейс выдаёт: — Ты мне очень нравишься, Виктор. Ну чисто признание школьника. Ему не хватает той определённости, которую обычно предпочитают взрослые, но, наверное, если Виктору когда-нибудь и доведётся услышать Те Самые Три Слова от Джейса, то точно не посреди вдохновенной мастурбации об его задницу. И всё равно у Виктора сердце ухает куда-то вниз. И смущение сперва усиливается вдвойне — однако, кажется, достигнув своего максимального уровня, унимается и превращается в какую-то безоблачную невозмутимость. А может, Виктор просто сама озабоченность. Он проводит пальцами по губам. Так и хочется взять их в рот, и лучше бы он правда их всосал, чем дал просочиться медово-томным словам: — Ты хочешь заняться со мной сексом, Джейс? — Да, — тут же реагирует Джейс. — Да, — решительно добавляет он и усмехается. — Что меня выдало? Да, из уст Виктора это, пожалуй, прозвучало глупо. Однако подтверждение догадок придаёт ему сил — и даже мимолётной смелости задуматься о том, чтобы попросить разрешения развернуться и сделать их с Джейсом удовольствие более равноправным. Впрочем, Виктор не настолько эгоистичен, чтобы мешать установленному Джейсом курсу — особенно после его храброго признания в том, что он неизвестно сколько живёт с такими желаниями. Вполне ожидаемый (хоть и крайне приятный) ответ подогревает бесстыжее любопытство Виктора. — А как бы ты… хотел… Он замолкает. Наглухо. Смелости в сочетании с невозмутимостью просто недостаточно, чтобы выдержать бремя откровенного вопроса: как именно ты хочешь заняться со мной сексом? Несмотря на то, что у Джейса наверняка уже вся кровь отлила от мозга, он не пристаёт с уточнениями. Судя по всему, он вообще прекрасно Виктора понимает. Например, такое задумчивое мычание Джейс издаёт, когда Виктор подкидывает идею, до которой сам он ещё не дошёл. — Да по-всякому. — Его безыскусное признание разочаровывает. — Так, как согласишься ты. Джейс замедляется, теперь его ритм больше способствует тому, чтобы сохранять возбуждение, а не взвинчивать его. В протяжном выдохе слышится кипучая работа мысли, с которой Виктор уже очень хорошо знаком, и сильное чувство, которое Виктору ещё внове, но быстро становится привычным. — Эта поза неплоха. Но мне бы хотелось видеть твоё лицо. — Он стискивает бёдра Виктора покрепче и наклоняется вперёд, чтобы лучше рассмотреть упомянутый объект. От тепла его груди сузившийся просвет между их телами быстро накаляется. Щёку Виктора согревает горячий выдох. — Больше твоего лица. Первые несколько раз. Одно только сообщение о том, что Джейс успел нафантазировать себе их множественные соития, заметно поднимает градус. Но Джейсу как будто этого мало: пользуясь своей властью, он начинает покачивать бёдрами Виктора, стимулируя себя так, как не позволяли никакие энергичные толчки. — Я хочу… — горячечно произносит он. Каким бы ни предполагалось окончание этой фразы, оно сминается, сглатывается, превращается в сдавленный стон. Когда Джейс наконец продолжает, его голос выдаёт, насколько тяжёло было взять себя под контроль. — Ты позволишь войти в тебя, Виктор? Тело опаляет жаром, да таким, что перед глазами всё меркнет. Виктор скулит — взволнованно и возбуждённо одновременно. Несмотря на то, что мозговые функции отказывают, какими-то их остатками он размышляет над просьбой Джейса: он же не настолько невинен, чтобы совсем не понимать, что она подразумевает. Он думает о подготовке и о самом процессе — как бы всё это выглядело именно у них. Думает о боли — с ней как таковой он давно уже сроднился, но ему интересно, сколько она продлится, прежде чем уступит место наслаждению, а может, и вовсе не уступит, а останется с ним на равных. Думает об удовольствии Джейса; всё-таки это маленькое чудо, что он хочет получить его именно от тела Виктора. Думает о Джейсе. — Да, — шепчет Виктор. Кое-как опираясь на руки, он вскидывается навстречу Джейсу, подаётся на него с не меньшей силой, как будто они уже… — Джейс… тебе можно… — Оху… — Джейс запинается, не давая вырваться крепкому словечку. Несомненно, он сдерживается ради Виктора, но тому приходится расплачиваться телесным неудобством: Джейс впивается пальцами в тонкую кожу прямо над косточками — скорее всего, до синяков. — Виктор… Виктор! Виктор до сих пор познаёт Джейса — и каждый день приносит ему открытия. Сегодняшний день точно не стал исключением: Джейс уже накрепко втолковал ему урок своим членом, который безудержно общается с его задницей. Про себя Виктор тоже узнал нечто новое, разве что учебные материалы от этого пришли в полный беспорядок: с члена вовсю сочится смазка, пропитывая нижнеё бельё, но сейчас Виктору больше хочется не решить возникшую проблему, а усложнить её. — Вик… Виктор. — Застрявшее на повторе имя местами обрывается, у Джейса тяжелеет голос, начинают постукивать зубы, разжимается одна ладонь — и снова вцепляется в бедро Виктора. — Я хочу кончить, пожа… х-ха… пожалуйста. Джейсу не нужно никакого разрешения, но от этой мольбы у Виктора жидкий огонь растекается в паху, член подпрыгивает, утыкаясь в ширинку. Виктор отмахивается от извращённого порыва сказать нечто провокационное, например, «кончи в меня»: нет, для него это пока слишком за гранью. Каждый ритмичный толчок сбивает с дыхания, но Виктор умудряется вымолвить: — Давай. Только и дождавшись его согласия, Джейс наклоняется ниже и полностью накрывает собой Виктора; наконец отпускает его бёдра, одной рукой надёжно перехватывает под талией, а вторую заводит под грудь и кладёт расслабленную ладонь на горло. Он трётся совсем грубо, беспардонно добиваясь собственной разрядки. И она не заставит себя ждать — судя по тому, как его колотит и как он сладострастно выдыхает прямо в ухо Виктору: — Х-ха… х-ха… х-ха… И как же легко представить, каково всё будет, когда они окажутся без одежды, кожа к коже: Джейс всем своим мускулистым телом тяжело опустится сверху, придавит, согреет собой, скользнёт вспотевшим лбом по плечу Виктора — и проникнет внутрь. Внимательный, милый Джейс по первой же просьбе усмирит свою бушующую страсть — или поступит ровным счётом наоборот, если Виктор того пожелает. Задница Виктора, не познавшая даже его собственной руки, сжимается на воображаемом члене, пытаясь передать ему неизведанное ощущение. Для впервые проснувшейся похоти всё кажется более чем убедительным. Обхватившая талию рука задевает головку члена, и оргазм застаёт Виктора врасплох. Пусть он не самый длинный и не самый мощный, но Виктор всё же вздрагивает, ловит ртом воздух — и разражается икотой. Джейс наверняка бы всё заметил, если бы его самого не поглотило удовольствие. Он прижимается к Виктору как можно теснее, ожесточённо притирается — и издаёт бесстыдный, откровенный, блаженный грудной стон. Виктор точно до конца жизни его не забудет. Джейс замирает. В тишине слышится лишь их прерывистое дыхание (да ещё икание Виктора). Вдруг, словно бы осенённый блистательной идеей, Джейс кидается щупать его пах: наверное, чтобы из вежливости помочь ему тоже кончить или же в принципе выяснить, возбудился ли он хоть немного. К стыду Виктора, Джейс натыкается на растекающееся по ткани влажное пятно. — Ого, — он сглатывает, по пересохшему горлу гулко прокатывается слюна. — Виктор, ты… Виктор стонет. Не от удовольствия. — Пожалуйста, ничего не говори. — И не собирался, — заверяет Джейс. Виктор не любит нецензурную лексику, но это полная херня — в самом истинном смысле слова. — Просто, знаешь ли, это горячо. Ну вот. — Джейс. — Да знаю я, знаю, — он беззаботно смеётся и целомудренно целует Виктора за ухом. — Ну и каково было полностью отпустить себя? — М-м, — не менее беззаботно тянет Виктор, — могло быть — ик! — хуже. — Точно. — Короткая пауза. — Я тут, ну, подумал… — О чём? — Виктор выгибает шею, чтобы разглядеть Джейса, но, увы, у него ничего не получается. — Проехали, — кажется, Джейс отчего-то смутился. — Как-нибудь потом поговорим. Пусть так. Насколько Виктору известно, Джейс не держит от него секретов и ничего не скрывает; так что нет смысла сейчас выпытывать правду. Над поверхностью верстака в тёплых солнечных лучах парят пылинки. На угол незаконченного чертежа успела лечь тень; Виктор не в силах сказать, сколько прошло времени. По мере того, как наслаждение спадает, влага в штанах видится всё противнее и неприличнее. Джейс, наверное, чувствует нечто подобное, но ни один из них даже не дёргается в сторону шкафа со сменной одеждой. Уже много месяцев назад они разумно принесли её в лабораторию, хоть и не на подобный случай. Виктор вздыхает застенчиво, но довольно. Почему-то от веса Джейса, придавившего его к верстаку, становится только спокойнее: его даже сильная икота не способна сдвинуть с места. Тот прижимает Виктора к себе плотнее, только уже не поднимает, ступни опускаются на пол — но им нет нужды поддерживать своего хозяина. Если забыть про перепачканную одежду, они могли бы провести так ещё добрую долю часа, и Виктор был бы счастлив. Он задумывается, не озвучить ли свою мысль вслух. Задумывается, рвано вдыхает — и молчит. Потому что ничего не длится вечно. Словно по сигналу, в животе Джейса раздаётся раскатистое бурчание. — Проголодался? — улыбается Виктор. Джейс утыкается лбом ему в изгиб шеи. — Да. Умираю с голоду, — жалобно признаётся он и усмехается. — Что меня выдало?