Ресурс, не эмоция

God can't stop me,

we are coming

You are one of us,

remember

Кафка не чувствует страх. Отсюда выходит неполное понимание того, что такое боль, границы, "плохо" и отношения. Она не понимает эмоции, которые всегда идут рука об руку, потому что одна из обязательных деталей всегда является следствием страха. Мимикрия под хорошее и приемлемое поведение по мнению социальных норм — из той же ветви.       Она пыталась распробовать его разными способами, от простых разговоров до самых не гуманных идей. Через боль, сначала свою: она сближалась с человеком, позволяя проникнуть друг другу под кожу и цепляясь, вонзаться штопальными иглами в плоть друг друга. С нетерпением дожидаясь конца этого фарса, когда партнёр метафорически и физически вонзит нож в спину, разрывая кожные покровы, жир и мышцы, пронзая внутренние органы, задевая струны души и играя фальшивую мелодию. Ничего. Абсолютное ничего. Это было тягуче неприятно, но не больше. Раз за разом позволяя дегуманизировать её и поступать бесчеловечно по отношению к ней, Кафка так и не пришла к такому понятию, как "страх" Отсутствие страха в результате полностью обесценивает и сводит на ноль любые взаимоотношения.       Как истинный гурман, Кафка с трепетом и небывалой креативностью пыталась познать неизвестную ей концепцию. Она последовала по пути чужой боли. В отношениях она первая наносила удар, наблюдая за получаемой реакцией. Ничего.       Она запустила огромную карусель слухов про себя, оставляя за собой вечный шлейф предательства и вступала в отношения. Любые. От романтических до деловых. Кафка видела как трясся её партнёр, боясь, что может вычудить такая жгучая, но притягательная роковая красотка кинонуара. Вот происходит привычное предательство, слёзы, гнев, обида... По-прежнему ничего. Никакого ужаса, никакого страха для неё. Однако... ...Кафка начала понимать возможный способ общения.       Элегантно наставляя катану на руку человека, что лежит под ней, придавленный каблуком в районе груди, Кафка вонзает её в ладонь, чувствуя, как сопротивляются мышцы и кости. Она давит сильнее, пока не слышит знакомого хруста и режет во внешнюю сторону, наконец-то задевая нерв, слушая более истошный вопль чем до этого, и выходя в промежутке указательного и среднего пальца. Немного проворачивая и опуская под небольшой угол катану, она давит ей на указательный палец, человек под ней слёзно изворачивается и молит. Она отсекает фаланги от пястных костей, наблюдая, как кровь медленно сочится из свежих ран. Этого мало. Она поднимает человека за груднички, заставляя принять позу сидя. — Смотри. — Аккуратно поддев затылок рукой, Кафка направляет лицо охрипшего человека в сторону его собственной горячей и булькающей крови, в которой плавает ещё недавно принадлежавший ему палец. Слёзы застилают глаза, а боль стала слишком яркой после увиденного; он чувствует холодок в месте отсечения. Дыхание стало настолько неравномерным, что он начал кашлять от слишком спёртого и небольшого количества воздуха.       Кафка не смотрела на расплывающуюся лужу рядом с ней, она пугающе безразличными глазами изучала от и до умирающего, игнорируя все прошения. Когда человек подавился собственной слюной и начал неистово кашлять, задыхаясь посторонней жидкостью для лёгких, она отпустила его затылок, который в тот же миг встретился с твёрдым камнем и разбился, пуская тонкие струйки крови. Способ общения...       Кафка медленно ходила с громким стуком каблуков по деревянному полу, обходя стол. Аристократично нарезанный стейк с кровью так и остался на вилке. Это был длинный стол, по 7 человек с каждой стороны и по одному в концах, где она и сидела. Теперь же она подходила к человеку, что находился напротив неё и пытался проявить своё превосходство, подминая её под себя. Сейчас же весь стол сидел в тихом напряжении, склонив головы и опустив руки, в неспособности затолкать в горло хоть кусочек. Даже глава всей этой донельзя смешной компании притих и вжался в стул. Кафка обошла его, проводя длинными ногтями по плечам и становясь сзади, вгоняя в оцепенение как змея. Наблюдая, как по запястью пробегают мурашки, Кафка улыбнулась. Она, не говоря ни слова, взяла чужие столовые принадлежности и начала нарезать стейк на тонкие кусочки, укладывая их ресторанной композицией. Когда мясо закончилось, осталась последняя деталь, изюминка. Она резко схватила мужчину за короткие волосы и наклонила его голову над столом, больно вцепляясь в скальп ногтями. Прежде чем он успел что-либо предпринять, Кафка аккуратно провела ножом по его горлу, разрезая только эпидермис. Как только человек перед ней впал в ступор, Кафка ещё раз провела ножом, надавливая сильнее и приправляя блюдо стекающей кровью. Как только тарелка наполнилась до краёв и потекла по столу, она легонько опустила его голову в переполненную посуду. Крика не последовало, только последний булькающий хрип.       Кафка также медленно вернулась на своё место и окинула присутствующих взглядом. Как прекрасно видеть "страх" на их побледневших лицах. Она взяла вилку с насаженным на неё остывшим мясом и, всё с такой же неизменной улыбкой, никогда не достигающей глаз, сказала: — Продолжим? Отсюда и выходит понимание того, как общаться через контроль и страх, и никак больше.       Все знают, что для Кафки это повседневная модель поведения. Но с определённой группой людей всё иначе. Они связаны одной целью, одной пустой судьбой и сценариями. Она чувствовала нежность к "товарищам". Такие разношёрстные, но такие надёжные до конца, пока судьба не разведёт их в разные стороны. Такие не нуждающиеся в понимании и всегда рядом.

***

      Когда её только завербовали и дали в ответственность и на обучение безликую болванку, Кафка к этому никак не отнеслась. Просто безразличие. Однако на тот момент возбуждение от действительности сценариев, один из которых она впервые выполнила, ещё не прошло.       Чем больше она обучала куклу перед ней, тем больше та становилась живее. И Кафка почувствовала что-то необъяснимое. Она действительно была наставником куклы, у которого одна из задач было обучением, и Кафка почувствовала сладкий привкус возможностей. Болванка быстро училась и впитывала в себя всё, как губка. Она обучила его всему. Всему, кроме страха.       И смотрела она на свои плоды с блестящими глазами. И в те же мгновенья Элио поделился с ней откровением, что этот "человек" непременно станет поворотом в её судьбе. И тогда та ещё больше пригрелась у её сердца. Ей нравилось сравнение Серебряного Волка: "Избалованный пёс, не знающий и не нуждающийся в страхе и боли". Даже если ненадолго, она будет хранить эти мгновения, пока не настанет момент будущего.

***

      Блэйд всегда дослушивает Кафку до конца, даже если это означает услышать продолжение через месяцы.       Конечно, по своей молчаливой натуре он бы не стал никого перебивать, но с этой женщиной причина другая. Он до сих пор помнит момент, когда за ним пришли и в тот же час завербовали, несмотря на то, что обессиленный зверь был готов рвать и метаться в нём. Однако мягкий голос, что по сей день сопровождает его лаконичным: "Послушай...", опустошил его разум, даря забытое успокоение. Он не знает, кто именно, Элио или Кафка подарил ему не отягощающее и свободное имя, точно не связанное с его прошлым, но он за это более чем благодарен. Блэйд туманно помнит, как на нечитаемом лице пробилась грустная улыбка, и он следует своему предположению "почему" по сей день.

***

      Светлячок, будучи искусственно выращенным человеком среди подобных себе, не до конца понимала, что значит быть просто человеком, хотя она этого так отчаянно желала, что готова была сжечь себя, не оставив за собой пепла. Поэтому она не особо знала разницу между "нормальным" поведением и противоположным. И когда она видела страх на лицах людей по отношению к Кафке, ей это было не совсем понятно. Частично да, а частично нет.       Светлячок точно знает, что Кафка заботится о ней. Она всегда, когда на борту никого нет, приходит к ней общаться в два раза чаще, чем обычно, приветствуя её лёгкими постукиваниями по стеклу криогенной капсулы. Ещё с первой встречи Кафка по-доброму относится к ней как к старой знакомой, и она, хоть и немного, хочет отвечать на это всё взаимностью.

***

      Серебряный Волк лежала и, выбиваясь из оставшихся сил, пыталась сохранить себя в сознании. Она вцеплялась рукой в гематомы на рёбрах, выбивая нервные вздохи и так из слишком размеренного и тяжёлого дыхания через окровавленный рот, пропуская пару ниток воздуха через нос, заставляя надуваться кровавые сопли на засохших пятнах кожи на лице. Ещё немного...Ещё чу-чуть. Слёзы сами накатывали из-за разрывающей боли. Голова разрывается, а данные всё качаются и качаются.       Когда в конце коридора раздался цокот каблуков, Волк напряглась. Она знает, что по сценарию не умрёт, но рефлекторная реакция, накопленная за годы одинокой работы, давала о себе знать. Серебряный Волк продолжила пытаться сосредоточиться на том, чтобы не потерять сознание. В поле зрения появились размытые знакомые очертания сапогов. Кафка, блять. Кафка опустилась на колени сбоку и подняла обессиленную тушу в районе туловища, прижимаясь ухом слева. Там, где должно быть сердце. Серебряный Волк ставит всё своё небольшое состояние на то, что у этой женщины всё такой же пугающе немигающий взгляд, и нервно сжимает свою повреждённую кожу. Кафка, оставаясь ухом всё так же на её груди, аккуратно накрыла руку Волка своей. — Тшш... Послушай — Кафка убирает расслабившуюся руку с ран. Она не может. Нет-нет-нетнетнетнет. — Засыпай. Чёрт, Кафка! Вся работа коту под хвост! Это вторая совместная работа над сценарием с ней, и ей уже не нравится.

***

Но её контроль носит больше инструментальный характер, чем эмоциональный.