Всё ещё хрупкие, всё ещё люди

«Люди существа, точно как цветы,

Если их оставить, отцветут они»

Ричард сидел в углу своей спальни, забившись между шкафом и гардиной. Здесь, в этом тесном, тёмном пространстве, ему казалось безопаснее. Здесь никто не видел его лица, не требовал ничего, не напоминал о том, кем он должен быть и чего от него ждут. Он устал. Не той усталостью, что приходит после хорошей тренировки или долгой ходьбы. Нет, эта усталость въелась под кожу, поселилась в костях, отравляя каждую мысль, каждое движение. Каждое утро он просыпался с голосом в голове. Подозрительно напоминающем голос матери. «Ты недостоин быть Окделлом». «Ты позор семьи». «Ты ничтожество. Ничего не умеешь. Ни на что не годен». И в этом нет ничего странного, ведь в Надоре это был ежедневный ритуал. Лаик дал передышку — там надо было просто выжить, и некогда было думать о таких вещах. Но даже там нашёлся недалёкий (Эстебан Колиньяр), который с удовольствием напоминал, кто он такой и какое место занимает в этом мире. А потом случился день Святого Фабиана. И он уже настроился на путёвку в Торку ( домой он бы ни за что не поехал), как его выбрал Алва. В тот момент Ричарду показалось, что всё пошло пособницам Леворукого под хвост. Человек, убивший его отца, стал его монсеньором. Судьба любила делать ему злые шутки. Но странное дело — сам Рокэ не делал ничего плохого. Совсем. Ни издевательств, ни жестокости, ничего из того, что приписывали ему столичные сплетники. Он был язвителен, да. Ироничен, насмешлив, порой невыносим. Но он не требовал. Не давил. Казалось, он даже внимание не обращает на собственного оруженосца. А все остальные — обращали. Штанцлер с его бесконечными речами о долге и великой цели. Кузен Наль с тяжёлыми вздохами и намёками. Катарина, которая сначала казалась совершенством во плоти, но вскоре показавшая своё истинное лицо. А ещё вечное недовольство — то шпагу держит не так, то говорит не то, то ведёт себя неправильно. На саму личность герцога Окделла всем было плевать с высокой часовни. Он был нужен только как инструмент. Как знамя. Как пешка. Ричард терпел. Долго. Очень долго. Но даже самый мощный камень вода рано или поздно сточит. Какими бы великими горы не были, всему найдётся предел. Вот и у него силы кончились. Он посмотрел на отцовский кинжал, который блестел в тусклом свете свечи. Тот самый, которым мать велела ему перерезать горло Алве. Глупо. Рокэ здесь совершенно ни при чём. Маршалу, конечно, будет неприятно, что у него под боком зарезался собственный оруженосец, да и говорить будут, но ведь ему всегда было плевать на чужое мнение, так Ричард и появился. Ну и почему сейчас должно что-то поменяться? Ричард усмехнулся собственным мыслям. Интересно, что будет потом? В Создателе он давно разочаровался — какой Создатель допускает такое? А вот в Леворукого верил. Тот хотя бы честен в своей жестокости. Устав гадать, он сделал первый порез. Кровь потекла красиво — алая, яркая, прямо как родовой цвет Окделлов. Ричард смотрел, как она заливает рукав рубашки, капает на пол. Красиво. Очень красиво. Сознание стало медленно покидать его, погружая в темноту. «Я правда боролся, — подумал он напоследок. — Долго и упорно. Но какой в этом толк?» Тьма сомкнулась над ним.

***

— Соберано! — Хуан ворвался в кабинет без стука, что было настолько неслыханно, что Рокэ выронил перо. — Ваш оруженосец... он... Дальше Ворон не слушал. Он уже летел по коридору, срывая голос на приказы, сам не помня, что кричит. Ричард лежал на полу в луже крови. Белый как полотно, с безжизненно откинутой головой и страшными, ровными порезами на запястьях. Рокэ замер на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В голове билась одна мысль: «Глупый мальчишка. Глупый, глупый, глупый» Он не казался ему самоубийцей или дураком. Наивный — да. Со старыми, как мир, идеалами чести и долга, которые давно пора отправить на свалку истории — да. Он проявлял недюжие способности, когда хотел, хоть и ленился порой. Он был живым. Самым живым из всех, кого Рокэ встречал в этом промёрзлом королевстве. А теперь лежал здесь, уходя в ту могилу, которую сам себе вырыл. — Лекаря! — рявкнул Рокэ так, что стены задрожали. — Живо! Лекарь прибежал, перевязал, покачал головой. Шансы невелики. Мальчик не хотел жить, а без этого даже лучшая медицина бессильна. Рокэ слушал и кивал, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. Не на Ричарда — никогда на Ричарда. На тех, кто довёл его до этого. На герцогиню Окделл, чьи оттиски речи он не раз замечал в словах мальчика. На Штанцлера с его бесконечной «великой целью», после встречи с которым Ричард ходил понурым. На всех, кто смотрел на Окделла как на безвольный инструмент, а не как на человека. Но сначала — дело. Нужно сообщить родне. Осторожно, мягко, чтобы не создавать лишних проблем. Проще всего — через кузена Ларака или через того же Штанцлера. Рокэ отдал распоряжения и вернулся к постели Ричарда. Он сидел там час за часом, день за днём. Разговаривал. Уговаривал. Иногда ругал — тихо, беззлобно, по-своему ласково. — Ты что же это, вепрёныш, решил от меня сбежать? Не выйдет. Я тебя выбрал, понял? Я. И я не позволю тебе так просто взять и уйти. Он рассказывал ему о Кэналлоа, о море, о скалах, о том, как цветут апельсины и какой стоит аромат. Обещал показать всё это, когда тот поправится. Говорил, что никуда не отпустит, что будет драться за него со всем миром, если понадобится.

***

Прошла неделя. Ричард не приходил в себя. Рокэ запретил слугам даже упоминать о возможности его смерти. Он верил. Должен был верить. В конце концов, в этом мальчишке были сильные корни — Окделлы всегда славились упрямством. И тяга к жизни — она должна была быть. Просто нужно достучаться. И момент настал. Ресницы дрогнули. Медленно, словно через силу, открылись глаза. Серо-голубые, мутные, но живые. Самые красивые глаза, которые Рокэ когда-либо видел и по которым безумно соскучился. — Ну как ты, Дикон? — спросил он мягко, стараясь не спугнуть, не ранить. Ричард смотрел на него, не понимая. Хлопал ресницами, пытаясь осознать реальность. — Что? Эр Рокэ? Как я... Как Вы? — Всё в порядке. Всё будет хорошо. Рокэ не сдержался. Он притянул мальчика к себе, усадил на колени, обнял так крепко, будто боялся, что тот снова исчезнет. Чувствовал, как худое тело вздрагивает, как слабые руки неуверенно ложатся ему на плечи. — Я всё решу, — шептал он в светлые волосы. — Тебе больше никогда не придётся ни о чём беспокоиться. Никогда. Слышишь? Ты не один. Я здесь. Я никуда не уйду. Всё будет хорошо. Он говорил и говорил, и сам не понимал, кого успокаивает — Ричарда или себя. Но мальчик постепенно расслаблялся в его руках, переставал дрожать, начинал дышать ровнее. И Ричард вдруг понял. Вот она. Причина жить. Просто человек, которому он нужен. Который заботится. Который держит так, будто Ричард — самое дорогое, что у него есть. — Всё будет хорошо, — неуверенно повторил он, пробуя эти слова на вкус. Рокэ отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел. — Да, моё солнце. Всё будет хорошо. И мягко коснулся губами его лба. Это был обет, который Рокэ Алва давал себе и этому мальчику: никто и никогда больше не причинит ему боль. Никто не посмеет. Потому что теперь у Ричарда Окделла есть тот, кто будет за него драться. Тот, кто никогда не отпустит. И впервые за долгое время Ричард позволил себе поверить, что всё действительно может быть хорошо.