Куклы и какао: Танцы на краю бездны

***

В Северной Ёми весна никогда не приносила облегчения. Пока в других префектурах Японии школьники радовались цветению сакуры, ученики класса 3-3 средней школы «Ёмияма Китаяма» чувствовали лишь липкий, невидимый саван, опускающийся на их плечи. Проклятие не выбирало достойных или виновных. Оно просто забирало. Коити Сакакибара шел по пустынной улице, сжимая в руках старую кассету. В наушниках его плеера шуршала тишина, пока он не нажал на «Play». Послышались первые аккорды гитары — это был Хосе Гонсалес, песня «Stay Alive». Mountain high and river deep... Stop your crying, go to sleep. Музыка была его единственным щитом. Она создавала тонкую звуковую стену между ним и шепотом одноклассников, которые шарахались от него, как от зачумленного. Или, точнее, от неё. Мэй Мисаки. Девочка, которой не существует. Коити подошел к старому зданию магазина кукол «Пустые глаза синевы в сумерках». Вывеска скрипела на ветру, напоминая звук ломающихся костей. Хоррор этого места был не в привидениях, а в абсолютной, застывшей неподвижности фарфоровых лиц. Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул слишком громко. В подвальном помещении было прохладно, но уютно в каком-то странном, почти болезненном смысле. Мэй сидела на невысоком табурете. Перед ней на столе лежала кукла без левой руки. — Сакакибара-кун, — её голос был едва громче шелеста бумаги. — Ты снова пришел. Разве ты не боишься, что проклятие решит, будто ты слишком близко подошел к «небытию»? — Я принес какао, Мэй, — Коити проигнорировал её вопрос, ставя термос на заваленный запчастями стол. — И музыку. Послушай. Он протянул ей один наушник. Мэй медленно подняла руку, убирая прядь волос, и вставила вкладыш в ухо. Они замерли. В этой тесной каморке, окруженные искусственными людьми с безупречной кожей, двое живых подростков пили обжигающий шоколад. Это был чистый флафф — момент абсолютной безмятежности. Коити достал из рюкзака упаковку ванильного печенья. — Моя тетя Рэйко сказала, что сладкое помогает от стресса. Хотя, кажется, она сама в это не верит. Мэй взяла печенье, и на её бледных губах промелькнуло подобие улыбки. — Твоя тетя мудрая. Но сахар не спасет от того, что видит мой левый глаз. Она приподняла повязку. Коити затаил дыхание. Зеленый стеклянный глаз смотрел на него — холодный, неестественный, но удивительно красивый. — Какой цвет у меня сегодня? — спросил он полушепотом. — Твой цвет... теплый. Как это какао. Но за твоей спиной... там всё еще серость. Внезапно музыка в наушниках исказилась. Чистый голос певца превратился в низкий, утробный хрип. Коити нахмурился и встряхнул плеер, но звук стал только хуже. Хр-р-р... Ста-а-ай... элай-а-а-айв... В этот момент свет в мастерской мигнул. Раз. Два. И погас. Единственным источником света осталось маленькое окошко под потолком, через которое пробивался синюшный свет заката. — Ты слышишь это? — прошептала Мэй. Снаружи, за дверью мастерской, послышался звук. Стук-стук. Стук-стук. Как будто кто-то волочил по полу что-то тяжелое. Или как будто кто-то шел на ходулях, сделанных из сырого дерева. Коити почувствовал, как по спине пробежал холод. Это был не просто сквозняк. Воздух стал тяжелым, пахнущим формалином и старой кровью. — Это просто ветер, Мэй. Или старик-владелец... — Моего дедушки нет в городе, — отрезала она. Стук приблизился к самой двери. Ручка медленно, с противным скрежетом, начала поворачиваться. Коити вскочил, загораживая Мэй собой. Он схватил со стола тяжелую металлическую линейку — слабое оружие против проклятия, но это было всё, что у него было. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В проеме показалось не лицо, а... зонтик. Старый, с острым наконечником. Тот самый, который стал причиной смерти Сакуриги. Зонтик стоял сам по себе, подрагивая, и с его кончика на пол капала какая-то темная жидкость. — Не смотри, Сакакибара-кун! — крикнула Мэй. — Если ты увидишь «это», оно станет реальным! Коити зажмурился, чувствуя, как страх парализует легкие. Он схватил Мэй за руку — её ладонь была ледяной, почти как у куклы, но пульс на запястье бился часто-часто. Это была их дружба — единственная нить, связывающая их с реальностью. Коити нащупал кнопку на плеере. Он нажал «Stop», а затем с силой вдавил «Rewind» и снова «Play». Музыка взорвалась в тишине подвала. There is a light that never goes out! На этот раз голос был чистым. Стук за дверью прекратился. Тяжелый запах исчез, сменившись привычным ароматом какао. Когда Коити открыл глаза, дверь была плотно закрыта. Никакого зонтика. Только пыль, танцующая в луче заката. — Оно ушло? — выдохнул он, опускаясь на пол. Его колени дрожали. Мэй медленно опустила повязку на глаз. — На сегодня — да. Проклятие не любит, когда кто-то нарушает тишину жизни чем-то настолько... живым. Они сидели на полу, прислонившись спинами к холодному дереву шкафа с запчастями. Коити чувствовал, как тепло какао наконец начало согревать его изнутри. — Знаешь, Мэй, — сказал он, глядя на свои руки. — Все в школе пытаются выжить, игнорируя тебя. Они думают, что если создать вакуум, смерть в него не пролезет. Но я думаю, что всё наоборот. Смерть боится тех, кто держится друг за друга. Мэй положила голову ему на плечо. Это был жест такой запредельной для неё нежности, что Коити на мгновение перестал дышать. — Ты очень упрямый, Сакакибара-кун. Но, возможно, именно твоё упрямство — это то, что держит меня здесь. В этом мире, а не в том, другом. Они допили какао в полной тишине, которая больше не пугала. Это была тишина понимания. — Завтра будет контрольная по математике, — вдруг невпопад сказал Коити, вызывая у Мэй тихий, почти призрачный смешок. — Математика? После того, что мы только что видели? Ты действительно странный. — Жизнь продолжается, пока мы её замечаем, — улыбнулся он. — И я планирую замечать её завтра. И послезавтра. С тобой. *** После того как видение с зонтиком исчезло, тишина в подвале стала почти осязаемой. Мэй сидела неподвижно, её рука всё еще лежала в ладони Коити. Это прикосновение было единственным якорем в реальности, которая только что едва не треснула по швам. — Знаешь, Сакакибара-кун, — начала Мэй, её голос звучал отчужденно, словно она читала старую летопись. — Куклы не боятся смерти. У них нет органов, которые могут отказать, нет крови, которая может вытечь на асфальт. Иногда я им завидую. Их «небытие» — это осознанный выбор мастера, а не приговор судьбы. Коити внимательно посмотрел на ряды марионеток. В полумраке их стеклянные глаза казались влажными. — Но у них нет и какао, — попытался пошутить он, хотя голос предательски дрогнул. — У них нет возможности услышать музыку или почувствовать... ну, тепло другого человека. Мэй повернула к нему голову. Её правый глаз вглядывался в его лицо, пытаясь найти там ложь, но видела она только искреннее беспокойство. — Тепло — это временно, — отрезала она, но руку не убрала. — В этом городе всё временное. Ты слышал о том, что случилось с семьей Миками в прошлом цикле? Или о тех, кто пытался уехать? Проклятие — это не стена, это длинная невидимая нить. Ты можешь уйти на километры, но нить останется у него в руках. Она указала на одну из самых старых кукол в углу — массивную фигуру в викторианском платье, чье лицо было наполовину скрыто тенью. Коити показалось, что кукла едва заметно кивнула. *** Коити снова нажал на кнопку плеера. Музыка Хосе Гонсалеса продолжала литься, создавая мягкий акустический кокон. Step out of the shadows, step out of the light... In the middle of the night, we’ll be alright. — Эта песня... — прошептал Коити. — Она о том, что нужно просто продолжать идти. Даже если ты не видишь дороги. Даже если ты — «лишний». Мэй, в этом классе они решили, что тебя нет. Но для меня ты — самый реальный человек во всей Ёмияме. Мэй прикрыла глаза. Ритм гитарных струн резонировал с её собственным пульсом. В жанре флафф редко говорят о смерти, но здесь, в этом фанфике, нежность была неразрывно связана с фатализмом. Мэй медленно потянулась к плееру и коснулась пальцами пластикового корпуса. — Если я реальна для тебя, значит, ты тоже под прицелом, — сказала она. — Ты понимаешь это? Твоя дружба со мной — это вызов правилам, которые кровью писались десятилетиями. — Пусть так, — твердо ответил Коити. — Я лучше буду под прицелом вместе с тобой, чем в безопасности в толпе тех, кто притворяется, что тебя не существует. В этот момент одна из кукол на верхней полке покачнулась. Она не упала, но её фарфоровая ладонь с глухим стуком ударилась о деревянную перекладину. Тук. Звук был коротким, как щелчок взводимого курка. Ужас никуда не ушел — он просто сменил тактику, превратившись из открытой угрозы в молчаливое наблюдение. *** Когда пришло время уходить, сумерки окончательно поглотили город. Северная Ёми утопала в густом, сером тумане, который выползал из лесов, окружающих долину. Фонари горели тусклым желтым светом, едва пробивая пелену. Коити и Мэй шли рядом. Они не держались за руки — на улице это было бы слишком опасно, слишком вызывающе для негласных правил города. Но они шли так близко, что их плечи время от времени соприкасались. — Посмотри на школу, — Мэй кивнула в сторону темного силуэта на холме. — Она выглядит как спящее чудовище. Каждую ночь оно переваривает тех, кого забрало днем. — Завтра мы снова туда пойдем, — сказал Коити. — И мы снова будем играть в эту игру. Ты будешь молчать, я буду смотреть в окно. Но в мыслях... в мыслях мы будем здесь, в мастерской. Они остановились у развилки. Путь Коити лежал к дому тети Рэйко, путь Мэй — вглубь туманных переулков. — Сакакибара-кун? — Да, Мэй? — Спасибо за какао. Оно действительно было... теплым. Она развернулась и начала исчезать в тумане. Её фигура становилась всё бледнее, пока не превратилась в едва различимый силуэт. На мгновение Коити охватила паника — ему показалось, что она растворяется, становится по-настоящему «несуществующей». — Мэй! — крикнул он. Она остановилась и обернулась. Туман клубился вокруг её ног, как живое существо. — Не забудь кассету завтра! — добавил он, махая рукой. Она ничего не ответила, лишь слегка кивнула, прежде чем окончательно пропасть из виду. *** Вернувшись домой, Коити долго не мог уснуть. В доме было тихо, но эта тишина казалась ему подозрительной. Он лежал в кровати, слушая, как дом «дышит» — скрип половиц, шум воды в трубах. Внезапно он услышал звук, от которого его сердце пропустило удар. Mountain high and river deep... Это был шепот. Едва слышный, доносящийся будто из-под кровати или из-за стены. Голос не принадлежал певцу. Это был сухой, надтреснутый голос, похожий на шелест сухих листьев. Коити резко сел. Плеер лежал на тумбочке. Он был выключен. Но песня продолжала звучать в его голове — или в самой комнате. — Кто здесь? — спросил он в пустоту. Ответа не последовало, но в углу комнаты он увидел нечто. Тень, которая была чуть темнее остального мрака. Она имела очертания человеческой фигуры, но была слишком тонкой, слишком длинной. Фигура медленно подняла руку и указала на окно. Коити посмотрел в сторону окна. На стекле, снаружи, был оставлен след — отпечаток маленькой ладони. Но его комната была на втором этаже. Он зажмурился и начал считать до десяти, как учила его мама в детстве. Когда он открыл глаза, тень исчезла. Отпечаток на стекле тоже. Был ли это ужас проклятия или просто игры его разума, измотанного стрессом? В Северной Ёми разницы не было. *** На следующее утро небо было чистым. Пронзительная синева казалась насмешкой над событиями прошлой ночи. Коити стоял у ворот школы, проверяя содержимое рюкзака. Термос, кассета, пара бутербродов. Он увидел Мэй. Она шла по школьному двору, и ученики расступались перед ней, словно перед невидимой преградой. Никто не смотрел на неё. Никто не здоровался. Коити глубоко вздохнул и пошел ей навстречу. Он знал, что на него смотрят десятки глаз — испуганных, осуждающих, предупреждающих. Но он также видел Мэй. Она на мгновение замедлила шаг и её единственный живой глаз встретился с его взглядом. Они прошли мимо друг друга, не проронив ни слова, соблюдая правила этой жестокой игры. Но Коити знал: через несколько часов уроки закончатся, и они снова окажутся в подвале среди кукол. Там, где ужас становится фоном для дружбы, а песня в наушниках звучит громче, чем приговор судьбы. *** Вечер снова застал их в мастерской. На этот раз они не говорили о смерти. Они обсуждали музыку, мечты о Токио и о том, что когда-нибудь этот год закончится. I will take care of you... Stay alive. Голос в плеере обещал жизнь. И пока они верили этому голосу, пока они чувствовали тепло какао в кружках и надежное плечо друга рядом — проклятие было бессильно. Ведь самая страшная тьма рассеивается, если в ней есть хотя бы два человека, готовых зажечь одну маленькую свечу. Коити посмотрел на Мэй. Мэй посмотрела на Коити. — Знаешь, — прошептала она. — Сегодня твой цвет... он почти светится. — Это потому что ты рядом, Мэй. И в этот момент, в самом сердце кошмара по имени Северная Ёми, двое подростков были по-настоящему счастливы.