Там, где кончается город

      — Н-не на-а-до! Не трогай меня!              В одной из сотен подворотен трущоб слышались слезливые мольбы о пощаде, прерываемые глухими ударами, прогорклым смехом и ещё какими-то булькающими звуками, после которых обычно жертва уже не кричала и, в самых редких случаях, слабо постанывала под злобное улюлюканье обидчиков.              Подобные мероприятия на улицах трущоб были делом обыденным и никого не удивляли. Прохожие не обращали внимания на жалобные уговоры несчастного, старались надолго не задерживаться у очередного поворота и стремились как можно быстрее уйти на относительно безопасное расстояние от места происшествия. Относительно, потому что недалеко от первой располагалась вторая, а за ней и третья, и все последующие подворотни.              Трущобы были местом, отдалённым от безопасного и защищённого центра города, и находились на самой окраине. В эту дыру сгоняли или, как было принято записывать в официальных документах, «переводили на постоянное проживание лишённых городского права граждан», отбросов, преступников или просто неугодных субъектов, которые могли повредить имиджу страны, города или конкретной влиятельной семьи. Эту глушь населяло множество видов «отвергнутых», от простых «я украл у богатой старушки фамильную брошь» до весьма значительных «я устроил кровавую и жестокую резню в дворянском поместье, не забыв для полной картины изнасиловать и изуродовать всех красивых баб семьи». Вкратце, трущобы были полны абсолютно разных людей и нелюдей тоже. Отвратительные условия жизни и труда заставляли всех отбросов уравняться в правах. В характерах. В манерах. Даже во внешности. Так, что порой даже самые опытные и долго выживающие на окраине не могли отличить борзого самоуверенного дурачка от влиятельного и сумасшедшего головореза.              Жизнь в трущобах заставляла отбросов находиться в постоянной готовности и ждать удара в спину, а иногда даже в грудь, в любой момент. Скрип сухой покосившейся двери, лай голодных бешеных собак вдалеке, крики готовившихся к пирушке ворон, писк больных разжиревших крыс — всё это напрягало слух и чувства, а постоянные запахи отходов, рвоты, крови и разлагающихся трупов сводили с ума хуже пыток и забивали последний гвоздь в гроб здравомыслия.              Сама суть трущоб призывала оставить надежду и человечность, взять оружие, и вырвать кусок тишины и спокойствия из лап таких же отбросов, лишенных и шанса на нормальную жизнь. Подобное место выходит за рамки законов, настолько, что даже городская охрана не стремится заходить на территорию трущоб, тем более по ночам, ведь для живущих тут само слово закон уже является пустым звуком, а царит в этой глуши только одно правило - Vae victis! Правит победитель, проигравший гниет на дне.              Движимые жаждой жить, пусть даже так, отбросы собственными руками построили Колизей, в котором подобно гладиаторам они разрывали друг друга на части. Трущобы стали самым опасным и кровожадным местом, расположенным в каждом городе, по всей империи. В этом аду не может существовать даже клочка земли, где можно было бы вздохнуть спокойно, хотя бы ненадолго. Но все же такое место есть.              Кабак «Vae victis versus», или же ушедшее в народ название «У Барда», был тем местом, в которое уставшие головорезы могли прийти поздним вечером, за символическую сумму в пару эорнов купить выпивки и расслабиться, зная, что никто не станет нападать, пока они отдыхали в таверне местного авторитета Бардвика. Кабак ко всеобщему удивлению стал негласным «водопоем», местом, где иллюзорные свобода и безопасность становились вполне осязаемыми и такими необходимыми. Неизвестно когда, неизвестно как, но в один момент в трущобах Торвальда появилось здание с витиеватыми буквами, произношение и смысл которых были никому не понятны.              Здание оказалось ухоженным и достаточно приятным по сравнению с окружающей таверну территорией. Но всё же изысками кабак не блистал и был больше похож на детский уродливый проект, созданный на чистом энтузиазме. По всему залу тут и там были расставлены столы и стулья, часть из которых представляла собой простые бочки разных размеров, а другая часть состояла из косых столиков и табуреток, что на первый взгляд грозились развалиться прямо под сидевшими, но, на удивление, они были крепкими и прочными. Шторы, призванные создать уют и скрыть людей от грязного мира снаружи, кажется, нашли где-то на свалке, кое-как отстирали и неровно прибили гвоздями к стенам над окнами, легко обойдясь и без карниза, и ещё чего навороченного. Сами стены были покрашены однотонными неровными слоями бледно-жёлтой краской, явно сильно разбавленной водой, ибо, судя по всему, на весь участок имелась одна, от силы, две банки краски. Для придания яркости и живости на тусклой стене расположились наивные ребячливые каракули: облачка, цветочки, солнышко и глупые рожицы — совершенно не подходящие под атмосферу Торвальдских трущоб, но, на удивление, цепляющие и действительно создающие ощущение уюта. К полу небрежно и на скорую руку были прибиты доски, то и дело грозившие оторваться вместе с проржавевшими гвоздями и со всего размаха ударить идущего по причинному месту. Свет, задачей которого было объединить все несовершенства воедино и создать общий антураж, имел разные оттенки: от тёплых и домашних жёлтых, согревающих даже в самую безрадостную ночь, до холодных и мёртвых белых. «Как в морге», часто слышалось от новичков, что ещё не успели позабыть блага цивилизованного общества. Бывали также и красные, синие, зелёные лампочки, но они представляли собой разбитые бутылки, которым нашли такое неожиданное применение, но в целом это был больше эксперимент, и основной свет черепки на себя не брали, оставаясь где-то в углу помещения или перед неровными дребезжащими полками со скудным выбором алкоголя и закусок. Но проблема освещения была не столько в его разноцветности, сколько в том, что до ужаса часто свет мигал, гаснул и в целом жил своей жизнью, отдельно от самого кабака.              Генераторы были слабыми, они не выдерживали и часто давали сбои, из-за чего кабак мог часами находиться в полной темноте. По этой причине один из частых посетителей принёс где-то откопанные или, вернее, отобранные свечи, лёгким движением спички припаял свечки к столам, и в моменты отключения света пивная приобретала нотки романтики и детской наивной секретности. На удивление такой неидеальный кабак, созданный из найденных на свалке деталей и построенный на чистом энтузиазме, пришёлся по душе униженным и обделённым и стал своеобразным местом встреч, собраний, просто отдыха разномастных негодяев.              Все, пришедшие «к Барду», должны были следовать одному правилу, которое никто так и не нарушил за столько лет. На территории трактира был запрещён закон “Vae victis”, что, собственно, и означало название пивной. «У Барда» было местом отдыха и спокойствия, местом, где можно было не беспокоиться за свою жизнь, просто выпить спиртного и глубоко выдохнуть, забыть о самой сути трущоб и отделиться от этого Ада на земле, просто почувствовать себя дома. Неизвестно как и когда, но Бардвик сумел найти подход к здешним преступникам, став одним из самых влиятельных людей Торвальдской дыры. С его словом считались, доносили до его ушей слухи, доверяли многие секреты и могли обратиться за помощью. Причина такого безоговорочного доверия к хозяину пивной была до сих пор неясна, но, только возможно, это была банальная жажда безопасности и знание, что есть в этом мире человек, способный просто выслушать, не осудить, поддержать, похвалить.              Сегодняшний вечер ничем не отличался от других. Десятки отбросов, уставшие выгрызать себе место под солнцем, как обычно пришли «к Барду» пропустить парочку стаканов дешманской бормотухи, да обсудить свежие слухи, дошедшие до трущоб из центра Торвальда с опозданием в пару недель. В зале кипела жизнь: слышался пьяный смех, недовольная ругань, виднелись карты, «ставки», пустые бутылки, витал запах алкоголя, и в целом ощущался желанный уют. Хозяин кабака спокойно протирал только что вымытые стаканы и, на первый взгляд, лениво внимательно скользил взглядом по кабаку, следя за соблюдением «перемирия» и довольством всех посетителей его скромного пивного заведения. Все пришедшие гости были заняты своими делами, погрузившись с головой в азартные игры или обсуждения несомненно важных новостей. Никто не заметил, или сделал вид, что не заметил, как дверь трактира тихонько скрипнула и в зал зашли три неизвестных личности, чьи лица были скрыты под капюшонами плащей.              Центральная фигура пришедших долго осматривала помещение, пока не остановила свой взор на барной стойке и, кажется, найдя то, что, или кого искала, направилась в сторону хозяина кабака. Подойдя к стойке, неизвестный наконец снял свой капюшон, явив миру лицо юноши, что на вид был не старше двадцати — двадцати пяти лет и явно недоволен своим нахождением в этом богами оставленном месте. Волосы были спутанными и грязными, а на щеке красовался свежий глубокий порез. Протянув руки, парень облокотился на стол, неосознанно раздвинув в стороны полог плаща, откуда застенчиво выглянул дорогой, но полностью испорченный, грязный и рваный сюртук из камлота, да золотые запонки на манжетах, что точно насмехались богатым блеском над своим владельцем.              Сопровождающие юношу люди, парень и девушка, тоже не стали медлить и спешно сняли свои капюшоны, следуя за лидером их команды. Внешность пары оказалась более блеклой и непримечательной по сравнению с парнем и никаких явных эмоций на их нахождение в центре Колизея не выказывала. Их одежда выглядела сильно беднее, проще и была более подходящим выбором для прогулки по трущобам, чем у недовольного юноши. Сами ребята выглядели ничуть не лучше своего товарища, были в грязи и с явными признаками борьбы. Пара ничего не говорила, стояла на шаг позади молодого человека и, по натянутым мышцам и стойке тела, готова была броситься защитить парня в случае неудачных переговоров с хозяином кабака.              Бардвик не сменил своего положения, всё так же лениво осматривая необычных гостей. Высокомерный юноша уставился на хозяина кабака, ожидая чего-то от старика. Но, так и не получив желаемого, раздражённо потёр пальцем переносицу, прикрыл глаза и, рвано выдохнув воздух через рот, заговорил:              — Ты — Бардвик? Хозяин кабака?              Небрежный тон юноши насмешил Бардвика, а натянутая, как струна, спина говорила, что парень был больше напряжён, чем уверен в себе. С трудом подавив желание поиздеваться над глупым и явно высокородным ребёнком, мужчина ответил с лёгкостью в голосе:              — Может быть. Как разговор пойдёт.              — Мне не до твоих шуток, старик, меня к тебе отправили. Сказали, что ты можешь помочь нам, — юноша намёка хозяина не понял или просто не захотел понимать и продолжил свою речь во всё том же высокомерном тоне, указав рукой на своих спутников, засунул руку в карман сюртука, достал оттуда пару золотых аур и положил на барную стойку перед Бардвиком. — Мне и моим подчинённым нужен ночлег, ты должен предоставить его, я заплачу, сколько тебе нужно?              Спутники глупого дворянина не вмешивались в разговор, но с каждым новым словом, слетающим из уст своего господина, становились всё более несчастными и разочарованными. В отличие от молодого человека они, кажется, прекрасно понимали, куда попали и что их ждёт, если их глупый господин не смирит гордыню и продолжит разговаривать с единственным шансом на выживание в столь требовательном тоне. Весь вид девушки так и говорил о её желании закрыть юноше рот и принести извинения Бардвику, но, увы, этикет. Нельзя. Парень рядом с ней, кажется, думал точно так же и разделял её план по «успокоению» их господина. Молитвы ребят, кажется, достигли ушей богов, и в лице хозяина кабака решили исполнить запретные мечты пары и поставить дворянина на место. Но пока только предупреждением.              Глаза хозяина кабака опасно блеснули при виде столь крупной суммы. Он неспешно поставил стакан на стол, перекинул тряпку, которой ранее вытирал посуду, через плечо и задумчиво усмехнулся. Бардвик поманил пальцем неразумного юношу к себе и, дождавшись, когда тот соизволит наклониться, расслабленно, обжигая лицо парня горячим и пьяным дыханием, произнёс тому, глядя прямо в глаза:              — Деньги убери. Мы люди простые, «корону» видим и сразу себе в карман. И прекращай борзеть. У нас тут спесивцы долго не живут.              — Это угроза? — юноша настороженно прищурил глаза, а его спутники напряглись, всем своим видом выражая готовность к бою.              — Нет. Предупреждение. И ты бы представился, прежде чем от меня что-то требовать.              Юный дворянин, отодвинувшись от сумасшедшего старика, разгладил уже въевшиеся складки сюртука, надеясь привести себя в презентабельный вид, что не удалось, торжественно произнёс:              — Меня зовут Элли…              — Элл? Хорошее имя, тебе подходит, — быстро перебил его Бардвик и, пока Эллиот пытался совладать с внезапно подступившей яростью от столь грубого прерывания его персоны, одним движением руки смёл сверкающие жизнерадостным блеском «короны» за стойку, спрятав монеты в своём кармане. Он предупреждал. Это плата за его великое понимание и терпение.              Взбешённый Эллиот не заметил, как стал на несколько аур беднее, отдав предпочтение мечтам о кровавой расправе над наглым старикашкой. Готовый обрушить на этот грязный кабак небесную кару, дворянин открыл было рот, чтобы разразиться страшной бранью, недостойной его уст, как Бардвик вновь вернул Эллиота с небес на землю, продолжив свои наставления:              — Повторяю, гордыню усмири. Ты не дома, ты в трущобах. С тобой тут разговор короткий: в подворотню, зарезать да поживиться с трупа. Тут у всех погоняла да клички, имён почти нет. А кто с фамилиями ходят, имеют два выхода: выкинуть родовое имя к чёрту, от греха подальше, либо сдохнуть вместе с ним. А жить ты ещё хочешь, вот и думай.              Немного припугнув парня, что ему пошло только на пользу, хотя бы притих наконец, но надолго ли, Бардвик завершал доносить до незваного гостя здешние правила.              — И деньгами сорить не нужно. Моя выпивка стоит всего пару «гвоздей», а за твои деньги ты здесь по стакану в день до конца жизни можешь пить.              Услышав последнюю фразу, Эллиот едва сдержался, чтобы не начать безудержно смеяться от такого смелого и крайне абсурдного заявления, но вовремя сдержался, решив обсудить и осудить мерзкого мужика с товарищами после. Сейчас важным было определение ночлега. С трудом вернув себе спокойствие, парень обратился к Бардвику:              — Я тебя понял. Но проблема остаётся нерешённой. Нам нужно переночевать, во всяком случае, моим товарищам точно необходимо безопасное место. Я как-нибудь с вашими головорезами справлюсь, — немного бахвалясь, произнёс Эллиот и, чуть помедлив, добавил, — и… что ещё за «гвозди»?              — Местный жаргон, это медные эорны. Один идиот попытался заплатить шляпками от гвоздей, обман раскрыли, не слепые, но идея забавная была. Он шляпки спилил, немного расплющил под размер эорнов и попытался их смешать с настоящими монетами. Всех это повеселило. Так и говорим с тех пор, — оживился Бардвик.              — Кхм, и правда… забавно. Но на главный вопрос ты так и не ответил: ты, в конце концов, скажешь, предоставишь нам жильё или нет? — Эллиота начала раздражать беседа и постоянные попытки вернуть разговор в нужное русло. Слушать местные истории — идея неплохая, время убить сможет отлично, но явно не сейчас.              Кажется, его друзей тоже стал утомлять этот мужик, потому что ребята больше не стояли в боевой готовности и начали с усталым любопытством осматривать окружающую обстановку. Навредить старик им вряд ли собирается, если только не заговорить до смерти, так что можно немного отпустить ситуацию и позволить господину решить её самому. Бардвик выглядел довольным собой и своим превосходством в разговоре. Но беседа и правда уже немного затянулась.              — Какая шустрая и нетерпеливая нынче молодёжь. В моё время молодняк с упоением и открытым ртом слушал наставления старших и не смел их перебивать. Как жаль, что это время прошло к наступлению моей старости… — не мог не поддаться ностальгии хозяин кабака, — а насчёт твоего вопроса. Да, но не всем. У меня только две кровати, и одна из них — моя. Устраивает такой вариант — решайте, как делить будете.              — А ты не можешь нам свою кровать уступить? — по взгляду Бардвика Эллиот понял, что идея не лучшая, хотя для себя никаких проблем не увидел. Сделав максимально непринуждённый вид, будто не его сейчас молча объявили идиотом, Эллиот продолжил: — хотя ладно, мы можем втроём лечь. Лиса, Сэм, что скажете?              Его спутники, ранее не следившие за разговором, за что всыпать бы им пару плетей по правилам, да жалко, друзья всё-таки, подошли к стойке ближе и постарались быстрее сообразить, к какому итогу пришёл господин. Лиса поняла всё раньше Сэма и нахмурилась, высказывая несогласие с решением Эллиота:              — Глупости, мы с Сэмом можем и на полу лечь, ночь без кровати как-нибудь проживём, не сахарные, — Лиса толкнула Сэма в бок, требуя подтверждения своих слов. Парень, потирая ушибленный бок, начал кивать, как болванчик, поддерживая подругу.              — Она права, ты и так отказался на пункте от койки из-за нас. Да и я сомневаюсь, что тут кровати большие, одному бы поместиться, а нас трое.              — Вы больше меня пострадали, не хватало вам ещё ночью простыть, и тогда мой «подвиг» на пункте будет бессмысленным — остаться с вами, чтобы вас и добить. У тебя, кажется, сотрясение, а Лиса — девушка, я не могу так поступить. Вам и лежать на кровати.              — Ну тогда ты и Лиса вместе ложитесь, думаю, подушка тут хотя бы одна и найдётся. И без головы люди живут, а у меня просто голова немного болит, — с такой уверенностью в голосе Сэма даже Бардвик почти поверил в живых безголовых людей.              — Ещё чего! Не буду я с девчонкой в обнимку лежать. Да и приснится ей, как ты опять от работы отлыниваешь и запинает меня до смерти. Ты виноват, ты и страдай от её расправы.              — Ха-ха, да, она это может, — упомянутая в столь неприглядном свете Лиса решила скромно промолчать, но по взгляду было понятно, что умей она им сжигать людей, от парней бы осталась только кучка пепла.              Видя, что ребята не могут решить вопрос с расположением, и устав от их бесполезных любезностей, Бардвик решил вмешаться:              — Молодой человек, твои спутники правы, койка мала, только одного человека и вместит. Так что либо ложишься ты, либо вам со мной не по пути.              — Да? А почему именно меня ты выбрал, чем я в твоих глазах лучше других?              — Ты не лучше. От тебя в случае чего проблем будет больше. Не обольщайся, холодный расчёт. Мы все прекрасно понимаем, что спать будешь ты. Не напрягай других больше, чем нужно, и прекращай спорить. Ты и так… — не успел Бардвик закончить речь, как его нагло перебил севший за стойку мужчина.              — Я заебался ждать, — мужчина толкнул Эллиота в бок, двигая того в сторону, — о чём можно столько трындеть? Опять свои байки новичкам травишь?              — И тебе добрый вечер, Джоп. А что, хочешь послушать? Тебе я всегда рад. Особенно когда ты с деньгами приходишь. Чего уже давно не случалось, — дружески поддел его Бардвик.              — Вижу я, как ты мне рад. Я сюда бухать прихожу, а не ждать тебя, как верная жена. Дело хоть стоило моего терпения? Или я зря терпел? — Джоп раздражённо почесал щетинистую щёку рукой в рваной перчатке, пригладил выбившиеся из небрежного пучка волосы и сильнее закутался в свои безобразные обноски, которых было на нём столько, сколько не всегда мог себе позволить кочан свежей капусты.       — Смотря, что для тебя «важное дело». Ребятки ночлег ищут. Вот, решаем, кто где спать будет, — сказал как есть Бардвик.              Эллиота такой расклад не устроил. Они пришли к местному авторитету и по важному делу, а не к сплетнику и его дружкам заняться пустой болтовнёй. Он обратился к Бардвику, всем своим видом показывая, что новое лицо в их беседе не терпит и не замечает:              — Не думаю, что следует посвящать в нашу беседу… посторонних, — постарался он подобрать более мягкое слово для «постороннего», — и мы уже всё решили.              — Посторонний тут только ты, мудила. Это раз. Бездомных тут дохера. Не ты один — уникальная снежинка. Это два. И ты нальёшь мне уже, наконец, или как?              — Это три, — съязвил Бардвик, но руку за стаканом протянул.              — Дай угадаю, ты — один из этих бездомных? И имеешь виды на кровать Бардвика? — Эллиот плохо умел «мудро промолчать», когда надо.              — Не быть тебе предсказателем. У меня есть дом, в отличие от тебя сейчас, — Джоп в долгу не остался.              — Уже есть, — произнёс Бардвик, закрепив силу своих слов громким стуком стакана о стойку.              — Да? — хором спросили Эллиот и Джоп. Синхронность парней немного повеселила старика.              — Да. Твои сопровождающие останутся у меня, а ты пойдёшь с Джопом. У него и переночуешь, — обратился к Эллиоту Бардвик, мысленно готовясь отбиваться от крайне недовольного таким развитием событий Джопа.              Пока Эллиот пребывал в растерянности от того, что его так беззастенчиво спихнули на незнакомого мужика, да ещё и на сквернословца и пропойцу, от которого воняло так, что через несколько минут хотелось или сбежать, или умереть, и пытался подобрать слова для высказывания своего несогласия, Джоп приступил к действию, накинувшись на Бардвика с бранью:              — В каком ещё смысле «пойдёт со мной»? Да нахер он мне нужен?! А меня ты спросить не хочешь? Я отказываюсь!              — Присмотрись к парню и попробуй снова отказать мне, — кивнул в сторону Эллиота и его товарищей Бардвик.              Разгневанный Джоп метнул взгляд на Эллиота, присматриваясь. При беглом осмотре ничего не заинтересовало мужчину, пока он не увидел рукава сюртука и дорогие запонки. Лёгкое недоумение быстро сменилось холодной яростью, глаза сузились, а сам Джоп вновь посмотрел на хозяина кабака.              — Я посмотрел. Я отказываюсь. Пусть сдохнет.              — Неправильный ответ, Джоп. Ты его приютишь, хочешь того или нет. От его смерти нам же хуже и будет.              — Ты не можешь меня заставить, — свободу слова и действий в трущобах пока ещё не забрали.              — Могу и заставлю, — или забрали.              — Да? И как же? Бухло мне перестанешь продавать? — Джоп играл с огнём. Умом он понимал, что тот ничего внушительного ему не сделает, но всё равно немного напрягся.              — Да. И в долг тоже, — Бардвик спокойно смотрел Джопу прямо в глаза.              — И меня это должно напугать? — Джоп немного расслабился, когда понял, что его предположение оказалось правдой.              — А ты уверен, что сможешь прожить без моей выпивки? Ты у меня уже полтора года «на гвоздях сидишь», как долго отдавать планируешь? — фраза ударила ровно в больную точку, Джопа передёрнуло.              — Я ненавижу их, Бард. Пойми ты меня. Я его убью. Ты же этого не хочешь, верно? — Джоп понял, что категоричными и громкими отказами не выйдет из этого спора победителем, так что решил перейти на аргументацию, которая должна была открыть хозяину кабака глаза на Джопа, как неудачную кандидатуру на роль приютителя.              — Я понимаю, но вариантов нет. Только ты способен не прирезать ему горло ради своей выгоды. А личную неприязнь можно и подавить на время. И парень уже заплатил. Часть денег я записал в половину твоего долга. Так что будь добр отработать эту сумму. И без выкрутасов. Ты меня понял?              — Ты меня вообще не слышишь? Я не смогу, — на Джопа молча смотрел Бардвик, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Блять… чёрт, ладно! Как скажешь, но я не буду терпеть эту сволочь на трезвую голову.              Бардвик удовлетворённо хмыкнул, наконец налив в забытый ранее стакан мутной жидкости с едким спиртным запахом до половины. Джоп злостно схватил стакан, придирчиво осмотрел явно недолитое пойло и с взглядом серийного убийцы спросил:              — Это ещё что?              — Предоплата. От меня. Оставшуюся половину получишь, как только приведёшь живого парня завтра.              Джоп разочарованно вздохнул, большего он сегодня не добьётся, и на этом спасибо, и в пару глотков осушил стакан, слегка поморщившись, когда редкостная дрянь проникла в горло и обожгла собой слизистую. Немного посидев за стойкой, оперевшись рукой о столешницу, Джоп смирился со своей участью. Резко встав, Джоп направился к выходу из кабака, не обращая внимания на Эллиота. Юноша только спокойно выдохнул, что этот алкаш про него совсем забыл, как «алкаш» развернулся на выходе и рявкнул:              — Чё встал, как вкопанный? За мной.