Утолить жажду

Вокруг смыкаются искривленные черные ветви, бугрятся истонченные корни деревьев под адской землей, поросшая травой сверху, испачканной и неровно срезанной. Около полугода назад скошено было больше пятидесяти гектаров с запасом, срублено чуть меньше, потому что лысеющий пяточок на окраине Пентаграмм-сити не славился изобилием в общем. Кустарников с колючей проволокой перемалывали и выплевывали в груду, она затлела после сожжения и развеялась. Сейчас там едва ли осталась прилипшая сажа. В центре слепило электрическое сияние множества мониторов, экранов и голографических проекций, которые установили вместо витражей. В привычном понимании пристройки здесь не было изначально – ресурсно невыгодно и негде пробиться. Церковь как инструмент укрощения – всецело заслуга Вокса. Его идея вдохнула в захудалое место имитацию активной жизнедеятельности, как он обнаружил, что души легче собирать не контрактами, а благодатью. Так бывает – планы меняются, цели меняются, стратегии, люди сменяют один другого. Ничто не вечно, в интересах Вокса цепляться за это ничто и строить вокруг этого свою трактовку. Он, как продавец, обязан предоставлять товар с привлекательной для покупателя стороны. Следовательно, интерпретирует реальность как ему вздумается. Например, позорно ускакавший цокая на своих копытцах старина Аластор тучу лет назад – первая падшая жертва экзорцистов, жертвенный ягненок, показательный урок, почтим память нашего доброго старомодного друга, господа, а теперь прервемся на рекламу. Он научился справляться без Аластора. Он был готов и точно отпустил ушастую мразь. Вокса не ебет, куда запропастился Аластор, конечно, и не должно, – у них была холодная война. С середины шестидесятых лютая ненависть стала наследницой былому товариществу, Вокс до сих пор повернет язык назвать это дружбой, и глубоко убежден, что и Аластор видел все так же. Вокса оскорбило все в тот вечер в баре; по большей части то, что для Аластора это будто бы никогда ничего не значило. И не залезть в его голову было. Задело, что он не разделял мысли Вокса. Аластор растоптал и вытер о него ноги – Вокс не шавка, чтоб все прощать. Это должно было кончится. Но не так. Он все еще был зол. Сделанного не воротишь. Лично о своих действиях Вокс не жалеет. Вокс живет дальше. Успешно, цветуще и назло прошлым обидам. Сила теле-демона – влияние на общественность напрямую, ее подпитка – отклик этой самой общественности. Грешники снуют, маячат всегда рядом, тянутся к спасителю. Знают, что делать. Вокс обольстительно уверяет себя, что и без громких речей и помпезности, построенной во всех смыслах вокруг церкви в ее модернизированном виде, люди бы пошли за ним. Транслируется воскресная месса; из-за этого сдвигались графики менее предпочтительных мероприятий, Вокс обожает закономерности. — Ибо сказано: возлюби ближнего своего, — голос Вокса лился из динамиков чистым, отполированным тенором. Он стоял у резного алтаря в сапфировой сутане, в рубиновой митре, и весь он будто был высечен из монолитного камня, поблескивающего и яркого, его экран сиял кобальтом, — но что есть любовь, дети мои? Сентиментальность? Жертвенность? — он усмехнулся, и паства смотрела ему в рот. — Любовь есть внимание. Это когда вы смотрите на меня. Когда вы слушаете меня. Когда вы думаете обо мне. Вокс простер руки, широкие рукава сутаны в силуэте тени выглядели как крылья, на каждом дисплее в церкви появилось его лицо, вгрызающее жадно во вкрапления в грешниковых фиброзных соединениях. Или что у них там вместо черепа. — Это и есть истинное причастие. Тяжелые, широкие двери церкви распахнулись с гулом. Сами собой будто, без посторонней помощи. Экраны моргнули. Внутрь проплыла высокая фигура. Тревожная тень отбросила следом, тянущаяся к алтарю ближе к Воксу, как жук-пирофил к языкам пламени. Черный пласт заслонил собой панель, остудил и заглушил пространство, превратив его в жвачный вакуум, осевший в сухом небе. Голубые огни свеч задрожали и потухли, силуэт охватил дым. Темное одеяние монахини сидело на угловатом теле, будто его кроили по лекалам греха. Глубокий вырез капюшона открывал лицо, но тьма осела дальше серо-бурого лба, на котором из-под накрахмаленного апостольника выбивалась темно-красная челка. Монахиня ступила на мраморный пол, каждым шагом раскалывая его или хотя бы проминая. В руках монахиня держала четки. Должно быть, Вокс замер и отключился от кабеля, ему мерещилось, и это цифровая галлюцинация. Его шея вытянулась, а провода точно вены раздулись до кулака и сдулись с изношенным подшипником в кулере, шурша белым шумом. Лишь бы этот мерзкий, поганый рот не открылся... — О, не останавливайтесь, святой отец, — монахиня наклонила голову набок, растянула шире оскал; Вокс не видел, тень раскинулась на добрую часть лица, но, честно, мелодического голоса стало достаточно. — Я так... внимательно слушаю. Вокс моментально был готов разнести всю церковь, не оставив и кирпича на кирпиче, уничтожить весь Пентаграмм-сити, содрать свою телевизионную голову и бросить в чан с водой. Воксу нравилось мириться с мыслью, что он победил Аластора, потому что остался жив. Конечно, Вокс горевал. И скучал. И жалел. И не верил. Уж лучше бы умер где-то и сгнил в гумусе. Еще тогда, в день исчезновения семь лет назад. Он бы охотнее поверил, что ангельские копья растерзали его оленью тушу и оставили подыхать. Вокс бы все сейчас отдал, чтобы так оно и было. Было проще думать, что Аластор ушел не потому что мог или хотел, а потому что был вынужден. В смысле, смерть не является чем-то, что хоть кто-то мог бы предсказать. Вокс прочистил горло, зная, сколько очей на него направлено в трепещущем ожидании реакции. — Сестра, — Вокс остался ровным, но изображение на табло на мгновение покрылось рябью. — Мы приветствуем всех заблудших овец в нашем храме. Садитесь, служба почти окончена. — О, я не сяду, — монахиня двинулась дальше, и ее шаги не издавали звука, хотя подол крахмаленной юбки явно касался каменного пола. — Я просто хочу посмотреть на вас поближе. Собираете души дешевле, чем можно было себе представить, я смотрю. Вокс сжал в когтях край аналоя. Пальцы оставили в дереве обугленные следы. Тьма окутала весь переливчатый зал. Звон битого стекла пробренчал со сторон мозаичных экранов, чернеющих за секунду. Фигура надвигается, шлейфом за ее спиной отключаются мониторы. Она остановилась в двух шагах от алтаря, и Вокс расправил плечи, чтобы казаться шире, как вертишейка, топорщащая перья в атаке. — И смотрю, у тебя здесь смелости, хоть отбавляй. Целый телевизионный евангелизм в Аду. Прогрессивно. Аластор не впечатлен. Сквозит насмешкой само его поведение. Вокс сбарахлил помехами, пиксели стали тусклее. — Я даю им то, чего они хотят. — Ты даешь им себя, — он рассмеялся, томный голос скатился ниже, — это не то же самое, дорогой. Паства замерла; то тихо молилась, то в ужасе наблюдала, рефлекторно пятясь назад, ближе к лазурным вратам, все еще открытым. — Вы пришли нарушить мою мессу? — Вокс шагнул вперед, в млеющей тишине стук был четким, распростертым на весь зал. — Нет, что вы, — Аластор бросил четки на землю, вернее, просто пропустил их сквозь расслабленные когти, и деревянные бусины, нанизанные на кожаный шнур с двумя крупными, видимо, полудрагоценными камнями и медальоном лязгнули, раскинулись у алтаря, у самых ног Вокса. — Я хочу исповедаться. Вокс осмотрел четки. Старые, кожа вместо веревок. Носком обуви он слегка отодвинул их в сторону, не слишком пренебрежительно, проявляя эмоции на спектакле как можно более вежливые и тактичные. Он охвачен ужасом на грани безумия, по правде. Будто вутренние цепи разом коротнули под высоким напряжением. — В исповедальню, — охрипший голос сел на октаву, — через час. Тогда все разойдутся. Он расчленит его и повесит на крест церкви, как рождественскую елку. Хотя бы просто сотрет его существо в порошок. Аластор задрал подбородок; позволяет видеть себя. Наконец. Конъюнктива монахини горит алеющим костром во тьме, сабельно заточенная улыбка тянется шире, и Аластор разрешает это лицезреть только Воксу. Аластор отступает, корсет скрипит при ходьбе, как не смазанный ржавый механизм в металлическом шарнире. Аластор оголил зубы, точно бритвы острые, и слился с тенью. Церковь погрузилась во мрак. Исповедальня в церкви Вокса была технически безупречна. Два отделения, окруженные вычурным, ярким орнаментом, соединенных вместо решетки системой камер и понатыканных всюду микрофонов. Вокс напряженно сидел в своем кресле. От него лился узкий сизовый ковер с рюшами, он тек ниже, до самой громоздкой двери. Он пялится на экран, где транслировалось неровное, покрытое помехами и с нечетким фокусом изображение коленопреклоненного Аластора. Он жив. Конечно, эта мысль допускалась. Эта мерзкая, склизкая личина, прогнившая куколка с бабочкой-мумией. Вокс, стало быть, дрожит от гнева. Он почти умирает от этого. От всего этого. После окончания мессы он разбил один из мониторов-витражей – кулаком, поранился. Ребро ладони до сих пор кровоточит и зудит. Он должен убить его. Немедля. Сейчас. Аластор не смеет вмешиваться в порядок дел, как сам захочет. Но свою гнилую пасть он не прикроет. Трещит без умолку. — Благословите меня, отче, ибо я согрешил, — голос из динамиков тек патокой. — Прошло уже восемьдесят семь лет с момента моего последнего визита в церковь. Вокс откинулся в кресле и сполз, обивка впилась в поясницу. Голубые когти самозабвенно забарабанили по подлокотнику. Он утробно вздохнул, брюзжит: — ...И в чем же твой грех, дитя мое? Это верх комедии; проще сказать, в чем Аластор не грешен. — Я думал о вас, святой отец. Вокс осадился. Все мониторы разом содрогнулись; казалось, сами стены завибрировали и стали сжиматься. Конечно, конечно Аластор здесь, болтается в его имениях, в его империи потому, что он хочет поиграться, а затем раздавить, как жука, и размазать по мрамору, как только Вокс покажется и выйдет на свет. Вокс ведется. — Думал обо мне? Это не грех. — Пожалуй, отец, пожалуй, — Аластор елейно тянет, отворачиваясь от телевизора на витраже, щурясь от вспышки яркого неонового монитора. Саму технику он не вывел из строя, скорее на время отключил. — Я думал о том, как медленно дробятся ваши кости, как медленно вы в мучениях парализован и не способен себе помочь. Жалок в своем существе. Вокс завелся как по щелчку. Он прошипел рваное «Сука» и выпрямился на стуле, расставив шире ноги. — Даже так, сестра? — голос басовисто вибрирует и гудит, как сабвуфер на максимуме. Вся система зафонила, на перегруженных транзисторных усилителях участилось нелинейное искажение аудиосигнала. С глухим хлопком некоторые экраны вышли из строя. Аластор исподлобья покосился на них. — Я думал о том, как ты ломаешься, Вокс. Я удивлен, что ты не поднял шум, право, – в свои лучшие годы об этом знал по меньшей мере бы уже весь круг Гордыни. Теряешь хватку, старина. Вокс в чистой ярости, по его артериям течет яд. С оглушительным писком все мониторы погасли, искрясь в неисправности. Аластор блестяще натравил Вокса. — Думал о том, как ты надломленно хнычешь. Вокс замер. Совсем так же потерянно и обескураженно, как стадо баранов при сильном испуге. Упал бы в обморок от перегрева, не будь бы он железякой. — ...что твой блядский рот только что сказал? Аластор поднялся с колен. Вокс не может телепортироваться к Аластору – все телевизоры сломаны своими же трудами, примчит на своих двоих – отсекут голову. Камера издохла и отключилась. Шепот наградил где-то сзади: — Какой же ты легко управляем, Винсент. Вокс уронил стул, когда соскочил с него; вся комната – игра тени и преломленного адского неба из мозаичного голубоватого витража. Он в отделении. Они растянулись во весь рост. Аластор рысью подплыл ближе, щуря бордовые глаза. Вокс стоял как вкопанный. Аластор приластился к Воксу и взял обеими ладонями за монитор, вдавливая подушечки пальцев в панель. — Какой ты горячий, — он криво усмехнулся, — вечно перегреваешься от злости. Вокс схватил его за запястья впечатал в себя, выплевывая смакуя каждый слог: — Вечно ты все портишь. — Все, что нас не убивает, делает нас сильнее, Вокс, — Аластор пропел, вырывая руки из пут и наблюдая за мигающим Воксом. — Тебе стоит встряхнуться. Он наклонился ниже; капюшон спал, открывая оленьи уши и черные рога, точно те хилые деревца во дворе, черные и острые. Голубизна осветила улыбку, как пришитую. — Я хочу провести эту ночь с тобой. В этой душной коробке. Вокс, если бы мог, побледнел. Рука с ссадиной дернулась; не то ударить, то оттолкнуть, то отключить питание, и впилась в ткань его монашеского платья, оголяя края чулок. — Ты издеваешься надо мной. — Всегда. Аластор прижался в невинном чмоке к раскаленному плоскому дисплею, и на грудном вздохе Вокс ответил, впечатываясь в его пасть. Он зафиксировал рукой его подбородок и углубил поцелуй, прижимаяясь теснее к телу Аластора. — Святотатство. — Дорогой, здесь все святотатство. — Аластор просипел в экран Вокса, как резко влез язык. Аластор не одернулся. Аластора водрузили на ступеньки внутри исповедальни, стукаясь обо все подряд. Проем был шире, чем обычно его делают, да и решетка крупнее. Они оба осели на ступени; Аластор на одну ниже, наваливаясь сверху на Вокса, целясь на паховую зону. Аластор лениво провел дланью через сутану, потираясь пальцами и впиваясь когтями. Аластор привстал на колени, одной рукой опираясь о стену, второй раздрачивая возбужденного Вокса. Он отвечает на трение, и Аластор чувствует, как его член поднимается и натягивает сутану. На пах давит и тянет жар, а Аластор напротив обвел языком рану от разбитого монитора у Вокса, вжимая член сквозь ткань к торсу. Вокс задыхается, его когти дерут красные патлы, вжимая в промежность. Аластор облизывается и огибает колено Вокса, вклиниваясь между них и задирая намокшую сутану. Член стоял вертикально колом, ультрамариновый, пульсирующий и истекающий из синей головки предэякулятом, теплой струей стекая по неоновым венам на стволе. Вокс окаменел, когда Аластор сжал два пальца кольцом у основания, туго ведя медленные фрикции, раскачивая пенис и по ощущениям увеличивая его размеры только больше. Аластор обхватывает член всей пятерней, все так же плотно облегая и начиная водить вверх-вниз под вздохи и дрожание процессора. Большим пальцем Аластор задевает крайнюю плоть, оттягивая коготком и размашистее проведя трижды, прежде чем растереть смазку по всему органу и нависнуть. Вокс заелозил, подставил свое достоинство ближе. Он сейчас умрет от перегрева. Аластор повел глазами и провел языком у основания, одну руку оперев о воксов таз, а второй массируя яйца круговыми движениями до шелковой темнеющей головки. Мягкий, скользкий язык захватил ее, солоноватую и изнывающую, и Вокс толкнулся в полость. Аластор прокатил по ряду зубов, не задевая ими саму плоть, и заглотил больше. Голос Вокса срывался на модулированные частоты. Аластор причмокнул уздечку, залез языком и повел ниже, качнув головой. Рука в волосах надавила. Аластор мерно начал отсасывать. Вокс гортанно стонал, лепеча и чертыхаясь, активнее регулируя темп. Аластор взял член почти до основания, снова выпустив, хлюпая. Слюна и предэякулят покрыл острый сероватый подбородок и деревянный пол исповедальни. Аластор мял губами длину по рельефу, уретра упиралась в горло и небо и жарко пульсировала. Вокс ухватился крепче за голову демона и охрип, беспорядочно направляя. — ...мразь... Это я легко управляем, да?... И кто тогда сосет?... Ох, блять... Ал, я сейчас... Вокс сипло оборвал фразу, закрепив мертвой хваткой лицо Аластора и кончив в горло, наполняя липкой, горячей спермой стенки. Вокс отодрал Аластора как шалаву бы сейчас. Аластор оторвался от Вокса, лишь выдоив его целиком (ему это нравилось?), встал, отряхнул чулки, подтянул их, поправил рясу и щелкнул, вероятно, избавившись так от горькой семени в гортани. В проеме была чернота. В ней Аластор и исчез. Снова. Вокс хотел бы расквитаться с Аластором за все, что он нес эти семь лет молчания, а до этого еще шестьдесят три года, но сейчас он в грязных одеждах, полуголый и еще с полутвердым членом. Вероятно, можно представить очередной минет или дырку, например, с оленьим хвостом и справиться с последним. Вокс же не может противостоять полноценно этому. В конце концов, церковь пустит всех.