Текст про неё

Ангелина. А была ли она на самом деле? Не выдумал ли я её сам, в воспаленных лабиринтах своего разума, перебирая сотни образов, пытаясь найти то самое, темное и разрушительное совершенство? Я так долго всматривался в неё, что теперь искренне верю: я сам слепил эту тоску, эту магичность из собственной грязи. Она — нечто большее, чем просто друг. Она — моя нежная, но губительная страсть, мой скрытый ангел, тайну которого я так отчаянно желаю разгадать. Я пытался убежать от неё, о, как я пытался! Строил мосты, сбегал в иллюзию нормальности, но не мог. Я будто привязан к ней невидимой, удушающей нитью. Я превратился в безликого странника, в параноика, который только и делает, что ходит за ней тенью и следит, упиваясь своим добровольным, жалким рабством. ​И всё же, согласитесь, моя позиция в обществе чиста. У меня есть жена. Я — медийная персона, на меня смотрят тысячи глаз, ожидая чудес, ожидая правильности. А я... я хочу смотреть только на неё. Я не могу с этим справиться, не могу подавить в себе эту истовую жажду, но и не разрешаю себе переступить черту. Я поместил себя в плотную, гниющую оболочку примерного мужа и отца, эдакого благодетеля, а душа моя, моё истерзанное сердце бьются о прутья этой телесной клетки и беззвучно, истерично кричат лишь одно имя. Я ненавижу себя. Я презираю эту слабость, что отравляет меня, рождая в голове липкие, пугающе манящие суицидальные мысли — лишь бы поскорее это всё закончить. Всегда так невыносимо больно, когда честно. Скоро этот больной, безумный проект — битва сильнейших — закончится. Камеры погаснут, и я останусь наедине с бесконечной лентой пустых дорог, не представляя, как буду влачить это бренное существование без своего главного наркотика. Я мучаюсь от боли, сгорая в этой мнимой, но такой осязаемой любви. Я зажимаю неподпаленную сигарету в зубах, чтобы толкнуть тяжелую створку двери и выйти на крыльцо отеля. Во второй руке — стакан с виски. И неожиданно нахожу её. Она выделяется черным, поглощающим свет пятном на этом девственно-белом, заснеженном фоне. В своем черном пальто, с чашкой кофе в руках, она стоит отвернувшись, словно отвергнутая всем миром. Или, может быть, это она отвергла его? Я подхожу к перилам рядом. Достаю сигарету изо рта, зажимая её между пальцев, но пока не поджигаю. Я просто опираюсь локтями о холодный металл, не отводя взгляда от её профиля. На моих губах появляется теплая, почти снисходительная улыбка эстета, а моё сердце в этот самый момент в очередной раз с жалким треском лопается по швам. Потому что то, что я сейчас делаю, то, как я на неё смотрю — это абсолютно, категорически противозаконно на небесах. Ангелина медленно поворачивается ко мне и так же слегка улыбается. В этом изгибе губ — вся её неприступность и власть надо мной. — Ну и? — слетает с её губ. — Что «ну и»? — моя улыбка становится всё шире, обнажая мою одержимость. — Почему смотришь? — Почему пьешь кофе на ночь? — бросаю я, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля, просто чтобы вновь ощутить себя кем-то рядом с ней. Она переводит свой тяжелый взгляд на мой бокал. — Почему пьешь? И всё. Иллюзия рассыпается в прах. Улыбка на моих губах мгновенно меркнет. Я выравниваюсь, чувствуя всю тяжесть своего уставшего тела, делаю медленный, обжигающий гортань глоток. Достаю зажигалку. Подпаливаю сигарету, отворачиваюсь от неё, скрывая обреченность в глазах. Дым клубится в морозном воздухе — сизый, тяжелый, причудливо извивающийся, словно мои собственные переломанные мысли, — и медленно растворяется в нигде. Как, впрочем, и вся моя никчемная решимость. Почему я пью... Ах, моя проницательная, моя жестокая, моя непостижимая Ангелина. Если бы я только мог ответить ей честно. Если бы у меня хватило смелости выплюнуть вместе с этим едким дымом всю правду: «Я пью, дорогая моя, потому что трезвым я осознаю, что ты никогда не будешь моей. Я пью, чтобы приглушить этот животный, первобытный вой, который раздирает мне горло изнутри каждый раз, когда я вижу тебя и понимаю, что не смею прикоснуться». Я чувствую спиной её присутствие. От неё пахнет кофейной горечью и токсичной, убийственной нежностью, о которой я так много философствовал в своих жалких попытках оправдать собственное безумие. Она не девчонка, нет. Она — взрослая, отягощенная собственной тьмой и силой женщина, но для моего больного восприятия она — абсолют. Мой взгляд безучастно скользит по грязному, истоптанному снегу. Согласитесь, во всем этом есть некая изощренная, издевательски-злая ирония. Великий Череватый, триумфатор, способный, как свято верит доверчивая толпа, повелевать мертвыми и переписывать судьбы, стоит на задворках унылого отеля и трусливо прячет глаза, боясь, что она разглядит в них собачью тоску. Я искуситель? Какая дешевая, пошлая ложь. Я просто скулящий раб у ног своего личного божества. Я хочу шагнуть к ней. Всего одно движение. Протянуть руку, коснуться грубого сукна её черного пальто, ощутить под ним тепло её плеча. Сжать эту ткань до побеления костяшек, упасть на колени прямо на этот обледенелый пол и умолять… О чем? Чтобы она забрала меня с собой? Чтобы вырвала меня из моей идеальной жизни? Но я не смею. Мышечный корсет, сотканный из социальных обязательств, держит меня намертво. Там, в душном номере, на тумбочке лежит телефон, полный фотографий моего безупречного семейного счастья. Я — порядочный семьянин. Я — заложник собственного благополучия, сам себе надзиратель, бережно охраняющий свою клетку. Я сам надел на себя этот ошейник, и теперь он душит меня до тошноты. За спиной раздается тихий звук — она делает маленький глоток кофе. В звенящей зимней тишине этот звук отдается в моих висках ударом тяжелого молота. Каждое её движение — пытка. Каждое мгновение рядом с ней — сладкий яд, который я пью добровольно, капля за каплей, надеясь, что однажды доза окажется смертельной и это мучение наконец прекратится. — Потому что холодно, — лгу я в пустоту, так и не оборачиваясь. Мой голос звучит хрипло, надтреснуто, чуждо. Я знаю, что она не поверила ни единой букве. Я знаю, что своим тяжелым, спокойным взглядом она просвечивает меня насквозь, видит этот гниющий остов, эту жалкую пародию на себя на экранах. О, моя темная, моя безжалостная Ангелина. Мой палач с чашкой кофе. Совсем скоро этот балаган с камерами, софитами и испытаниями подойдет к концу. Мы разъедемся. И я вернусь в свой благоустроенный склеп. Буду улыбаться в объективы, играть отведенную мне роль, задыхаясь от нехватки твоего присутствия. Я буду медленно, методично сходить с ума, пытаясь уловить твой запах в чужих волосах и твой голос в уличном шуме. И никто, ни одна живая душа не узнает, что за фасадом успешного мужчины скрывается параноик, который каждую ночь закрывает глаза лишь для того, чтобы снова и снова выдумывать тебя в своей пустоте. Дверь за ней закрывается, отсекая меня от света. Я остаюсь наедине с холодом. Я делаю еще один большой глоток, обжигая горло, и медленно прикрываю глаза, опускаясь в глубину своего разума. Я обращаюсь к темным углам своего сознания. К вам. Вы ведь всё это время были здесь, не так ли? Мои верные, мои невидимые слушатели. Мои бесы, роящиеся в черепной коробке. Вы сидите там, в тенях, питаетесь моей болью, смакуете каждую каплю моего маниакального падения. Вы вслушиваетесь в мои витиеватые метафоры, которыми я пытаюсь оправдать свою гниющую душу. Согласитесь же, что это забавно? Я, тот, кто должен управлять, тот, кто мнил себя полновластным хозяином ситуации и чужих судеб, стал жалким рабом одной-единственной женщины с чашкой кофе. Ну же, смейтесь. Пейте мою тоску. Разрывайте меня на куски, пока я дожидаюсь своей истовой погибели от чувств, которым нет места в этом примитивном мире. Но согласитесь... это было чертовски изысканно, не так ли?