А ты ради меня дуб сломаешь?

Хотя какой сейчас к черту чай. Флинс зашел в спальню, прикрыл дверь и на пару секунд прислонился лбом к косяку, выдыхая. Голова гудела от всего этого вечера. Из ванной доносился шум воды и приглушенное мычание — Варка все еще пытался петь. Он усмехнулся, отлип от косяка и начал раздеваться. Водолазка полетела на кресло, брюки — следом. Парень остался в одних боксерах, достал из шкафа домашние штаны и уже собрался натягивать, когда за спиной раздался звук открывшейся двери. Флинс замер, прислушиваясь, но вроде все было спокойно. Может, Варка решил, что после душа пора спать? Ну, мало ли, вода его немного протрезвила, да и вообще... И в этот момент на него обрушилось нечто тяжелое, влажное и очень горячее. — Ага, конечно, — пробормотал себе под нос, не оборачиваясь. — Мечтай. Он не успел даже охнуть — просто сложился пополам от неожиданности, впечатавшись грудью в матрас, а сверху на него навалилось совершенно нагое тело, прикрытое лишь тонкой тканью полотенца, которое, судя по ощущениям, уже сползло куда-то в сторону. — Варка, твою мать! — выдохнул Флинс в подушку, пытаясь перевернуться, но Варка уже вцепился в него мертвой хваткой. — Не-а, — раздалось довольное мурлыканье прямо над ухом, и губы прижались к голой спине. — Не отпущу. Поцелуи посыпались градом — влажные, жадные, с прикусами. Мужчина целовал каждый позвонок, родинку, каждое местечко, до которого мог дотянуться. Его руки скользили по бокам Флинса, сжимали талию, гладили живот, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки. — Варка, — Флинс попытался приподняться, но Варка навалился сильнее, прижимая его к матрасу. — Дай встать хотя бы. — Не дам, — голос мужа звучал хрипло и пьяно, но в нем отчетливо прорезались нотки, от которых у парня всегда подкашивались колени. — Я же говорил, что соскучился и хочу секс. — Мы виделись три часа назад, — напомнил он, утыкаясь лицом в подушку и зажмуриваясь, потому что чужой язык прошелся по пояснице, и это было слишком. — Это было три часа назад! — возмутился тот, отрываясь от спины ровно на секунду, чтобы снова впиться зубами чуть выше копчика. — Это вечность! Ты вообще представляешь, как я без тебя? — Ты был в клубе, — простонал Флинс, впиваясь пальцами в одеяло. — С друзьями, где отмечал и веселился. — Я пил и думал о тебе, — поправил блондин, переворачивая его на спину одним ловким движением. Теперь он нависал сверху, мокрый, с капельками воды на плечах и груди, с полотенцем, которое чудом держалось на бедрах, и с таким взглядом, что у Флинса внутри все перевернулось. — Я всегда думаю о тебе. Особенно когда пьяный и особенно когда трезвый. Вообще всегда. Флинс открыл рот, чтобы ответить, но мужчина не дал — накрыл его губы своими, глубоко, требовательно, не оставляя шанса на возражения. Целовал он так, будто от этого зависела его жизнь — жадно, с языком, с прикусами, с каким-то отчаянным голодом, от которого у него потемнело в глазах. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Варка вдруг улыбнулся — пьяно, довольно, с хитринкой в глазах. — Слушай, — выдохнул он, касаясь губами уголка рта Флинса. — А помнишь, что Кейа говорил? — Что именно? — Флинс попытался собрать мысли в кучу, но это было сложно, когда теплая ладонь мужа гладила его грудь, а пальцы играли с соском. — Ну, про сосну, — Варка прикусил мочку уха, и парень дернулся. — Что не ни в коем случае нельзя отказываться от твоего предложения. — Я помню, что он нес херню, — перебил Флинс, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — И что он неадекватный, когда пьяный. — А я не пьяный дурак, — Варка отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Флинсу в глаза. — Я трезвею с каждой секундой. И я очень хочу... — он сделал паузу, скользя взглядом по лицу мужа, — ...сосну. Флинс моргнул. — Чего? — Сосну, — повторил, и его улыбка стала еще шире. — И я буду очень стараться, что ее получить — он наклонился, касаясь губами шеи. Флинс замер. — Ты... ты сейчас серьезно? — Абсолютно, — выдохнул Варка куда-то в ключицу, одновременно стягивая с мужа боксеры. — Я хочу тебя всего и почему бы не совместить приятное с необходимым? — он хмыкнул, — К тому же... — Варка, — Флинс попытался приподняться на локтях, но ему надавили на грудь, укладывая обратно. — Тсс, — прошептал он, спускаясь поцелуями ниже. — Я знаю, что делаю и помню, что ты любишь, — он поднял голову, встречаясь с ним взглядом, — ты не пожалеешь. Флинс смотрел на него — мокрого, растрепанного, с абсолютно безумными глазами, полными любви и желания — и понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотелось, честно говоря. — Только пообещай мне, — выдохнул он, зарываясь пальцами в волосы мужа, — что Кейа не вытащит из тебя подробности, когда вы будете пить. Он никогда тогда не заткнется. — Пусть, — Варка поцеловал его в живот, спускаясь все ниже. — Он нам еще пригодится, для вдохновения. — Господи, — простонал он, запрокидывая голову, когда горячие губы коснулись того места, о котором они говорили. — За что мне это? — За то, что ты самый лучший, — донеслось снизу, и продолжать разговор стало решительно невозможно. Варка не спешил. В этом был весь кайф, вся соль момента — не спешное удовольствие от власти и понимания, что Флинс уже сдался и плывет по течению, ведомый чужим дыханием и прикосновениями. Его губы скользили по горячему, влажному от пота животу, оставляя за собой прохладные влажные дорожки, которые тут же вспыхивали жаром. Языком он дразнил кожу — то касаясь кончиком, едва ощутимо, проводя линию от пупка вниз, то надавливая плашмя, заставляя мышцы пресса под его ртом сокращаться в сладкой судороге. От каждой такой ласки Флинса выгибало дугой, словно по позвоночнику пропускали разряд тока. Пальцы сами вцепились в волосы мужа. — М.., — выдохнул он хрипло, и в этом выдохе смешались стон и смех. — Ты издеваешься. — Немного, — донеслось снизу довольно, промурлыкано скорее телом, чем голосом, и горячее дыхание коснулось самого чувствительного места, заставив Флинса закусить губу до боли. — Ты так вкусно пахнешь... Соленый, горячий, возбужденный. И стонешь так красиво. Я хочу растянуть это удовольствие для нас обоих. — Растянешь меня потом, — Флинс дернул бедрами навстречу, слепо, инстинктивно ища большего контакта, но тот лишь усмехнулся, отстраняясь ровно на миллиметр, дразня самой возможностью прикосновения. — Ну любимый... — Тихо, тихо, — Варка поцеловал внутреннюю сторону бедра, в то место, где кожа особенно нежная и чувствительная, прикусил нежно зубами, почти не больно, и тут же зализал укус языком, стирая дискомфорт, оставляя только влажное тепло. — Я же сказал — я хочу тебя. Дай мне насладиться процессом. И он накрыл ртом его член. Это было вселенское бедствие, землетрясение в масштабах одной комнаты. Флинс выгнулся так резко, что лопатки оторвались от матраса, а в ушах на секунду зазвенело. Он закусил костяшки пальцев, вдавливая их в рот, чтобы не начать откровенно скулить от переизбытка ощущений, потому что Варка умел это делать так, как никто и никогда. Он брал глубоко, почти до самого основания, расслабляя горло, и языком работал одновременно и нежно, и настойчиво, выписывая немыслимые узоры. Мысли просто испарялись из головы, оставляя после себя только пустоту, заполненную чистым, животным, всепоглощающим наслаждением. Оно поднималось откуда-то из кончиков пальцев ног, горячей, тяжелой волной растекалось по икрам, бедрам, скручивалось в животе и взрывалось искрами под веками. Каждое движение — вдох, глоток, поворот языка — отзывалось в позвоночнике Флинса разрядом чистейшего удовольствия. — Ах... мф...ты... — вырывалось у него с каждым толчком бедер, которые уже жили своей жизнью, двигаясь в такт ласке. А Варка лишь мычал довольно, чувствуя как дрожит под его руками горячая кожа, как сбивается, переходя в хриплые всхлипы, дыхание любимого. Он знал это тело лучше, чем свое. Знал, куда надавить языком, чтобы Флинс выгнулся мостиком; когда ускориться, чтобы сорвать с губ ругательство или замереть, дразня, просто обводя головку кругами, чтобы услышать этот умоляющий, полный отчаяния стон. Сейчас он играл. Иногда он отрывался, чтобы поцеловать бархатрую кожу, обвести языком венчик, посмотреть на Флинса снизу вверх мутными, потемневшими от желания глазами. — Нравится? — спросил он, и голос его звучал хрипло, возбужденно, с металлическими нотками. — Ты еще спрашиваешь, — выдохнул Флинс, с трудом приподнимаясь на локтях, чтобы видеть, как Варка сидит между его раздвинутых ног, с влажными, взлохмаченными волосами, с припухшими, блестящими губами, с этим безумным, обожающим и жадным взглядом. От этого зрелища внутри все сжималось еще сильнее. — Тогда не отвлекайся, — он усмехнулся уголком губ и снова наклонился, смыкая рот вокруг пульсирующей плоти, доводя до той тонкой, звенящей грани, за которой не было ничего, кроме сладкого, неизбежного падения. И когда Флинс кончил — с хриплым, сорванным, почти звериным криком, впиваясь ногтями в простыни, — Варка принял всё, до последней горьковатой капли, с довольным, глубоким мурлыканьем. Он продолжал ласкать ртом, облизывая и выцеловывая чувствительную плоть до тех пор, пока Флинс не зашипел от переизбытка ощущений, откатываясь от болезненной нежности. А потом он поднялся наверх, но не лёг рядом, как обычно, а навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от головы мужа. Он смотрел на обессиленного, раскрасневшегося, тяжело дышащего Флинса. Смотрел так, будто видел впервые. — А теперь, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе звенела такая решимость, такая голодная, нетерпеливая сила, что Флинс, только что расслабленный, сытый, почти беспомощный, вдруг почувствовал, как где-то внизу живота снова зажигается предательский огонек. — Теперь моя очередь. Флинс моргнул, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на лице мужа: — Я только разогрелся, — Варка уже тянулся к тумбочке, к заветному тюбику смазки, и в каждом его движении — резком, скупом — читалась нетерпеливая решимость. Он не спрашивал разрешения, просто наклонился, поцеловал Флинса глубоко, требовательно, со вкусом спермы и слюны, и парень вдруг понял, что отвечает на поцелуй с не меньшей жадностью. Он впился пальцами тому в плечи, притягивая его ближе, чувствуя жар его тела. Потому что когда Варка был таким — настойчивым, уверенным, берущим своё без вопросов, — у Флинса попросту не оставалось сопротивления. И неважно, что он только что кончил так, что искры из глаз посыпались. Тело, наученное годами, отзывалось быстрее головы. Оно уже ждало, предвкушало. — Ложись удобнее, — скомандовал он хрипло, отрываясь от его губ, и Флинс, не споря, послушно откинулся на подушки, запрокинул голову, глядя сквозь ресницы, как муж возится со смазкой, как смотрит на него этим своим взглядом — собственническим, жадным. — Ты уверен, что сможешь, ты же пьян... — начал было Флинс, но Варка перебил его, приложив влажный палец к его губам. — Тсс, я знаю, что делаю.— Он наклонился и прошептал это прямо в губы, касаясь их своими. — Просто расслабься и доверься мне. Флинс выдохнул — долгий, дрожащий выдох — и кивнул. Потому что это была чистая правда: он доверял емк как никому другому на этом свете. И когда прохладные, щедро смазанные пальцы коснулись самого чувствительного, сокровенного места, он только сильнее закусил губу и раздвинул ноги шире, без слов приглашая, открываясь. До одури, до скрежета зубов медленно. Сначала просто гладил, водил подушечками пальцев по нежной коже, дразнил, сжимал и отпускал, заставляя Флинса выгибаться и тихо постанывать от нетерпения. Потом один палец вошел легко, почти без сопротивления — мышцы, расслабленные после недавнего оргазма, приняли его с готовностью, и эта податливость, эта влажная, обволакивающая теплота сводила Варку с ума. — Ты такой мягкий внутри, — выдохнул он, сгибая палец, нащупывая бугорок простаты. — Почти что шёлковый. — Варка, — простонал Флинс, вцепившись в его плечо, царапая кожу ногтями. — Не дразни... пожалуйста... — А то что? — второй палец вошел следом, плавно, глубоко, растягивая, подготавливая. — Если я хочу видеть, как ты таешь подо мной? Как растекаешься по постели от моих рук? — Ты... ах... ты невыносим... — выдохнул Флинс, запрокидывая голову и кусая подушку, когда пальцы снова задели простату, надавили чуть сильнее. Тело отозвалось мгновенно, благодарной дрожью, жаром, разлившимся по животу, новым приливом возбуждения, хотя, казалось, всего минуту назад все закончилось, исчерпало себя. Но Варка умел высекать искры даже из, казалось бы, остывшего пепла. — Знаю, — довольно отозвался мужчину, добавляя третий палец, двигая ими медленно, глубоко, с нажимом, выкручивая из Флинса сдавленные, полузадушенные всхлипы, от которых у него самого все горело внизу живота. — Но тебе же нравится, мой хороший. Флинс не мог спорить, поскольку нравилось до того, что хотелось просить, умолять, делать что угодно, лишь бы эти пальцы не останавливались, чтобы ощущение наполненности, распирающего тепла длилось вечно. Он чувствовал каждое движение внутри, поворот пальцев, каждое скольжение и нажатие — и от этого по телу расходились концентрические круги удовольствия, такие острые, что внутренности замирали. — Умоляю... — выдохнул он, когда терпение лопнуло окончательно, разорвалось тонкой струной. — Хватит, войди уже. Варка убрал пальцы, быстро, почти грубо обработал себя смазкой, и снова навис сверху, поймав взгляд Флинса. В полумраке спальни его зрачки были так расширены, что радужка казалась тонким ободком вокруг бездонной черноты. Дыхание сбилось, грудь вздымалась часто и тяжело, и Флинс видел, как напряжены мышцы на плечах, как мелко дрожат руки, упирающиеся в матрас. И он вошел. На один мучительно долгий, бесконечный вдох. Флинс дернулся, запрокинул голову, чувствуя, как наполняется, как тесно и влажно становится внутри, как хорошо. Головка вошла, растягивая чувствительное кольцо мышц, и на долю секунды оба замерли, застыли в невесомости, привыкая к ощущению, давая телу адаптироваться. Флинс смотрел на Варку, не моргая, видел, как тот закусил губу до белизны, как на лбу выступила испарина и дернулся кадык — от напряжения и нечеловеческого желания, возможно, даже от отчаянной попытки сдержаться, чтобы не сорваться сразу в бешеный ритм. — Флинс... — выдохнул он сквозь зубы, продвигаясь глубже. — Ты такой... как всегда так обалденный... Он только кивнул, не в силах говорить, чувствуя, как член скользит внутри по влажным стенкам и наполняет его, расширяет изнутри, касается тех мест, до которых пальцы доставали иначе — мягче, нежнее. Варка вошел до конца, упершись лобком в его ягодицы, зарывшись в самое основание, он выдохнул — долгий, дрожащий, почти всхлипывающий выдох облегчения и счастья. — Варка, — прошептал он одними губами. Тот дал ему секунду, всего одну секунду, чтобы привыкнуть, осознать эту полноту, целуя его влажными губами куда-то в скулу, в висок, в закрытые веки. — Открой глаза, — попросил он, и голос его дрожал. Глубокие, плавные, бесконечно долгие толчки, от которых Флинса прошибало разрядом тока от копчика до затылка. Каждое движение отдавалось в позвонках, в кончиках пальцев рук и ног. Варка знал, как надо. Не слишком быстро, не слишком резко, но так, чтобы каждый раз задевать, гладить, давить на ту самую заветную точку, от которой у Флинса срывалось дыхание и глаза закатывались от наслаждения. Он выходил почти полностью, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него, пытаясь удержать, и снова входил — плавно, глубоко, до самого упора. — Нравится? — спросил Варка хрипло, ускоряясь совсем чуть-чуть, меняя угол. — Да, — выдохнул юноша, вцепившись мертвой хваткой в его плечи. И вдруг он понял, что просто лежать и принимать — этого мало. Тело само хочет отвечать, двигаться навстречу, углублять каждое проникновение. Он приподнял бедра, подаваясь вперёд и подстраиваясь под его ритм, и от этого толчки стали еще глубже, еще острее, и из горла вырвался уже не просто стон, а сдавленный, хриплый всхлип. Флинс двигался сначала неуверенно, потом смелее, подчиняясь ему и одновременно задавая свой темп, вжимаясь в Варку навстречу каждому новому толчку. Руки скользили по спине мужа, ноги обвили его талию, пятками давя на поясницу, притягивая ближе, глубже. Он чувствовал, как внутри нарастает новое после недавней разрядки напряжение, как тело начинает дрожать мелкой противной дрожью и дыхание сбивается окончательно, превращаясь в прерывистые, рваные вдохи. — Варка, — выдохнул Флинс, чувствуя, как внутри закручивается тугая, готовая лопнуть пружина. — Варка, я сейчас... — Рано, — перебил Варка, замедляясь почти до полной остановки, замирая внутри него. — Ты... ах... ты садист... — Флинс в бессилии вцепился зубами в его плечо, прикусывая кожу, пытаясь хоть как-то справиться с разочарованием, с обжигающей волной, отступившей назад, но не исчезнувшей. Тело не слушалось, оно пульсировало, горело, требовало разрядки, и каждый новый медленный, мучительно медленный толчок только распалял сильнее. — Пх, — Варка усмехнулся, глядя ему в глаза, и вышел почти полностью, чтобы войти снова — бесконечно медленно, заставляя Флинса выгибаться дугой и скулить от смеси наслаждения и отчаяния. — Я же сказал, что сегодня будет по-другому. — Он провел ладонью по мокрой щеке Флинса, убирая прилипшую прядь волос. — Сегодня я хочу, чтобы терял голову иначе. Мужчина продолжил эту сладкую пытку. То ускоряясь, вбиваясь сильно и глубоко, заставляя Флинса вскрикивать, то замедляясь почти до полной остановки, выходя и дразня нежную головку у входа. Входил до упора и замирая, давая ему время привыкнуть к ощущению наполненности, и снова начиная это убийственно-медленное, сводящее с ума движение. Флинс чувствовал, как по вискам течет соленый пот, заливая глаза, как простыни под ним намокли насквозь, как каждое движение Варки отзывается вибрацией во всем теле. — Ты, — простонал Флинс, когда понял, что тонкая нить самоконтроля лопнула окончательно. — Я прошу тебя... — Что просишь? — он смотрел на него сверху, замерев на мгновение, и в глазах его, расширенных, чёрных блеснул огонёк. — Чего же тебе так хочется, милый? — Трахни меня нормально, — выдохнул он, забыв про всякую гордость, про стыд и про всё на свете. — Я больше уже больше не могу этого выносить. Варка сорвался, но ровно настолько, чтобы Флинс почувствовал — да, сейчас будет быстро, жестко, хорошо. Он разрешил себе чуть больше и быстрее, чуть жестче. Но каждый раз, когда чувствовал, что тот вновь на грани — по тому, как начинали подрагивать мышцы бедер, как сбивалось дыхание— он замедлялся. Выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, и дразнил круговыми движениями бедер, заставляя Флинса чувствовать каждую пульсацию собственного тела. — Варка, — выл Флинс, вцепившись в его плечи, царапая спину. Голос срывался, переходил в хрип или нечленораздельные звуки. — Варка, не смей сейчас останавливаться. — Я не останавливаюсь, — выдыхал он ему в губы, целуя медленно, глубоко, смакуя вкус пота и слюны, чувствуя, как дрожит под ним тело, как мышцы живота сокращаются в попытке удержать равновесие на краю пропасти. И снова начинал двигаться — ровно в том темпе, который не давал сорваться в бездну. Так, чтобы держать Флинса на пике, но чтобы тот не наступил в конечном итоге. — Я просто... хочу... чтобы ты... чувствовал. — Я чувствую, — всхипывал парень — Я всё чувствую, блядь. Дай мне кончить, прошу тебя. — Не-а, — Варка качнул бедрами, меняя угол, нажимая на простату так, что у Флинса потемнело в глазах, а в ушах зашумела кровь. — Ещё не время. Флинс закусил губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке. По телу бежала крупная дрожь, мышцы сводило судорогой, каждое нервное окончание дрожало от перенапряжения. Он был уже там — на самом краю, балансировал на самом краю, готовый рухнуть в бездну, и Варка каждый раз оттаскивал его за шкирку. — Ты... ты специально, — выдохнул Флинс — Специально, — он согласно кивнул, замедляясь снова, почти останавливаясь, глядя на него сверху вниз с таким выражением лица, от которого хотелось вжаться в кровать. В этом взгляде было всё: любовь, обожание, собственничество, гордость и что-то темное, что заставляло сердце биться еще быстрее. — Ты такой красивый, когда мучаешься. Глаза мокрые, губы искусанные, щеки красные, пот на висках... я готов смотреть на это вечно — Я сейчас лопну, — простонал Флинс, запрокидывая голову, вжимая затылок в подушку, кусая губы, чтобы не закричать. — Реально лопну. Но Варка лишь усмехнулся, словно действительно наслаждался его мучениями и мольбами. И тогда Флинс решил сыграть по-другому. Он разжал пальцы, которыми вцеплялся в плечи мужа до побелевших костяшек, и осторожно, очень медленно, провел ладонями по его мокрой, горячей груди вверх. Ключицы, яремная ямка, кадык, который дергался при каждом толчке. Он взял руку Варки — ту, что была зажата в кулак у подушки и приложил к своей щеке. Мужчина замер. Флинс смотрел на него снизу вверх — и это был взгляд, от которого у Варки внутри всё перевернулось, оборвалось и упало куда-то в невесомость. Глаза мужа, обычно холодные, сдержанные, колючие, сейчас были влажными, огромными, абсолютно потерянными. В них плескалась такая смесь — мольба, доверие, отчаянное желание, полная капитуляция и при этом вызов, — что Варка на секунду забыл, как дышать. Сердце пропустило удар, потом еще один, и еще, прежде чем заработало снова — в два раза быстрее. Флинс прижался щекой к его горячей, влажной ладони, потерся, как кот, требуя ласки, и тихо выдохнул — что-то совсем неразборчивое. Потом взял его руку и начал медленно вести её вниз — по своей шее, по пульсирующей жилке на виске, по ключицам, по груди, снова останавливаясь на горле. Там, где бился бешеный пульс, где тонкая кожа дрожала от каждого вздоха. Он, замерев, ждал. Пальцы Варки легли на его шею — не сжимая, просто касаясь, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей. Часто, бешено, как у загнанного зверя. С каждым ударом сердца под пальцами пульсировала жизнь. — Ты хочешь? — выдохнул он, словно не до конца доверяя этой затее. Флинс кивнул — насколько позволяло положение, насколько позволяла рука на его шее, — и снова посмотрел на него этим взглядом. Мыльным, огромным, абсолютно бесстыдным. В нём не было ничего, кроме желания. Чистого, животного, прекрасного желания отдаться полностью и без остатка. Варка сжал пальцы чуть сильнее, перекрывая кислород ровно настолько, чтобы добавить остроты — и вошел глубоко, резко, до упора. Флинс задохнулся от ощущений. От того, как член Варки растянул его изнутри, заполнил до краев, коснулся чего-то такого глубокого, что граница между болью и наслаждением стерлась полностью. Рука на шее добавила искр, как взгляд мужа прожигал насквозь, проникая в самые потаенные уголки души. — Вот так? — спросил Варка, Флинс не мог говорить — горло было сдавлено, воздух проходил с трудом, да и слова были не нужны. Он только кивнул и слезы навернулись на глаза от переизбытка ощущений, от того, как много всего было внутри. Он был на грани, на самом краю, и Варка видел это, как дрожат ресницы и губы беззвучно шевелятся, пытаясь что-то сказать. Он стал вбиваться в него сильно, глубоко, ритмично, и каждый толчок отдавался в теле Флинса взрывом, искрами, вспышками света под закрытыми веками. Рука на горле то сжималась чуть сильнее, заставляя мир плыть и темнеть по краям, то ослабляла хватку, давая глоток воздуха и возвращая реальность. Флинс плыл между этими состояниями — между кислородом и его нехваткой, между реальностью и забытьем, Он чувствовал каждую каплю пота, падающую с лица Варки ему на грудь, чувствовал, как дрожат бедра мужа от напряжения, как сбивается дыхание, как вырываются из горла хриплые, сорванные звуки, означающие, что Варка тоже на пределе. И от этого внутри закручивалось еще сильнее, еще туже, еще невыносимее. Флинс разжал пальцы, отпуская простыни, и медленно, очень медленно, провел ладонями по своим бокам вверх, открываясь, показывая, что он весь здесь, без защиты, без брони. Он провел руками по груди, сжал соски, выгибаясь от собственных прикосновений, и остановил ладони на плечах Варки, вцепляясь в них, притягивая ближе, глубже, сильнее. Он хотел чувствовать его вес, чтобы Варка накрыл его полностью. И Варка понял. Он всегда понимал без слов. Он наклонился ниже, почти наваливаясь на него всем телом, прижимая его к матрасу, и продолжал двигаться, игнорируя приятную слабость в теле. Ладонь сжималась в такт толчкам, и Флинс чувствовал, как сознание начинает мерцать, как края реальности размываются, как внутри нарастает что-то огромное, неудержимое, готовое взорваться. Варка вошел в очередной раз и сжал пальцы на горле чуть сильнее — Флинс сломался. Он кончил беззвучно. Просто выгнулся под ним, запрокинул голову, впиваясь ногтями в плечи, и замер на долю секунды, а потом его начало трясти крупной, судорожной дрожью Варка чувствовал это каждой клеткой. Чувствовал, как стенки сжимаются вокруг него, пульсируют, выжимают, забирают всё до последней капли. И этого было достаточно. Он уткнулся лицом в шею Флинса, в то место, где только что была его рука, закусил кожу зубами, и кончил глубоко внутрь, чувствуя, как тело напрягается под ним, как дрожь передается от одного к другому, как они оба растворяются в этом моменте. Несколько минут в комнате было слышно только их дыхание — хриплое, рваное, постепенно успокаивающееся — и бешеный стук сердец, который, казалось, отдавался в стенах. Варка очень осторожно вышел, чувствуя, как Флинс вздрагивает от этого движения, как мышцы все еще сжимаются в запоздалых спазмах. Перекатился на бок, притянул мужа к себе, уткнулся носом в мокрый, горячий затылок, вдыхая запах пота, секса и чего-то такого родного, невыразимого словами. Флинс не мог говорить. Только прижимался сильнее, зарываясь лицом в его грудь, в липкую от пота кожу, вдыхая знакомый, пьянящий запах. — Ты как? — спросил Варка тихо, почти беззвучно, поглаживая по спине широкими, успокаивающими движениями. — Жив, — выдохнул Флинс в его кожу, чувствуя, как губы щекочут волоски на груди. Голос звучал хрипло, севше — Но, кажется, я умер. — Может всегда будешь так умирать, это было прекрасно. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Флинс, но сам придвинулся ближе, если это вообще было возможно, вжимаясь в горячее тело мужа, ища его тепло. В комнате было темно — только узкая полоска света от уличных фонарей пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на противоположной стене длинные, причудливые тени, которые дрожали и шевелились от ветра за окном. Где-то за окном шумел дождь — ровно, монотонно, убаюкивающе. Капли стучали по стеклу и этот звук смешивался с их дыханием, создавая идеальную, абсолютную тишину, в которой не нужно было слов. — Знаешь, — прошептал Флинс в тишину, и голос его звучал сонно, расслабленно, почти безмятежно. — Кейа был прав. — Насчёт чего? — сонно поинтересовался Варка, уже проваливаясь в дрёму, но продолжая механически гладить мужа по спине. — Насчёт святош, — Флинс зевнул, широко и сладко, устраиваясь поудобнее, зарываясь носом в ложбинку между ключицей и плечом. — На людях я действительно ангел, а с тобой... ты сам все видел. — Видел, — Варка поцеловал его в плечо — влажно, с причмокиванием. — И мне очень, очень, просто невероятно нравится то, что я видел. — Спи уже, — Флинс ткнул его локтем в бок, но вышло вяло,, скорее ласково, чем сердито.