La Cage au Fou

***

Когда Мейкар вытаскивает его из-за стола за ворот дублета, Эйрион инстинктивно напрягается в ожидании удара. За что вдруг бить его — категорически не понятно, но отец явно на пределе своего терпения, а из сыновей, на которых можно сорвать свой гнев, под рукой только один. Поэтому Эйрион честно ждет пощечины, когда тот, вытолкнув его в коридор и развернув за плечо лицом к лицу, заглядывает ему в глаза. Ударить отца в ответ, как было с бродячим рыцарем, не получится — к тому же, вокруг нет сопровождения из стражников, чтобы держать его противника. Что ж, придется наступить на горло гордости и стерпеть. Боль так и не приходит. Вместо нее Мейкар крепко сжимает пальцы на его плече и приказывает, не терпящим возражений голосом: — Ты и твой брат явно нуждаетесь в уроке. — Эйрион удивленно поднимает брови, но не успевает даже спросить “какой именно”. — Возьми на конюшне кнут и возвращайся в мои покои. И помоги тебе боги, если ты задержишься хоть на минуту дольше необходимого. Иди. Он грубо толкает его по направлению выхода из замка, а сам быстрым шагом исчезает в противоположной стороне. Эйрион задумчиво теребит языком пострадавший в драке зуб, все еще чувствуя во рту вкус крови. Брат… Интересно, все же, кто именно? Дейрон, если отцу хватило милосердия это позволить, должен был сейчас отсыпаться от скольких-там-дней, проведенных в тавернах и допроса, устроенного ему после. Эйгон? О, Эйрион бы с радостью посмотрел, как отец преподает маленькому засранцу “урок” — мальчишка был подобен сорной траве, пробивающейся без малейшего контроля. Поэтому он и приносит столько проблем, поэтому он и посмел прервать Эйриона, когда тот разбирался с рыцарем. Если бы не он… Эйрион находил исключительно несправедливым, что отец отказывался применять к младшим братьям те же стандарты, по которым растил старших своих сыновей. Дейрона наказывали много и часто, и Эйриону тоже доставалось время от времени, а эти… Эймон, предположительно, не имел за собой грехов, кроме своей бесполезности — его не интересовало ничего, кроме книг. Эйгон же якобы был “слишком маленьким”. Эйрион сплевывает под ноги, выходя на улицу. Теплый ночной воздух забирается под дублет, холодя голую кожу под чешуйками кольчуги. Маленький, как же. Просто отец видит в нем еще одну из своих дочерей, вот и жалеет. В этой семье нет настоящих мужчин, кроме него, Эйриона. Что ж, если отец решил переменить свой подход относительно воспитания некоторых членов этой семьи — Эйрион будет только за. Непонятно, однако, причем тут он сам?

*

*

*

Подойдя к двери, Эйрион улавливает звуки какой-то возни и голоса за ней. Голос, если быть точным — высокий, разбавленный нервным смехом голос Дейрона. Он что-то втолковывает отцу, попутно — судя по тому, что слова его становятся все отчетливей — отступая к выходу. Эйрион не удерживается от того, чтобы закатить глаза. Брат только и умеет в этой жизни, что бегать. Бегать от своих обязанностей, ответственности и последствий. Когда дверь распахивается прямо перед его носом, Эйрион не думает ни секунды, прежде чем действовать. Дейрон не успевает сделать и шага, прежде чем влететь в него, а после дело остается за малым. Эйриону ничего не стоит перехватить высокое, тонкое тело брата поперек груди и одним сильным движением вталкивает его обратно внутрь комнаты. Дейрон, явно этого не ожидавший (а может, слишком пьяный, чтобы удержаться на ногах), валится на пол на колени. Он вскрикивает, выругивается и, так и оставшись сидеть в этом положении, поднимает на Эйриона блестящий в полутьме фиолетовый взгляд. — Дорогой брат! Какая встреча. — Он одаривает Эйриона кривой улыбкой, которая становится еще кривее, когда он замечает хлыст в его руке. Осознание проскальзывает по его лицу, и он оборачивается на Мейкара. — Отец, ты же не серьезно… — Встань, Дейрон, — обрывает его Мейкар. — Ты будешь наказан. А Эйрион посмотрит. Может, хоть это сможет призвать вас к порядку. Эйрион ничего не может поделать с ухмылкой, растягивающей его губы. Вечер только что стал куда более интересным, особенно после оскорбительного представления кукольников и потасовки с бродячим рыцарем. — Дейрон. — Голос отца похож на низкое драконье рычание. Он делает шаг в их сторону — Дейрон тут же съёживается, прикрывая голову руками — но Мейкар только отбирает у Эйриона хлыст, тут же несколько раз постукивая им по ладони. — Я не собираюсь повторять. Дейрон не двигается с места, продолжая сжимать виски руками. Подумать только, а ведь когда-то давно это Эйрион смотрел на него снизу вверх. В детстве Дейрон всегда побеждал его во время тренировок с мечом, и почти всегда объезжал его в скачках. Всегда знал ответ на любой его вопрос, словно бы два года разницы в возрасте даровали Дейрону мудрость всех мейстеров Цитадели вместе взятых. Взрослея, Эйрион начал понимать, что половину Дейрон просто выдумывал или перевирал, но он хотя бы отвечал, в отличие от отца, которому вечно было не до того. Это Дейрон рассказал ему о драконах. Нашел однажды древнюю, пыльную книгу о драконьих богах Старой Валирии. Эйрион до сих пор помнил, как они сидели, укрывшись одним одеялом, и читали друг другу со страниц, испещренных гравюрами и маргиналиями, поминутно спотыкаясь о высокий слог и замирая от тихого восторга. Именно тогда Высокий Валирийский обрел для Эйриона настоящий смысл, настоящую силу. Когда он впервые прикоснулся к великому наследию своего рода и осознал, что именно они утратили. В прочем, годы шли, и постепенно Эйрион превзошел Дейрона во владении мечом, Эймон продемонстрировал гораздо более выдающиеся умственные способности, а драконы… Дейрон о них больше не говорил. А если и говорил, то только очень пьяным и в голосе его больше не было того восторга — только ненависть и страх. — Подними его, — доносится голос Мейкара. Эйрион еще никогда в жизни не чувствовал такого страстного желания подчиняться отцовскому приказу. Дейрон пытается вырваться, но Эйрион без труда вздергивает его на ноги и заламывает ему руки, плотно прижимая к себе. Терпкий запах вина, пота и дорожной пыли щекочет ноздри. Тепло чужого, извивающегося в хватке тела обжигает драконьим пламенем. — Не вертись, дорогой брат, — шепчет он Дейрону на самое ухо. — Не стоит расстраивать отца еще сильнее. — С каких же это пор тебя беспокоит душевное благосостояние отца? — Дейрон шипит похлеще змеи, и по-змеиному же выворачивает шею, чтобы заглянуть ему в глаза. За это, Эйрион почти разбивает его лицо, с силой впечатывая его в стол. С заломанными руками Дейрон может только повернуть голову так, чтобы основной удар пришелся на скулу, а не на нос. Жаль. Эйриону хотелось бы разбить этот нос, и эти красивые, вечно искривленные в иронично-печальной насмешке губы, украсить столешницу брызгами темной крови. Что ж, не в этот раз. — Держи его за плечи, — сухо бросает Мейкар. Эйрион обходит стол, отирая его углы бедром, словно большой белый кот, и давит успевшему приподняться на локтях Дейрону между лопаток, вынуждая снова упасть. Монотонное, почти безэмоциональное нетнетнетнетнет брата перекликается с бьющим в голове самого Эйриона дадададада. Он аккуратно разглаживает ткань рубашки под руками, очерчивая выдающиеся под ней кости позвонков. Мейкар одним рывком снимает со старшего сына штаны, обнажая нетронутую пока плоть. Эйрион тут же чувствует ноющий укол разочарования в сердце: в этой позиции он не может видеть всего. Он вообще почти ничего не видит, после того, как Дейрон утыкается лбом в поверхность стола, пряча лицо за спутанными волосами. До Эйриона доносится отчаянный шепот: — Отец, прошу тебЯ-А..! Мольба перерастает в крик. Дейрон вздрагивает всем телом, и Эйрион чувствует, как эта дрожь отдается в его руки. — Считай до двадцати. Вслух. Собьешься — начнем сначала. Ты понял? — Пожалуйста… — Ты понял меня? — Мейкар подкрепляет сотрясающий стены окрик еще одним ударом. Дейрон вскрикивает. — Да, сир! Два, это было два! — Эти не считаются, правда ведь? — Голос Эйриона едва просачивается из сдавленного восторгом горла. Двадцать — это так мало. Не жалей его, умоляю. Мейкар раздраженно отмахивается от него. — Пусть. Пусть. Всегда одни только “пусть”. Пусть пьет, пусть спит со шлюхами, пусть кричит во сне, пусть позорит семейное имя, пусть будет наследником Саммерхолла, пусть пусть пусть пусть. Дейрон отсчитывает “три” и “четыре” почти спокойно, хотя Эйриону даже с такой позиции видно, как сжимаются его ягодицы во время удара. Пятый, прилетевший ниже, вырывает стон перед цифрой. От шестого он снова кричит в голос и дергается так, что Эйриону приходится налечь всем весом, чтобы не дать брату сдвинуться. — Что такое, брат? Неужели больно? — притворно-нежно спрашивает он, впиваясь ногтями в плечи Дейрона, чувствуя перекатывающиеся под кожей напряженные мышцы. — Еще одно слово, Эйрион. — Он не успевает понять, в какой именно момент рука отца хватает его за воротник и сильно сдавливает, почти придушивая. — И вы поменяетесь местами. Мое терпение на ваши выходки иссякло. Молчи и смотри, что случается с теми, кто выводит меня из себя. Хватка на вороте исчезает так же быстро, как и появилась, и отец обрушивает новый, хлесткий удар на зад Дейрона. Восемь. Девять. Десять. — Один… Одиннадцать! Отец, я больше не выдержу! Двенадцать! Пожалуйста, пож-А-ах! Мольбы вызывают в Эйрионе смесь презрения и восторга, нежно сжимающего сердце и стекающего вниз, к животу и дальше. Еще не возбуждение, но что-то очень, очень близкое. Эйрион закусывает губу, на мгновение воображая, что это он, а не отец, держит в руке хлыст, и это его, а не отца, брат молит о пощаде. Боги ошиблись, сделав тебя старшим. Старшие братья должны помогать младшим, учить их, быть для них опорой и проводником. Я мог бы быть всем этим для тебя. Дейрон боялся и ненавидел драконов. Они являлись ему во снах — и он скрывался от них на дне бутылки. Но они все равно его находили, ведь Эйрион тоже был драконом. И Дейрон питал те же жгучие страх и ненависть к родной крови, и заразил этой ненавистью и братьев, и сестер, родичей, слуг, оруженосцев, гостей, наставников. Все ненавидели Эйриона за то, кем он был. За его величие, которого не могли понять. Четыре удара проходят мимо сознания Эйриона. Он приходит в себя только когда понимает, что в тишина в комнате затянулась. — Счет, Дейрон. Брат поднимает лицо от стола. Мокрое от пота и слез, оно кажется Эйриону самым прекрасным зрелищем в этом мире. Растерянные фиолетовые глаза находят его. — Шес… Эйрион едва заметно дергает головой и одними губами шепчет: “Семнадцать”. — Дейрон, счёт! Любая минута промедления на счету. Отец, кажется, вот-вот взорвется. Или сломает хлыст. Последнее было бы совсем не кстати, но Эйрион готов будет сходить на конюшню еще раз, лишь бы представление продолжалось. Хватит ли у тебя глупости довериться мне? Монстру, которого ты так ненавидишь? Даже упитый до едва вменяемого состояния, Дейрон никогда не упускал возможности напомнить Эйриону, что считает его чудовищем. Что он жесток и безумен, словно бы Эйрион хоть раз навредил ему, хоть раз осмелился бы задеть старшего брата чем-то, кроме слова. Но, нет, брат предпочитал верить россказням младших, а может, своим безумным снам — кто знает, какие страшные образы примеряло на Эйриона его пьяное подсознание? Прямо сейчас, однако, Дейрону хватило резона понять, что верить себе он не может. Или, возможно, ему просто очень хотелось думать, что ему осталось вытерпеть три удара, а не четыре. Так или иначе, ловушка, выставленная Эйрионом, с грохотом захлопнулась. — Семнадцать. На лице отца на секунду мелькает гротескная смесь гнева, разочарования и сожаления. За что ты его жалеешь, сам ведь все это затеял? Он заслужил многим больше нескольких десятков ударов, ты же и сам это знаешь. Несколько долгих ударов сердца Мейкар стоит неподвижно. Взгляд его оценивающе оглядывает наказанную плоть Дейрона (боги, как же Эйрион хочет взглянуть на это сам!). После чего он снова поднимает руку. — Заново, Дейрон. С одного. Эйриону часто доводилось видеть старшего брата в слезах. Ни лорд Саммерхолла, ни его сыновья вообще не считали нужным скрывать свои эмоции, но там, где у Мейкара и Эйриона горела огнем плавящая все вокруг ярость, у Дейрона лились только жалкие слезы. Поэтому не было ничего удивительного в том, что свист и хлест новых ударов накладывался на аккомпанемент из завывающих рыданий. О счете, разумеется, и речи не идет — очередное отцовское пусть. Но Эйрион все равно считает. Седьмой удар попадает Дейрону по спине — тот, вспомнив, что загнанному в угол зверю положено все же отбиваться, выскользнул из братской хватки и скатился со стола. Отец не успел удержать руку. — Семь Преисподних, я сказал тебе держать его! — Это сложнее, чем ты думаешь! — огрызается Эйрион и тут же стушевывается язык, не желая слышать от отца еще одну угрозу приложить хлыст и к нему. — Может, связать его? Мейкар взвешивает эту идею. Думает он достаточно долго, чтобы Дейрон, перемежаясь всхлипами и икотой, сумел тихо проскулить: — Пожалуйста, н-не надо. – Всхлип. — Я буду стоять смирно, отец, пожалуйста, я обещаю, не надо… Мейкар обрывает бесполезные мольбы, рывком поднимая Дейрона от стола за шкирку. Эйрион выпускает брата с неохотой, уже скучая по теплу горячного тела под ладонями. — Я не могу верить твоим обещаниям, Дейрон. Он толкает Дейрона на кровать, лицом вниз. Дейрон перекатывается на бок, прикрываясь руками, но более этого сбежать не пытается. Эйрион смотрит на него и думает о сломанных марионетках кукольников, разбросанных по шатру после того, как он показал им, чего стоит гнев дракона. Легкая улыбка снова бередит губы. — Используй ремень, отец. — Собственные слова звучат в ушах почти что мурчаще. — Заткнись, — сплевывает в ответ Мейкар, но Эйрион видит, как его рука находит пряжку с трехглавым драконом. Полоска кожи, правда, обвивается не вокруг щиколоток Дейрона, вместо этого ложась на запястья.

***

Эйрион без подсказок понимает, что от него требуется. Возбуждение наконец берет свое, когда он садится на кровать и зажимает ноги брата в железной хватке своих рук, царапая обнаженную кожу ногтями. Исчерченный двумя десятками налившихся темно-красным полос тощий зад встает прямо перед глазами и Эйриону хочется по-звериному зарычать, впитывая эту картину. Кровь стучит в ушах, и кровь же приливает к паху, и Эйриону кажется, что член его вот-вот взорвется без единого прикосновения. Но он держится, позволяет полам дублета прикрыть его от взгляда отца, и держится. Отцу, в прочем, все равно — он слишком увлечен наказанием старшего сына. Вернее, тем, чтобы оно поскорее кончилось: Эйрион видит это по медлительны, почти бессильным взмахам вооруженной хлыстом руки. На красном фоне новые полосы уже почти не заметны, но Дейрон — жалкий нытик— все равно воет и льет слезы от каждого удара. Все кончается так же быстро, как и началось. Эйрион краем глаза отмечает траекторию, по которой пролетел хлыст, прежде чем удариться о стену и черным росчерком упасть на пол. Хлопает дверь, закрываясь за отцом, по коридору проносятся гулкие шаги. Эйрион остается с Дейроном в полном одиночестве. Одна мокрая от пота ладонь, словно бы против воли, ослабляет хватку на щиколотке и медленно, дюйм за дюймом, скользит выше. Описывает возвышенность голени, проваливается в подколенную впадину, и снова поднимается, теперь уже на бедро. Дейрон тут же выныривает из омута своих безутешных рыданий, привставая на связанных руках. — Что ты… — Ты плачешь совсем как женщина, брат, — мурлычет Эйрион. В ту же секунду его пальцы сминают горячую кожу наказанных ягодиц, выворачивая, щипая, царапая, вызывая новый крик. — Только подумать, и это — наследник нашего отца? Наследник Саммерхолла? Боги воистину жестоки. Вторая рука отвешивает Дейрону звонкий шлепок, вырывая у того задушенный стон. Сердце Эйриона стучит где-то в горле. Пальцы снова тянут, давят, надеясь оставить синяки, следы, следы, там, где прошелся отец, а должен был он, он, Эйрион, только ему должно быть позволено касаться его так, видеть его таким. Сломанным, разбитым, распутным в своей боли, изнывающем от огня, пляшущего на коже, кричащего в объятьях пламени. — От тебя было бы гораздо больше пользы, родись ты девочкой. — Рука пробирается между влажных от пота бедер, находя мягкую, податливую плоть. Член брата никак не откликается на прикосновение, и Эйрион душит в себе обиду. Это пока. Это только начало.— Не к тому брату я приходил в покои. — Эйрион тихо смеется, подтягиваясь и склоняясь над самым ухом Дейрона. — Кто же знал, что настоящее драконье сокровище лежало совсем в другой стороне. Эйрион не ждет ответа. Тело под ним напряжено, руку больно сжимают сведенные бедра, костяшки связанных рук побелели от сочащейся от Дейрона злости. Но Эйрион знает, что он не ответит. Не ударит. Он не может сопротивляться его воле, как не сопротивлялся отцовской. Он знает свое место. Звук ровного голоса, доносящегося от склонённой головы, сравним с пощечиной. — Ты — животное, Эйрион. — Шепот отдается в ушах набатом. Тело под его словно бы холодеет. — Питающийся умирающими жертвами падальщик. Мне жаль тебя. — Впервые за вечер, спустя столько слез и криков, горечь в голосе Дейрона звучит не жалко, а просто… искренне. — Мне правда жаль. Прости, что не смог спасти тебя, мой милый брат. Руки Дейрона подкашиваются, он падает на одеяла и больше не шевелится. Не сопротивляется. Остается лежать, открытый и недвижимый. Доступный — только руку протяни, и ничто в мире тебя уже не остановит. Но Эйриона уже нет ни на расстоянии руки, ни в постели, ни в этой проклятой комнате, ни — после долгой пробежки по петляющим коридорам — в самом замке.

*

*

*